# Луна не смотрит на проигравших

Тамара Лисицына

В стае оборотней есть только одна незавидная роль - омега. Это я. Была я.До той ночи, когда альфа чужой стаи нашел меня в лесу - израненную, злую и давшую ему пощечину прежде, чем поняла, кто он такой. Лидер клана Черной Луны. Самый опасный оборотень на трех территориях. Мужчина, которому никто не осмеливается перечить.Он мог убить меня за дерзость. Вместо этого он смотрел три секунды и сказал: «Ты не омега».Я не знаю, что он во мне увидел. Я не знаю, что значит его метка, которую он поставил прежде, чем я успела возразить. Я знаю только, что моя прежняя стая хочет меня назад - любой ценой. И что он встает между мной и ними с видом человека, у которого нет привычки проигрывать.Я всю жизнь проигрывала. Рядом с ним я, кажется, забываю, как это делается.

## Глава 1. Запах крови и дерзости

Я бежала уже три часа, когда поняла, что больше не могу.

Не потому что устала. Омеги не имеют права уставать, это первое, что вбивают с детства, вбивают руками и словами, пока не перестаешь замечать разницу. Дело было в правой ноге, которая почти не слушалась. Острый сук разодрал бедро до кости, и каждый шаг превращался в отдельный маленький ад. Кровь давно перестала быть горячей. Она просто текла, липкая, темная, оставляя след на мху, который любой охотник прочитал бы как открытую книгу.

Лес вокруг пах чужим. Это была территория клана Черной Луны, я пересекла границу минут сорок назад и либо не заметила, либо мне было уже все равно. Скорее второе. Когда тебя выбрасывают из собственной стаи с переломанными ребрами и напутствием умереть где-нибудь подальше, выбор территорий как-то перестает волновать. Мир перестает делиться на свое и чужое. Остается только следующий шаг, и еще один, и еще, пока ноги не откажут вовсе.

Я считала шаги первый час. На втором сбилась. На третьем перестала считать что бы то ни было, кроме дыхания.

Мысли приходили обрывками, не по порядку, как будто кто-то тасовал колоду и бросал карты наугад. Кухня Серебряного Дуба, пар над котлом, чужие голоса за спиной, которые обсуждают меня так, будто мебель не слышит и не понимает. Холодный пол казармы, на котором я спала первые пять лет после того, как умерла бабка, взявшая меня к себе, потому что больше некому было. Взгляд Готта, скользящий по мне и мимо меня одним движением, как будто между нами не было ничего общего с самого начала, ни клана, ни крови, ни единого дня, прожитого под одной крышей. Я никогда не понимала, откуда это ощущение, что альфа смотрит на меня с особенной, личной неприязнью, а не просто с обычным омежьим равнодушием. Теперь, наверное, было уже поздно спрашивать.

Три недели назад я стояла у Старой переправы с корзиной белья и увидела то, чего видеть не должна была. С той самой ночи мир начал сжиматься вокруг меня, как петля, и вот я здесь, в чужом лесу, истекаю кровью и почему-то испытываю нечто подозрительно похожее на облегчение. Петля наконец затянулась. Больше нечего бояться того, что случится завтра, потому что завтра, кажется, не будет.

Я споткнулась о корень и упала. Просто рухнула лицом вперед в прелую листву и несколько секунд лежала, слушая, как земля пахнет грибами и прошлогодней осенью. В голове было удивительно тихо. Никакого страха, видимо, его ресурс тоже заканчивается, как и все остальное. Я подумала, что умирать оказалось проще, чем я представляла. Просто лежишь. Просто перестаешь двигаться, и мир сам решает, что с тобой делать дальше.

— Интересная позиция для ведения переговоров.

Голос пришел сверху. Низкий, с ленцой, будто хозяину было немного скучно смотреть, как кто-то умирает в его лесу, и он от скуки решил хотя бы прокомментировать происходящее.

Я не стала торопиться подниматься. Перевернулась на спину, убрала листья с лица и посмотрела вверх. Мужчина стоял в двух метрах. Не сидел на корточках, не наклонялся, именно стоял, со скрещенными руками, как будто у него было все время мира и наблюдать за подыхающей омегой было вполне нормальным способом провести вечер.

Высокий. Темные волосы, чуть влажные, то ли пот, то ли роса. Глаза в полумраке казались почти черными, но я знала: в темноте у нас у всех глаза светятся. Его будут светиться серебром. Такие глаза бывают только у одного.

Альфа.

Чужой альфа, на чужой территории, смотрящий на меня с выражением человека, который еще не решил, стоит ли утруждаться.

Я встала. Это потребовало больше усилий, чем хотелось бы признавать, земля качнулась подо мной дважды, прежде чем согласилась остаться на месте, но я встала, распрямилась и посмотрела ему в глаза, чего омеги не делают никогда. Это одно из правил, которые мне почему-то никогда не давались, сколько бы раз меня за него ни наказывали.

— Убирайся с моей земли, — сказал он. Не грубо. Хуже, равнодушно. Как будто выпроваживал курицу из огорода.

— Ваша земля началась сорок минут назад, — ответила я. — Если бы вы хотели, чтобы я не заходила, следовало поставить табличку.

Он посмотрел на меня. Долго. Я ждала ярости, насмешки, приказа, чего угодно. Вместо этого в уголке его рта появилось что-то похожее на интерес. Совсем небольшое, едва заметное, но там.

— Ты умираешь, — сказал он наконец.

— Я знаю. Это мое личное дело.

— На моей земле.

— Я постараюсь умереть аккуратно. Не засорю.

Он сделал шаг вперед. Я не отступила, не из храбрости, просто нога наконец решила объявить полный бойкот, и я почти качнулась, но успела схватиться за ветку ближайшего дерева. Рука оказалась напротив его лица. Ладонью. С размаха.

Звук пощечины в ночном лесу прозвучал неожиданно громко. Птица где-то над нами сорвалась с ветки и ушла в темноту.

Я поняла, что сделала, примерно через полсекунды после того, как это произошло. Рука сама, просто рефлекс, просто привычка защищаться, когда кто-то слишком близко подходит без предупреждения. Но рефлекс не то объяснение, которое принимают, когда ты ударила альфу чужого клана.

Он не двигался. Голова слегка повернулась от удара, совсем чуть-чуть, он был намного сильнее, чем мог показать мой жалкий замах. На щеке наливалось красное пятно. Его глаза медленно переместились обратно на меня.

Три секунды он просто смотрел.

Три секунды, за которые я успела попрощаться с жизнью раза четыре, и на четвертый почти пожалела, что все закончится так скучно, посреди чужого леса, за пощечину, которую даже не успела осознать до конца.

— Ты не омега, — сказал он.

Это было последнее, что я ожидала услышать.

— Что?

— Омега не смотрит альфе в глаза. Омега не отвечает дерзостью. Омега не бьет. — Он говорил ровно, почти задумчиво, как будто зачитывал список, составленный заранее и много раз проверенный. — Кто ты?

— Никто, — сказала я, потому что это была правда, самая честная правда, какую я знала о себе. — Меня зовут Майя, и я была омегой стаи Серебряного Дуба до сегодняшнего вечера. Потом они решили, что я им больше не нужна.

— И все же ты стоишь и разговариваешь со мной после того, как ударила меня. — Он снова смотрел с этим непонятным интересом, который меня почему-то пугал больше, чем злость. — Почему ты не боишься?

— Боюсь, — призналась я. — Просто страх у меня так выглядит.

Что-то изменилось в его лице. Почти незаметно, едва дрогнул угол рта, едва сдвинулись брови. Он протянул руку, и прежде чем я успела дернуться, его пальцы сомкнулись на моем запястье, не больно, но абсолютно неотвратимо. Как захлопнувшийся капкан.

— Я Дарен Коул, — сказал он. — Альфа клана Черной Луны.

Я знала это имя. Его знали все оборотни на трех территориях. Его называли тихо и с таким выражением, с каким называют вещи, которых лучше не касаться, разве что издалека и с осторожностью.

— Я знаю, кто вы, — сказала я.

— Тогда ты понимаешь, что ударить меня, это не просто грубость. Это приговор.

— Понимаю.

— И все равно стоишь.

— Колени уже не очень слушаются, — призналась я, — но да.

— Ты могла солгать, — сказал он вдруг. — Сказать, что тебя вынудили, что рука дрогнула сама, попросить прощения. Многие так делают. Это работает чаще, чем ты думаешь.

— Могла, — согласилась я. — Но вы бы это тоже почувствовали, разве нет? Ложь пахнет иначе.

— Пахнет, — подтвердил он, и что-то дрогнуло в его лице, отдаленно похожее на уважение. — Немногие это знают заранее и все равно не лгут.

— У меня было двадцать два года, чтобы понять: правда причиняет меньше боли, чем ложь, которую потом раскрывают. Долго, зато один раз.

Он смотрел на меня так, будто пересчитывал что-то внутри собственной головы, сверял с тем, что видел, и цифры никак не хотели сходиться привычным образом.

Он отпустил запястье. Сунул руку в карман куртки, достал что-то маленькое и бросил мне. Я поймала на автомате, флакон, стеклянный, с темной жидкостью внутри, тяжелее, чем казался на вид.

— Целительный концентрат. Выпей. До рассвета доживешь.

— Зачем? — спросила я, потому что этот вопрос был важнее, чем спасибо, и я хотела знать ответ прежде, чем говорить хоть что-то еще.

Он уже разворачивался уходить.

— Потому что интересно посмотреть, что ты будешь делать дальше.

И ушел в темноту, беззвучно, как будто лес был продолжением его самого и просто расступался, а потом снова смыкался за спиной. А я осталась стоять с флаконом в руке, с ногой, которая горела огнем, и с очень нехорошим предчувствием, что дальше может оказаться куда сложнее, чем просто выжить.

Я открыла флакон и выпила. Горько, как хвоя и полынь, с металлическим привкусом на самом дне. Тепло разлилось по груди почти мгновенно, добралось до ноги, и боль отступила на шаг, не исчезла совсем, но стала терпимой, как будто кто-то приглушил звук.

Я постояла, привыкая к тому, что тело снова соглашается меня носить. А потом сделала то, что делала тысячу раз и еще ни разу не получила ответа.

Закрыла глаза и позвала.

Не словами, у этого нет слов. Так зовут внутрь себя, туда, где у каждого оборотня спит вторая половина, и обычно достаточно просто захотеть, и она поднимается навстречу, и мир переворачивается, и ты уже на четырех лапах. Мне рассказывали, как это бывает. Дети в стае обращались лет с шести, играючи, катались друг на друге по двору, а я смотрела на них через забор кухни и повторяла про себя: ну давай, ну пожалуйста, ну хоть один раз.

Внутри было тихо.

Не пусто, вот что самое обидное. Я чувствовала ее. Всегда чувствовала, как чувствуешь человека за стеной: вот он прошел, вот сел, вот дышит, а стена глухая, и дверей в ней нет. Она была там. Она просто не выходила.

Сейчас, в чужом лесу, с ногой, которую только что склеили чужим зельем, я позвала еще раз, потому что на четырех лапах ушла бы отсюда за час, а на двух буду ковылять до рассвета.

Стена не дрогнула.

— Ладно, — сказала я вслух, просто чтобы услышать хоть чей-нибудь голос. — Как обычно.

И пошла на двух.

Через три шага я поняла, что он все еще где-то здесь. Не видела, не слышала, чувствовала. Как чувствуешь взгляд в спину, только острее, будто кожа сама знает, куда смотреть.

Наблюдает.

Я подняла голову к луне, она висела над лесом крупная, холодная, равнодушная ко всему происходящему внизу, и подумала, что, может быть, проигравшие потому и проигрывают, что привыкают не ждать ничего хорошего. Что если однажды перестать привыкать, что-то может измениться. А может, и нет. Я слишком устала, чтобы решить, во что верить сегодня ночью.

Я сделала еще шаг. И еще. Дом Серебряного Дуба остался где-то позади, в темноте, и впервые за много лет я шла не от кого-то, а просто вперед, в неизвестность, которая пахла чужой землей и обещала неизвестно что.

Лес здесь был старше, чем в Серебряном Дубе, деревья толще, тени гуще, и я поймала себя на мысли, что даже страх звучит здесь иначе, тише, будто сама земля не позволяет ему разрастись. Я не знала, что мне делать с этим ощущением. Всю жизнь меня учили, что чужая территория опаснее собственной, а собственная давно перестала быть моей, если вообще когда-то была. Может быть, опасность вообще не в земле. Может быть, она всегда была только в людях, которые на этой земле стояли.

Я потрогала рукой бедро. Кровь запеклась, рана стягивалась, боль отступила настолько, что я почти забыла, как всего час назад лежала лицом в листве и прощалась с миром. Флакон в кармане, брошенный чужой рукой из чистого любопытства, спас мне жизнь надежнее, чем любая молитва, в которую я давно перестала верить.

А потом сзади хрустнула ветка, и чья-то рука схватила меня за плечо.

Не его рука. Другой запах. Запах Серебряного Дуба.

Они пришли за мной.

## Глава 2. Метка

Их было четверо.

Кейн, первый боец стаи, тот самый, который полчаса назад выбрасывал меня за периметр с такой же легкостью, с какой выбрасывают мусор. Рядом с ним трое молодых, которых я знала по именам, но которые никогда не смотрели на меня как на живого человека. Омега, это что-то среднее между прислугой и мебелью. Мебель не запоминают по именам, ее просто передвигают туда, где она сейчас нужна.

— Вот ты где, — сказал Кейн с такой интонацией, которая означала, что он уже спланировал, что будет дальше, и планы ему нравились. — Удрала далеко. Молодец.

— Я не удирала, — ответила я. — Я ушла. Это разные вещи.

— Ты нарушила клятву стаи.

— Стая меня выбросила.

— Это был тест. — Он улыбнулся, и от этой улыбки у меня заледенел желудок, потому что за ней ничего не стояло. Абсолютно ничего, ни тепла, ни даже настоящей злости, только расчет. — Альфа хотел проверить, достаточно ли у тебя духу вернуться. Ты провалила.

Это была ложь, я знала это так же точно, как знала, что луна светит не ради меня. Никаких тестов не было. Альфа Серебряного Дуба хотел от меня одного: чтобы я исчезла. Потому что три недели назад я видела то, что не должна была видеть, и с тех пор превратилась из неудобной омеги в настоящую проблему, которую проще закопать, чем решить.

— Ладно, — сказала я. — Значит, провалила.

Кейн снова шагнул вперед.

— Тогда пойдем обратно. Там решим, что с тобой делать.

— Нет.

Одно слово. Короткое, тихое, но все четверо остановились, не из-за меня. Из-за того, что появилось за моей спиной. Я почувствовала его раньше, чем они. Тепло. Тяжесть. Присутствие, которое давило на все вокруг, как будто у воздуха внезапно появился вес, и этот вес был направлен именно сюда.

Дарен Коул вышел из темноты с такой же ленивой неторопливостью, с которой, наверное, делал все на свете. Встал рядом со мной, не вплотную, в полуметре, но это не имело значения. Пространство между нами уже принадлежало ему, и все это чувствовали.

Я стояла между двумя силами и впервые за много лет чувствовала не страх, а нечто похожее на изумление. Всю жизнь меня передавали из рук в руки, как вещь, о судьбе которой договариваются без ее участия. Сейчас двое мужчин спорили обо мне так, будто вопрос был решен заранее, и все же что-то в этом споре ощущалось иначе, чем обычно. Дарен не спрашивал у Кейна разрешения. Он просто стоял здесь, и одного его присутствия хватало, чтобы расстановка сил во дворе изменилась необратимо.

Кейн изменился в лице.

— Это наша омега, — сказал он, и в голосе появилась осторожность, которой там не было секунду назад. — Мы пришли забрать свое.

— Она на моей земле, — ответил Дарен. Не повысил голос. Зачем повышать, когда само присутствие уже говорит все что нужно. — Значит, не ваша.

— У нас клановые права...

— У вас нет здесь никаких прав. — Теперь в голосе появилось что-то холодное, и это была не угроза, угрозы делают слабые. Это было просто сообщение о том, как обстоит реальность. — Уходите. Или объясняйте вашему альфе, почему я пришел к нему с вопросами о нарушении границы.

Кейн смотрел долгую секунду, на Дарена, потом на меня, потом снова на Дарена. Что-то просчитывал. Пришел к выводу, который мне не понравился.

— Мы вернемся, — сказал он мне. Только мне. — Ты это знаешь.

И они ушли, растворились между деревьями так же тихо, как появились, оставив после себя только запах хвои и что-то кислое, что я всю жизнь принимала за запах дома.

Я выдохнула так, что услышала собственный выдох. Руки дрожали, замечаешь это всегда после, когда уже незачем держаться.

— Они вернутся, — сказал Дарен. Не вопрос, не предупреждение, просто факт, произнесенный тем же ровным тоном, каким он говорил все остальное.

— Да, — согласилась я.

— Почему они хотят тебя назад, если выгнали?

Я повернулась к нему. Он стоял все так же, руки в карманах, взгляд ровный, выражение абсолютного спокойствия человека, которому не нужно притворяться, потому что притворство ему просто ни к чему.

— Я видела, как их альфа убил нейтрального гонца три недели назад, — сказала я. — Без предупреждения, без причины, которую он удосужился бы объяснить. Просто убил. Я была там случайно. Они не знали, что я видела, пока я не сделала глупость и не рассказала их бета-самке. Думала, она поможет.

— Что случилось с бета-самкой?

— Она пришла к альфе с моим рассказом через час. — Я пожала плечом, хотя плечо болело от каждого движения. — Живое свидетельство всегда опаснее мертвого, пока оно не под контролем. Меня решили убрать аккуратно. Переломанные ребра, выброс в лес ночью, все выглядит как несчастный случай.

Дарен молчал несколько секунд, и в этом молчании было что-то тяжелое, как будто он взвешивал каждое мое слово отдельно.

Ночной ветер шевелил кроны над нами, и где-то в глубине леса ухнула сова, равнодушная к тому, что творится внизу, среди волков и их счетов друг к другу. Я стояла и ждала, привычно готовясь к любому исходу, потому что готовность ко всему была единственной защитой, которую мне когда-либо позволяли иметь.

— Тебе нужно убежище, — сказал он наконец.

— Я не прошу убежища.

— Знаю. Ты бы скорее упала замертво в мох, чем попросила. — В его голосе не было насмешки, скорее что-то похожее на констатацию факта, которую он счел интересной. — Я предлагаю сам. Это другое.

— Зачем?

— Потому что убитый нейтральный гонец, это моя проблема тоже. Гонец шел ко мне.

Я ощутила, как все внутри остановилось на секунду, будто кто-то на мгновение выключил звук леса вокруг.

— Вы знали его.

— Он нес мне информацию о переговорах с севером. Три недели я ждал вестей. — Дарен посмотрел в сторону, куда ушли люди Серебряного Дуба. — Теперь я знаю, почему их не было.

Пауза. Он снова посмотрел на меня, пристально, как будто что-то решал, взвешивал вариант, который сам себе еще не до конца объяснил.

— Ты войдешь в мой клан как свидетель. Под моей защитой. Они не смогут тебя забрать.

— Я не могу войти в ваш клан. Я выброшенная омега без...

— Ты войдешь под моей меткой, — перебил он, и что-то в его тоне изменилось. Стало тише. Определеннее. — Это не обсуждается с кланом. Это мое решение.

Метка альфы. Я знала, что это значит. Каждый оборотень знает. Это не просто защита, это заявление. Это нить, которая связывает, которую нельзя отрезать просто так, которая меняет что-то в самой сути существа, которого касается, навсегда, без права передумать.

— Вы не можете поставить метку незнакомому человеку, — сказала я. — Это...

— Необратимо? — Он смотрел на меня без извинений, спокойно, как будто произносил самую обычную вещь на свете. — Да.

— Тогда почему вы это предлагаете?

Долгая пауза. Он не торопился, это я уже поняла. Дарен Коул никогда не торопился. Он двигался с такой уверенностью человека, который точно знает, что мир подождет его столько, сколько потребуется.

— Потому что ты ударила меня, — сказал он наконец, — и не умерла от страха. И потому что омеги так не делают, а значит, ты что-то другое. Мне интересно что.

Это была, наверное, самая странная причина для метки в истории оборотней, и все же в ней было что-то настолько честное, что я не нашлась, что на это ответить сразу.

— Я не даю согласия, — сказала я.

— Ты его не дашь, — согласился он. — Поэтому я спрашиваю. Если ты скажешь нет, я отведу тебя к границе и обеспечу безопасный коридор. Дальше сама.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Где-то в темноте двигались четверо из Серебряного Дуба, уходили сейчас, но Кейн не соврал. Они вернутся. С подкреплением. С разрешением делать то, что не успели сделать сегодня ночью.

— Что значит ваша метка? — спросила я. — Конкретно. Что именно изменится?

— Ты будешь чувствовать меня на расстоянии. Знать, жив ли я. Я буду знать то же самое о тебе. Другие оборотни учуют метку и не тронут. — Пауза. — И еще, это действительно необратимо. Метка остается, даже если кто-то из нас умрет.

Я проглотила это. Попыталась понять, что чувствую, страх? Облегчение? Что-то еще, чему я не знала названия, потому что никогда не стояла так близко к чему-то настоящему?

Я подумала о Серебряном Дубе, о доме, который никогда не был мне домом, о стае, для которой я была удобной ровно до тех пор, пока не стала неудобной. Здесь, посреди чужого леса, чужой альфа предлагал мне то, чего я не могла даже толком представить, связь без права передумать, без права уйти, зато и без права быть выброшенной на очередной сук в очередном лесу. Может быть, это тоже было своего рода клеткой. Но клетка, которую выбираешь сама, ощущалась совсем иначе, чем та, в которую бросают силой.

— Хорошо, — сказала я.

Он не улыбнулся. Только чуть кивнул, как будто другого ответа и не ждал, как будто уже знал его прежде, чем я успела произнести вслух.

Его рука коснулась моей шеи, там, где шея переходит в плечо. Тепло от ладони было неожиданно человеческим. Он наклонился, и я почувствовала дыхание у виска, прежде чем боль, острая, как укус, как ожог, как удар тока, прошла сквозь меня с ног до головы.

А потом боль ушла. Осталось тепло.

И совершенно новое ощущение, как будто где-то в груди появилась нить, уходящая в темноту рядом. Ровная. Устойчивая. Живая. Как будто у меня внутри включили второе сердце, и оно билось не в моем ритме, а в чужом, но почему-то от этого не было страшно.

Я подняла глаза на Дарена. Он смотрел на меня с выражением, которое я еще не умела читать.

— Теперь идем, — сказал он. — У меня в клане будут вопросы.

Это прозвучало как мягкое предупреждение. Я вспомнила, что у него есть стая. Что у стаи есть свое мнение. Что альфа, приведший домой помеченную незнакомую омегу с чужой территории, это не то, чего ждут спокойно, что бы он ни решил в одиночку среди ночного леса.

— Много вопросов? — спросила я.

— Достаточно, — ответил он, и в его голосе мне послышалось что-то похожее на веселье. Едва-едва. — Особенно от одного человека.

Дорога шла в гору, и я поймала себя на том, что снова считаю шаги, только теперь не для того, чтобы не сойти с ума, а просто по привычке.

— Что бывает, когда альфа приводит домой чужого? — спросила я.

— Обычно ничего не бывает, потому что альфы так не делают.

— А если все-таки делают?

— Тогда собирается Совет трех территорий, и кто-нибудь обязательно вспоминает регламент. — Он говорил ровно, глядя вперед. — Валуны, шесть старейшин, костер и очень много слов. Я был там четыре раза. Все четыре раза мне было скучно ровно до того момента, когда становилось опасно.

— Совет уже собирается? Из-за меня?

— Из-за гонца. Ты просто окажешься в середине.

Я обдумала это. Раньше я никогда не оказывалась в середине чего бы то ни было. Омега находится с краю по определению, там, где ее удобно не замечать и легко переставить.

— И что я должна буду там делать?

— Стоять и говорить правду. — Пауза. — Ты, кажется, единственная в этой истории, кто умеет.

— А если Совет решит, что я имущество Серебряного Дуба?

Он остановился. Повернул голову. Луна вышла из-за облака, и глаза у него на секунду блеснули серебром, как я и думала еще там, в листве.

— Тогда мы будем разговаривать с Советом дальше, — сказал он. — Я не отдаю то, что взял под метку. Это единственное правило, которое у меня по-настоящему есть.

Мы пошли дальше, и я поняла, что впервые в жизни кто-то сказал обо мне не отдам, и что от этих двух слов мне почему-то страшнее, чем от всего Серебряного Дуба вместе взятого.

Мы пошли рядом, не касаясь друг друга, но я все время ощущала ту новую нить внутри, тонкую, теплую, тянущуюся куда-то вглубь его самого. Деревья расступались перед нами так, будто узнавали своего альфу, а вместе с ним, кажется, готовы были признать и меня, хотя бы на эту одну ночь. Впереди, за поворотом тропы, уже виднелся свет, и я не знала, чего бояться больше: людей Серебряного Дуба, которые обязательно вернутся, или дома, в который мне предстояло войти чужой и остаться, возможно, навсегда.

И почему-то именно это прозвучало как самое серьезное предупреждение из всех.

## Глава 3. Клан Черной Луны

Поместье Черной Луны я представляла себе иначе.

Не знаю, чего ожидала, серые камни, цепи, факелы на стенах, вороны на воротах? Что-нибудь в духе клана, которым пугают детей трех территорий. Вместо этого, большой деревянный дом в два этажа, теплый свет в окнах, запах еды и хвои, и несколько человек на крыльце, которые молча смотрели, как мы подходим.

Смотрели на меня.

Я насчитала семерых на крыльце и еще нескольких в окнах, тени за занавесками, которые не спешили показываться, но и не отводили глаз. Клан большой, судя по количеству огней в окнах, гораздо больше, чем я представляла себе, слушая рассказы о Черной Луне у себя в Серебряном Дубе. Там ее называли логовом чудовищ, местом, куда сдают неугодных и откуда не возвращаются. Сейчас, глядя на теплый свет и слыша запах хлеба из открытой форточки, я впервые подумала, что, может быть, истории, которые рассказывают о чужих домах, говорят больше о рассказчиках, чем о самом доме.

Дарен шел чуть впереди, не потому что торопился, а потому что это, кажется, было его обычным способом существовать в пространстве: всегда на полшага впереди всего, что происходит вокруг. Я держалась рядом и сосредоточенно делала вид, что мне не холодно, нога не болит и семеро незнакомых оборотней, смотрящих на меня с разными степенями подозрения, меня совершенно не интересуют.

Получалось, наверное, не очень. Босые ноги были в грязи по щиколотку, рукав держался на одной нитке, а под меткой на шее до сих пор пульсировало теплом, как будто там поселился маленький уголек.

— Это кто? — спросил один из стоявших на крыльце. Молодой, светловолосый, с руками в карманах джинсов и взглядом человека, который привык задавать неудобные вопросы и получать на них ответы. — Нет, серьезно. Это кто, Дарен?

— Это Майя, — ответил Дарен, поднимаясь на крыльцо. — Она остается.

— Она остается. Прекрасно. Замечательно. — Светловолосый спустился со ступеньки и обошел меня по кругу с таким видом, как будто я была экспонатом на выставке. Я позволила себе роскошь не двигаться и смотреть прямо перед собой. — Метка Черной Луны на чужой омеге, которую наш альфа притащил из леса в два ночи. Это абсолютно нормально. Почему я вообще удивляюсь.

— Лукас, — сказал Дарен. Просто имя, никакого тона.

— Нет, нет, я просто разговариваю сам с собой, продолжай. — Лукас остановился передо мной. Голубые глаза, острые скулы, улыбка человека, который знает, что он красивее большинства, и пользуется этим знанием с удовольствием. — Привет. Я Лукас. Бета-первый клана. Это значит, что именно я буду отвечать на вопросы, которые неизбежно поступят от соседних стай после того, что ты видишь на своем плече.

— Привет, — сказала я.

— Это все? Просто привет?

— А что вы ожидали?

— Не знаю. Объяснений. Извинений. Слез, хотя нет, слез не надо. — Он скрестил руки. — Откуда ты?

— Серебряный Дуб.

— Омега.

— Бывшая.

— Бывшая. — Он попробовал слово на вкус, как будто оно ему не понравилось. — Это интересная формулировка для человека, у которого нет своей территории, нет клана и есть чужая метка на шее. Что ты такого сделала, что Дарен решил тебя подобрать?

Я посмотрела на Дарена. Он стоял у двери с таким видом, как будто разговор его не касался, хотя мы оба знали, что он слышит каждое слово, и, кажется, находил происходящее в меру забавным.

— Дала ему пощечину, — сказала я.

Лукас моргнул.

Кто-то из стоявших позади него издал звук, который мог быть попыткой подавить смех.

— Ты дала пощечину Дарену Коулу, — повторил Лукас медленно, как будто проверял, правильно ли расслышал. — И он тебя пометил.

— Логика у него своя, — согласилась я.

Лукас повернулся к Дарену.

— Я хочу протокол на эту женщину. Официальный. Подписанный. С печатью.

— Лукас.

— Это для истории, Дарен. Потомки должны знать.

Дарен открыл дверь и посмотрел на меня.

— Иди внутрь. Рана на ноге нуждается в нормальной обработке.

Я прошла мимо Лукаса, который смотрел на меня с выражением человека, еще не решившего, опасность я или развлечение. Мне кажется, он склонялся ко второму, и это тоже было своего рода предупреждением, потому что развлечения в этой стае, судя по всему, любили обсуждать долго и вслух.

Внутри оказалось тепло. Дом жил, звуки из разных комнат, запах готовой еды, чья-то музыка с верхнего этажа. Живые люди, живой клан. Я так давно не жила в настоящей стае, что просто стояла несколько секунд в прихожей и дышала, будто пыталась запомнить каждый звук на случай, если завтра все это окажется сном.

— Сюда, — сказала женщина, появившаяся из боковой двери. Невысокая, темноволосая, с тем конкретным взглядом, который бывает у людей, привыкших принимать быстрые решения и не тратить времени на вопросы, ответ на которые и так очевиден. — Я Рина. Занимаюсь здесь всем, что связано с кровью и травмами. Сядь.

Я села на стул у стены. Рина присела на корточки, осмотрела ногу без лишних слов, только однажды коротко сказала что-то неразборчивое, судя по тону, непечатное.

— Кто это сделал? — спросила она.

— Сук в лесу.

— Ты упала на сук.

— Меня туда немного помогли, — сказала я после паузы.

Рина подняла взгляд. Что-то в ее лице изменилось, не жалость, нет. Что-то другое. Понимание, может быть. Или узнавание, как будто она уже видела такие ноги и такие истории раньше, слишком много раз, чтобы удивляться.

— Серебряный Дуб, — сказала она. Не спросила.

— Да.

— Альфа Готт. — Короткая пауза, пока она обрабатывала рану, пальцы двигались быстро и точно. — Я слышала про него.

— Хорошее?

— Нет.

Мы немного помолчали. Руки у нее были легкими, профессионально, без лишнего прикосновения, ровно столько, сколько нужно, ни каплей больше.

— Ты знаешь, что значит метка Дарена? — спросила Рина тихо, не поднимая глаз от работы.

— В общих чертах.

— Он никогда никого не метил. — Она запнулась, будто сама удивлялась тому, что говорит вслух. — Ни разу. За тринадцать лет его альфинства, ни разу.

Это осело где-то внизу живота тяжелым холодным камнем.

— Я не просила, — сказала я.

— Я знаю. Это и странно.

Рина закончила с ногой, выпрямилась и смотрела на меня несколько секунд с таким видом, как будто что-то еще хотела добавить и не была уверена, стоит ли.

— В клане будут те, кому это не понравится, — сказала она наконец. — Ты должна это знать. Не потому что ты плохая. Потому что ты чужая, и это его решение, и людям всегда нужно время привыкнуть к тому, чего они не понимают.

— А вы? — спросила я.

— Я пока присматриваюсь, — честно ответила Рина. И в этой честности было что-то, что мне понравилось куда больше, чем любое заверение в расположении, которое ничего бы не стоило.

Уже у двери она обернулась.

— У тебя редкая манера держаться, — сказала она вдруг, будто сама удивилась собственным словам. — Прямо, даже когда больно. Такое не выучишь в одну ночь.

Я не нашлась, что на это ответить, и вопрос, кто научил меня этому, если не я сама, повис в комнате нерешенным, один из десятка таких же, что копились во мне с самой ночи в лесу.

Она ушла. Я осталась сидеть, прислонившись к стене, и слушала дом. Тепло. Запах хвои и дерева и чьей-то еды с кухни. Нить в груди, та самая, которой не было несколько часов назад, тихо пульсировала куда-то в направлении верхнего этажа. Ровно. Спокойно. Как сердцебиение рядом.

Я закрыла глаза.

Впервые за очень долгое время я не чувствовала, что нужно немедленно бежать.

Это было странно. Непривычно. Почти пугающе, потому что тело, которое двадцать лет держалось наготове, не сразу поверило, что бежать сейчас некуда и не от кого.

За дверью раздались шаги, четкие, знакомые. Дарен.

— Тебя разместят в комнате на первом этаже, — сказал он от порога. — Замок рабочий. Изнутри.

— Это намек?

— Это информация. — Короткая пауза. — Завтра утром мне нужно все, что ты помнишь о гибели гонца. Детали. Место. Время. Все, что видела.

— Хорошо.

— Майя.

Я подняла взгляд.

Он стоял в дверях, большой, темный, с выражением лица, которое я все еще не умела читать. Но что-то в нем изменилось, едва-едва, тень изменения, которую я, может быть, придумала. Или нет.

— Ты сказала, что всю жизнь проигрывала, — произнес он медленно.

— Сказала.

— Омеги думают, что проигрывают, потому что у них нет силы. — Пауза. — Ты не проигрываешь из-за отсутствия силы.

— Тогда почему?

Он помолчал секунду дольше обычного, как будто подбирал слова с той же осторожностью, с какой Рина подбирала повязку к ране.

— Потому что тебя окружали люди, которые были заинтересованы в том, чтобы ты проигрывала. Это разные вещи.

Он ушел.

Я долго смотрела на пустой дверной проем, и нить в груди была теплой, и я думала о том, что человек, который говорит такие вещи чужому существу, которое дало ему пощечину в ночном лесу, это либо редкостный манипулятор, либо нечто, с чем я совершенно не умею обращаться.

И не знала, что хуже.

Через полчаса в дверном проеме появился Лукас с миской в руках.

— Мясо с кашей, — сказал он, ставя миску на табурет. — Не отравлено. Проверял лично, съел половину.

— Спасибо.

— Не благодари, я пришел не за этим. — Он сел на подоконник, спиной к темному саду, и принялся рассматривать меня уже без той светской любезности, которую изображал на крыльце. — Я хочу, чтобы ты понимала одну вещь. Я не против тебя. Я против того, как это сделано.

— Метка.

— Метка. — Он покрутил пальцем в воздухе. — Дарен решает один и быстро. Обычно он прав, это его самое раздражающее качество. Но двенадцать лет назад мы взяли под защиту семью с востока. Четыре человека: женщина, старик, двое детей. Их гнали, они попросили, мы приняли. Красиво звучит, правда?

— И?

— И через месяц за ними пришли, и мы потеряли шестерых. Шестерых за четверых, вот такая арифметика милосердия. — Он смотрел в пол. — Я тогда был мальчишкой на подхвате и держал факел, пока копали. С тех пор я задаю неудобные вопросы. Кто-то же должен, иначе их не задает никто, а потом все удивляются.

Я подумала и кивнула.

— Тогда задавайте.

— Уже задал. — Он поднялся. — Ты ответила на все и ни разу не соврала, я слушал не ушами. Это ничего не меняет, но это я тоже занесу в протокол.

У двери он обернулся.

— Ешь кашу. И запри дверь на замок. Я не шучу.

За стеной кто-то тихо смеялся, звук доносился с кухни вместе с запахом свежего хлеба, и я поймала себя на том, что улыбаюсь в ответ, хотя никто меня не видел и повода вроде бы не было. Двадцать два года я привыкла улыбаться только тогда, когда этого требовали обстоятельства, аккуратно, ровно настолько, чтобы никого не разозлить и не привлечь лишнего внимания. Здесь, в чужой комнате с работающим изнутри замком, впервые за долгое время мне никто не был должен ни улыбки, ни объяснений.

Кто-то принес мне одеяло и чашку чего-то горячего с травами, я не запомнила кто, потому что глаза слипались быстрее, чем я успевала благодарить. Комната на первом этаже оказалась маленькой, чистой, с окном, выходящим в сад. Я легла поверх покрывала, не раздеваясь, слишком уставшая, чтобы разбираться с застежками, и провалилась в сон почти сразу, глубокий, без сновидений, первый настоящий сон за три недели.

Под утро, когда дом затих окончательно, меня разбудил звук, тихий, осторожный. Шаги под окном. Один человек. Потом второй.

Запах Серебряного Дуба.

Я лежала неподвижно, слушая, как колотится сердце, и считала удары, потому что считать было единственным, что помогало не поддаваться панике. Один. Два. Три. Шаги под окном замерли, потом сдвинулись дальше вдоль стены, осторожные, тренированные, шаги людей, которые знают, что такое подкрадываться незаметно. Я вспомнила слова Дарена про замок изнутри и подумала, что, возможно, он предвидел именно это, а не просто был вежлив.

Они уже здесь.

## Глава 4. Гости на рассвете

Первое правило омеги: если слышишь чужие шаги ночью, притворись, что тебя нет.

Я лежала в темноте и слушала. Двое. Один под окном, второй у угла дома, стоит, дышит, ждет. Запах Серебряного Дуба тянуло сквозь щель под рамой, знакомый до тошноты: хвоя, мокрая шерсть и что-то кислое, что я всю жизнь считала запахом дома, пока не оказалось, что это запах страха. Моего собственного, застарелого, въевшегося в кожу глубже, чем я хотела признавать.

Притворись, что тебя нет. Я делала это двадцать лет, и у меня отлично получалось.

Я села на кровати и нащупала ботинки.

Не в этот раз.

Нить в груди дрогнула раньше, чем я успела встать, дернулась, натянулась, и я скорее почувствовала, чем услышала, как где-то наверху, через два этажа, проснулся Дарен. Вот, значит, как это работает. Я еще не решила, что делать, а он уже знал, что со мной что-то не так. Удобно. И совершенно возмутительно, потому что теперь мне придется объяснять, зачем я вообще сидела на кровати в темноте вместо того, чтобы спать.

Я стояла посреди комнаты, ботинок в одной руке, и слушала, как собственное сердце колотится где-то в горле. Часть меня, старая, вымуштрованная часть, требовала лечь обратно, закрыть глаза и ждать утра, будто ничего не происходит. Другая часть, новая, незнакомая, та, что появилась вместе с меткой на шее, толкала к двери. Я послушалась второй, и это само по себе было маленьким чудом, которого я не заметила бы, если бы кто-то не сказал мне несколько часов назад, что я умею проигрывать не потому, что слабая.

Дальше все произошло быстро и почти без моего участия. Под окном коротко хрустнуло, кто-то выдохнул со всхлипом, и голос Лукаса, бодрый, злой, ни капли не сонный, произнес из темноты:

— Так. Ну и кто у нас тут гуляет по чужому двору в четыре утра?

Второй гость рванул к лесу. Судя по звуку, метров через тридцать он встретился с чем-то большим, тяжелым и очень недовольным, потому что звук был такой, как будто дерево уронили на другое дерево.

Когда я вышла на крыльцо, босиком, в чужой рубахе до колен, которую вчера выдала Рина, во дворе уже горели два фонаря. Лукас сидел на корточках над парнем, скрученным и прижатым лицом в траву. Второго тащил из темноты Дарен, просто волок за шкирку, как мешок, и по лицу его было понятно, что мешку сегодня не повезло.

Пойманного я узнала сразу.

— Финн, — сказала я.

Парень дернулся. Молодой, младше меня года на три, один из тех троих, что приходили с Кейном в лес. В стае он был никем, как и я: шестерка на побегушках, вечно голодный, вечно виноватый. Таких Готт использовал для грязной работы, потому что их не жалко, а если что-то пойдет не так, никто не станет разбираться, куда пропал очередной незаметный мальчишка.

— Знакомы? — спросил Лукас, не ослабляя хватки.

— Он таскал мне объедки с кухни, когда мне было четырнадцать и меня наказали голодом за разбитую миску. — Я спустилась с крыльца. Трава была ледяная. — Втихаря. Его бы выпороли, если б заметили.

— Трогательно, — сказал Лукас. — А сегодня он пришел под твое окно с веревкой и мешком. Дружба, сложная штука.

Рина уже спускалась с крыльца, на ходу затягивая пояс халата, и в руках у нее была сумка с пузырьками, которую она, кажется, хватала первой при любом шуме во дворе, не задавая вопросов, что случилось на этот раз. За ней, зевая и почесывая затылок, вышли еще двое из клана, кто-то держал факел, кто-то просто стоял в дверях, оценивая обстановку тем особым взглядом, каким смотрят люди, привыкшие, что тревога посреди ночи, это обычное дело в доме, где живет альфа Черной Луны.

Финна подняли и усадили спиной к колодцу. Второй, старше, шире, с перебитым носом, молчал так профессионально, что Дарен даже не стал тратить на него время: его увели в сарай. А Финн молчать не умел. Финн трясся, смотрел на меня, на Дарена, на метку у меня на шее, и глаза у него становились все больше, как будто он только сейчас начал понимать, во что ввязался.

— Говори, — сказал Дарен. Негромко. Он вообще все делал негромко, и именно поэтому его слушались.

И Финн заговорил.

Готт объявил стае, что меня похитил клан Черной Луны. Что метка, насильственная, что я имущество стаи и что Совет трех территорий, который соберется через две недели по делу пропавшего гонца, должен получить меня обратно живой или удобной. Последние два слова Финн выговорил шепотом и сжался, как будто его сейчас ударят.

— Удобной, — повторил Лукас. — Это как?

— Это когда живая, но говорит то, что велели, — сказала я. Голос у меня был ровный. Я сама удивилась, какой ровный. — Или не говорит вообще. После некоторых травм люди не говорят.

Финн закивал так, что чуть не стукнулся затылком о колодец.

— Он спешит, — зачастил он. — Альфа спешит, злой, как никогда не был. Из-за Совета. Говорит, если омега доживет до Совета и раскроет пасть... — он осекся, покосившись на меня, — простите... если ты доживешь и расскажешь про ту ночь, то ему конец, потому что гонец... гонец же был не...

И тут его сломало.

Я не знаю, как это описать правильно. Слово застряло у него в горле, буквально, физически. Лицо посерело, глаза выкатились, он схватился за собственное горло обеими руками и начал заваливаться набок, хрипя, и изо рта у него пошла пена с запахом полыни и чего-то железного, темного, неправильного. Рина оказалась рядом через секунду, она, оказывается, все это время стояла на крыльце, разжала ему зубы, влила что-то из флакона, перевернула набок.

Хрип перешел в тяжелое, рваное дыхание. Финн был жив. Финн был без сознания, и Рина, подняв на Дарена глаза, сказала одно слово, от которого во дворе стало тише, чем ночью:

— Кровная.

— Уверена?

— Я видела такое один раз в жизни. Двадцать лет назад. — Она вытерла руки о передник медленно, как будто они у нее дрожали и она это скрывала. — Клятва крови на всю стаю, Дарен. Запрещенная всеми законами трех территорий еще до нашего рождения. Тот, кто пробует сказать запретное, задыхается. Если бы я не успела, он бы умер. Мальчик даже не знал, что она на нем стоит.

Финна перенесли в дом, Дарен распорядился коротко, без объяснений, и никто не переспросил, хотя по лицам было видно: не всем понравилось, что вражеского лазутчика несут под крышу, а не бросают в сарай ко второму. Я поймала пару взглядов, тяжелых, оценивающих, адресованных не Финну, а мне. Чужая омега появилась этой ночью, и вот уже во дворе кровная магия, ночные лазутчики и альфа, который отменяет привычные порядки. Я умела читать такие взгляды. Я выросла под ними.

Второго держали в сарае, привязанным к столбу, и он смотрел в стену с таким выражением, будто нас в этом сарае не было вовсе.

— Имя, — сказал Дарен.

Молчание.

— Он не скажет, — сказала я. — Это Ход. Он у Готта десять лет и не разговаривает вообще ни с кем, даже со своими. За это его и держат.

Ход медленно перевел на меня глаза. Что-то в них дрогнуло, когда он понял, кто именно за него объясняет.

— Здравствуй, Ход, — сказала я. — Я девять лет мыла пол в казарме, где ты спишь. В четвертой доске слева от твоей койки выломан сучок, ты кладешь туда табак. Я не сказала никому ни разу.

Он моргнул. Это было все, что я получила, и этого хватило: Дарен рядом со мной чуть заметно сдвинулся, и я поняла, что он тоже увидел.

— Рина, — позвал он через плечо. — Посмотри и этого.

Рина вошла, взяла Хода за подбородок без всякой нежности, оттянула ему нижнее веко, потом заглянула в рот. Отпустила. Вытерла пальцы.

— Та же, — сказала она. — Только старше. Года три, может, четыре.

— Значит, клятва не на мальчишке. Клятва на стае.

— На всей стае, — подтвердила Рина. — Двести человек, Дарен. Двести человек ходят с чужой рукой на горле и понятия об этом не имеют.

Ход слушал. Он не мог произнести ни слова, я видела это по тому, как ходили желваки, и впервые в жизни мне стало жалко человека, который час назад пришел за мной с мешком.

— Он таскал тебе объедки, — сказал Дарен, заметив, что я смотрю Финну вслед. Это не было вопросом, но я все равно кивнула. — Тогда пусть отлежится. Долги надо платить, даже маленькие. Особенно маленькие, по ним видно человека.

Лукас присвистнул и посмотрел на меня.

— А на тебе?..

— Нет, — сказала Рина раньше, чем я успела испугаться по-настоящему. — Ее из стаи выбросили. Изгнание рвет все стайные привязки, и клятву тоже. Поэтому она и может говорить. — Пауза. — Поэтому ее и надо было убить в ту же ночь, а не выбрасывать. Готт сделал ошибку. Первую за много лет.

Все посмотрели на меня. Я стояла босиком на ледяной траве, в чужой рубахе, и до меня медленно, толчками, доходило: я не просто неудобный свидетель. Я, единственный рот на трех территориях, который физически способен произнести правду про ту ночь.

Двор постепенно наполнялся людьми, разбуженными шумом, кто-то стоял в дверях в накинутой куртке поверх ночной рубашки, кто-то держал фонарь высоко над головой, и в свете этих фонарей я впервые почувствовала себя не жертвой обстоятельств, а чем-то вроде оружия, которое случайно оказалось заряжено и теперь всем интересно, в какую сторону оно выстрелит.

— Так, — сказал Лукас в наступившей тишине. — Я это скажу вслух, раз все стесняются. Если через две недели она встанет перед Советом и заговорит, Готту конец. Проблема: перед Советом не может стоять омега без стаи. Слово изгнанной, пыль. Регламент, чтоб его.

— Она не без стаи, — сказал Дарен.

— Метка, это защита, а не членство, ты сам знаешь разницу. Совет знает ее еще лучше. — Лукас глянул на меня почти виновато. — Чтобы ее слово весило, она должна быть принята кланом. По-настоящему, по обряду. А обряд, это полнолуние, общий гон, и волчица, которая выходит к стае и которую стая видит. Без этого никак, хоть ты альфа, хоть кто.

Стало тихо. Очень тихо. Потому что все смотрели на меня, а я смотрела в землю, и в животе у меня медленно собирался ледяной комок, потому что я уже знала, что скажу дальше, и знала, как это прозвучит.

— В чем дело? — спросил Дарен.

Я подняла голову. В конце концов, он видел, как я подыхала в лесу. Хуже уже было.

— Я не обращаюсь, — сказала я. — Никогда. Моя волчица молчит с детства. В Серебряном Дубе меня за это и держали в омегах, оборотень без зверя, недоразумение, полукровка, как угодно. Я чувствую ее, где-то там, глубоко, как будто за стеной. Но она не выходит. Ни в полнолуние, ни в опасности, ни разу за двадцать два года.

Я ждала чего угодно: разочарования, жалости, того особенного взгляда, которым на меня смотрели всю жизнь. Лукас открыл рот. Рина сделала шаг вперед, и лицо у нее было странное, напряженное, как у человека, который что-то вспомнил и это что-то ему очень не нравится.

Но первым заговорил Дарен.

— Полнолуние через три дня, — сказал он спокойно, как будто я сообщила прогноз погоды. — Значит, у нас три дня.

— Ты не услышал. Она молчит. Всегда молчала.

— Я услышал. — Он подошел ближе. Фонарь качался, и тень от него ходила по двору. — В лесу ты сказала: я всю жизнь проигрывала. Помнишь, что я ответил? Тебя окружали люди, заинтересованные в том, чтобы ты проигрывала. — Он кивнул на мою шею, туда, где под воротом рубахи начинался тонкий белый шрам, о котором я никогда никому не рассказывала, потому что не помнила, откуда он. — Волчица не молчит, Майя. Ее научили молчать. Это разные вещи.

Рина шумно втянула воздух.

— Дарен. Ты тоже это видишь?

— Со второго дня, — сказал он. — Просто ждал, когда она позволит рассмотреть.

Я стояла между ними, переводя взгляд с одного на другую, и нить в груди звенела, как натянутая, и где-то очень глубоко, за стеной, которую я двадцать лет считала собой, что-то повернулось во сне.

И открыло один глаз.

## Глава 5. Полнолуние

Рина осматривала мой шрам утром, при дневном свете, в своей комнатке, пахнущей травами и спиртом. Долго. Молча. Водила пальцами вдоль тонкой белой линии у основания шеи, там, где шея переходит в спину, и молчание ее становилось все тяжелее с каждой секундой.

— Что ты помнишь про этот шрам? — спросила она наконец.

— Ничего. Он был всегда. В стае говорили, упала в детстве.

— Упала. — Рина обошла меня и села напротив. Лицо у нее было такое, какое бывает у целителей, когда они решают, сколько правды человек выдержит за один раз. — Майя. Это не след от падения. Это печать подавления. Ее ставят ножом и кровью, по старому обряду, который запрещен дольше, чем кровные клятвы. Она глушит зверя. Насовсем. Такую печать нельзя поставить взрослому, взрослый зверь порвет ее изнутри. Ее ставят детям. До шести лет, пока волчонок не окреп.

В комнате пахло травами. За окном кто-то колол дрова, ровные, спокойные удары. Обычное утро обычного мира, в котором мне только что сказали, что меня искалечили раньше, чем я научилась читать.

— Зачем, — сказала я. Не спросила, просто выронила слово, как роняют то, что слишком тяжело держать.

— Вот это правильный вопрос. — Рина подалась вперед. — Потому что такую печать не ставят омегам, девочка. Ради омеги никто не станет рисковать головой, обряд карается смертью на всех трех территориях. Такую печать ставят тем, кого боятся. Тем, чей зверь, если вырастет, поменяет расклад сил. — Она помолчала. — Кто твоя мать, Майя?

— Ее звали Лия. Она умерла, когда мне было шесть. Лихорадка. Я ее почти не помню, помню руки и что она пела. Отца не знала вообще. В стае про нее не говорили. Совсем. Как будто ее не было.

Рина закрыла глаза. И я вдруг с ужасом увидела, что она, взрослая, спокойная, каменная Рина, которая вчера ночью спасала человека от кровной клятвы, не моргнув глазом, сейчас заплачет.

— Лия, — повторила она. — Господи. Двадцать три года.

— Ты ее знала?

— Ее здесь знали все, кому за сорок. — Рина встала, отошла к окну, к свету. — Лия выросла в этом доме, Майя. В клане Черной Луны. Сирота, воспитанница прежнего альфы, отца Дарена. Целительница, я у нее училась вот этим самым рукам. И она была белой волчицей. Единственной на трех территориях за последние сто лет.

Я сидела очень неподвижно. Как в лесу тогда, под взглядом. Только сейчас смотрел на меня не альфа, сейчас на меня смотрело мое собственное прошлое, у которого, оказывается, все это время было лицо.

— Белой, — повторила я.

— Это не масть, это дар. Лунная волчица. Старые законы писались, когда их еще рождалось по одной в поколение: белая волчица не принадлежит стае, она принадлежит луне. Ее слово на Совете весит само по себе, без альфы, без клана, без регламента. Ее нельзя объявить имуществом. Ее нельзя не выслушать. — Рина обернулась. — Двадцать пять лет назад Готт сватался к ней. Настойчиво. Прежний альфа отказал: Лия его не хотела. А через год началась граничная война, и когда пришло время мирного договора, Готт поставил условием залог, человека из нашего дома в его дом, старый обычай. И назвал ее.

— И ее отдали, — сказала я.

— Ее отдали. — Голос Рины стал ровным и мертвым. — Прежний альфа подписал. Дарену тогда было десять, он этого не решал, если ты успела подумать. Лия ушла в Серебряный Дуб, и первый год писала, а потом перестала, а потом пришла весть, что она умерла от лихорадки. И все. Про ребенка не было ни слова. Никогда. Ни в одном письме, ни в одной вести. Готт спрятал сам факт твоего существования, Майя. А когда стало ясно, в кого ты пойдешь, он заглушил твоего зверя, записал тебя в омеги и растил на побегушках. Дочь белой волчицы. Мебель, которую не запоминают по именам.

Я пыталась представить себе женщину, которая пела мне песни, которых я больше не помнила, женщину, чье лицо стерлось из памяти настолько, что я не могла бы узнать ее в толпе, если бы она вдруг оказалась жива и вошла в эту комнату. Двадцать два года я думала, что она умерла где-то далеко, в чужой стае, от обычной человеческой болезни, каких умирают тысячи. Оказалось, что ее смерть, если это вообще была смерть, значила для этого дома куда больше, чем я могла представить.

Дрова за окном все кололи и кололи. Я досчитала удары до двадцати, прежде чем смогла говорить.

— Почему он просто не убил меня?

— Потому что белая кровь, это лотерейный билет, который жалко сжечь. — В дверях стоял Дарен. Я не слышала, как он вошел, а может, он стоял там давно. — Если бы дар в тебе проснулся под его контролем, сломленный, приученный к ошейнику, он получил бы голос на Совете, который перевешивает любые союзы. Ты была его запасной ставкой, Майя. Все эти годы. А три недели назад ты увидела то, что не должна была, и из ставки превратилась в угрозу. — Он вошел, сел напротив меня, и глаза у него были темные и спокойные. — Теперь ты знаешь все, что знаем мы. Вопрос один: что ты будешь с этим делать?

Я посмотрела на свои руки. Руки как руки. Двадцать два года они мыли чужие полы, таскали чужие ведра и притворялись, что их нет.

— Печать можно снять? — спросила я.

— Она уже треснула, — сказала Рина. — В ту ночь, когда Дарен поставил метку. Метка альфы и печать подавления не уживаются, одна должна съесть другую. Поэтому ты и чувствуешь зверя впервые за двадцать лет. Она просыпается, девочка. Вопрос в том, успеет ли к полнолунию, и переживешь ли ты ее пробуждение на общем гоне, потому что зверь, спавший двадцать лет, выходит не котенком. Он выходит голодным.

— Есть способ помочь?

— Есть. — Рина глянула на Дарена. — Не отходить от нее эти три дня. Метка, мост. Чем крепче мост, тем мягче переход.

— Значит, не отойду, — сказал Дарен так буднично, как будто его попросили передать соль.

Я сидела еще долго после того, как Рина и Дарен вышли, оставив меня одну с чашкой остывшего травяного чая и целой жизнью, которую нужно было переписать заново. Мать, которую я не помнила, оказалась легендой. Отец, о котором я никогда не спрашивала, потому что даже не подозревала, что вопрос имеет смысл, оставался загадкой без единой зацепки. А я сама, двадцать два года считавшая себя ошибкой природы, недоделанной омегой без зверя, оказалась чем-то, что старые законы трех территорий боялись назвать вслух.

Три дня я провела как в странном, туго натянутом сне. Зверь ворочался во мне уже постоянно, я чувствовала ее под кожей, как второе сердце, которое билось не в такт первому. Обострились запахи: я вдруг стала слышать, что Лукас пахнет железом и яблоками, а Рина, полынью и молоком. По ночам снилась белая волчица, бегущая по снегу, и я не знала, мать это или я.

На второй день меня нашли на кухне.

Я чистила репу, потому что руки, которые двадцать два года что-нибудь чистили, не умели просто лежать на коленях, и потому что в чужом доме проще всего быть полезной, пока не разберешься, кем еще ты можешь тут быть. Нож двигался сам. Кожура падала в ведро длинными спиралями.

— Красиво режешь, — сказал мужской голос от двери.

Он стоял, привалившись плечом к косяку, широкий, седеющий у висков, с руками, о которые, судя по всему, много лет ломались чужие планы. Я видела его на крыльце в первую ночь. Он тогда не сказал ни слова, только смотрел так долго, что я запомнила.

— Марек, — представился он. — Старший на границе. Пятнадцать лет.

— Майя.

— Я знаю, кто ты. — Он подошел, взял с доски ломоть репы, съел. — Весь дом знает. Полдома радуется. Полдома считает дни.

— До чего?

— До того, как из-за тебя кого-нибудь похоронят. — Он говорил спокойно, без злобы, как человек, который давно перестал украшать свои мысли. — Я не против тебя, девочка. Я против арифметики. У Готта двести бойцов. У нас сорок два, и восемь из них дети, которым нельзя за ворота. Ты стоишь одного слова на Совете. Слово, это хорошо. Дети у нас тоже хорошие.

Я положила нож.

Год назад я бы опустила глаза и сказала, что меня можно отдать, чтобы никого не хоронили. Я знала эту фразу наизусть, я произносила ее много раз, и каждый раз она работала, и каждый раз после нее меня становилось немного меньше.

— У вас есть выбор, — сказала я. — Отдать меня и жить с этим. Или не отдать и жить с этим. Я не могу выбрать за вас, а торговаться за собственную шкуру не буду, мне это надоело примерно на третьем году жизни.

Марек жевал и смотрел.

— А сама ты чего хочешь?

Никто никогда не задавал мне этого вопроса. Ни разу за двадцать два года. Я поняла это в ту же секунду, как услышала, и на несколько ударов сердца в кухне стало очень тихо, только капало из рукомойника.

— Я хочу, чтобы человек, который убил гонца и заглушил моего зверя, встал перед Советом и услышал вслух, при всех, что он сделал, — сказала я. — Дальше пусть решают старшие. Но пусть услышит.

Он дожевал. Кивнул медленно, будто ставил галочку в списке, который вел у себя в голове много лет.

— Ладно, — сказал он. — Тогда я хотя бы буду знать, за что.

И ушел, забрав с доски еще один ломоть.

Рина, оказывается, все это время стояла у печи и очень старательно делала вид, что занята отваром.

— Марек не любит альф, — сказала она, не оборачиваясь. — Вообще. Ни одного за пятнадцать лет, включая двух своих. Если он спросил, чего ты хочешь, считай, что половина границы уже за тебя.

Дарен держал слово. Он был рядом, не навязчиво, не сторожем: просто всегда в пределах нити. Мы говорили, сначала о деле, о Совете, о Готте, потом незаметно обо всем остальном. Я узнала, что он стал альфой в двадцать, когда его отец не вернулся с северной границы. Что он ненавидит рыбу и скрывает это от клана, потому что альфа должен есть все. Что про Лию он помнил: десятилетним мальчишкой он таскался за ней по пятам, и она единственная из взрослых не гнала его. Когда я увидел тебя в лесу, сказал он на третий вечер, глядя в огонь, ты встала с разодранной ногой и посмотрела мне в глаза. Я тогда не понял, что меня ударило. Теперь понимаю. У нее был такой же взгляд.

— Поэтому метка? — спросила я. — Из-за нее?

— Нет. — Он повернул голову. — Метка, из-за тебя. Лия, это память. Ты, это... — он поискал слово и, кажется, впервые на моей памяти не нашел. — Это другое.

Из него был отвратительный поэт. Почему-то именно от этого у меня внутри стало горячо, теплее, чем от любого красивого признания, которое я могла бы придумать сама.

Полнолуние пришло ясное, звонкое, с небом, вымытым до черноты. Клан собирался на поляне за домом, четыре десятка человек, молча, по старшинству. Я стояла в круге, босая, в простой рубахе, и сорок пар глаз смотрели на меня, кто с любопытством, кто с сомнением, кто с открытым зачем она нам. Лукас подмигнул. Рина кивнула. Дарен встал напротив, в шаге, и сказал негромко, одному мне:

— Не борись с ней. Она не враг. Она, ты, которой двадцать лет не давали быть.

Луна поднялась над соснами.

И стена во мне рухнула.

Это было не больно, это было огромно. Как будто всю жизнь дышала через тростинку, и вдруг убрали тростинку, и весь воздух мира хлынул разом. Я слышала, как кричу, и крик посреди дороги превратился в другой звук. Кости пели. Кожа стала светом. А потом я стояла на четырех лапах на промерзшей земле, и мир был немыслимо огромным и подробным, тысяча запахов, тысяча звуков, и я была в нем быстрой, сильной и целой. Впервые. Целой.

Я опустила голову к лужице у корней и увидела отражение.

Белая. Снежно-белая, с серыми, как зимнее небо, глазами.

Поляна молчала. Сорок оборотней Черной Луны смотрели на белую волчицу, и я услышала, как кто-то из старших выдохнул одно слово, то ли молитву, то ли имя моей матери.

А потом рядом встал огромный черный волк, коснулся моего плеча плечом, нить в груди вспыхнула и стала широкой, как река, и мы побежали. Весь клан, одним телом, через лес, под полной луной, и луна висела над нами, крупная, холодная.

Неправда, что она равнодушная. Я всю жизнь ошибалась.

Она смотрела. Она ждала, когда я наконец встану с колен.

Бег с кланом оказался ни на что не похож. Я не думала ни о Готте, ни о Совете, ни о шраме на шее, вообще ни о чем, кроме земли под лапами, ветра в шерсти и десятков родных запахов вокруг, которые еще вчера были мне чужими. Черный волк держался рядом, не забегая вперед и не отставая, и когда мы наконец остановились на вершине холма, откуда были видны оба леса, Серебряного Дуба и Черной Луны, я подумала, что впервые в жизни нахожусь именно там, где должна быть.

На рассвете, когда мы вернулись, люди, усталые, притихшие, на воротах поместья сидел Лукас, который уходил с гона первым, и лицо у него было не насмешливое, а очень собранное.

— Двое на границе, — сказал он Дарену. — С белой тряпкой. Кейн. Говорит, переговоры. Говорит... — Лукас глянул на меня и договорил медленно: — Говорит, что у него послание лично для Майи. От Готта.

## Глава 6. Тубус из кабинета альфы

На переговоры с Кейном пошли втроем: Дарен, Лукас и я.

Точнее, Дарен сказал мы с Лукасом, я сказала и я, Дарен посмотрел на меня долгим взглядом альфы, привыкшего, что после такого взгляда разговор окончен, а я посмотрела в ответ. Ночь на четырех лапах что-то сдвинула во мне окончательно: я больше не умела опускать глаза. Совсем. Как отрезало, и я подозревала, что это уже насовсем, не только на сегодня.

— Послание адресовано мне, — сказала я. — Я его и выслушаю.

— Она пойдет, — вздохнул Лукас. — Дарен, ну правда. Ты видел ее вчера? Я видел. Спорить с этим я не нанимался.

Кейн ждал у пограничного камня, с белой тряпкой на палке, воткнутой в землю, и с таким лицом, как будто тряпка жгла ему руки. Второй, с перебитым носом, тот самый молчаливый, которого мы вернули им на другой же день, держался позади. Финна, кстати, Готт обратно не потребовал. Финн остался у нас: отлежался, отъелся и теперь ходил за Риной хвостом, поднося ей ступки. Изгнание рвет стайные привязки. Иногда это спасение.

Кейн увидел меня, и я заметила момент, когда он учуял. Ноздри дрогнули, лицо разом постарело. Запах белой волчицы не спрячешь, он теперь был со мной всегда, как дыхание.

— Значит, правда, — сказал он тихо.

— Послание, — сказала я.

Он вытащил из-за пазухи сложенный лист. Но не отдал, держал в руке и говорил поверх него, торопливо, как человек, который хочет успеть сказать свое, пока не начал говорить чужое:

— Готт предлагает сделку. Ты не приходишь на Совет, а он отзывает жалобу, признает метку и выплачивает Черной Луне виру за вторжение. Всем хорошо. Все живы. — Кейн сглотнул. — А если придешь... он велел передать тебе слово в слово. Спроси ее, готова ли она повторить путь матери. Лия тоже думала, что Черная Луна ее защитит. Спроси ее, кто подписал бумагу, по которой ее мать увезли ко мне. И пусть посмотрит на своего альфу, когда будет спрашивать.

Я взяла лист из его руки. Развернула. Там было одно, старое, пожелтевшее: копия мирного договора двадцатипятилетней давности. Пункт о залоге. Имя Лии. И подпись прежнего альфы Черной Луны, размашистая, с сильным нажимом.

Расчет был точный, ювелирный. Вбить клин ровно туда, где больнее: тебя предали здесь однажды, предадут и дважды. Твою мать отдали с этого самого двора. Не верь дому, который тебя приютил.

Я сложила лист. Посмотрела на Дарена. Он стоял неподвижно, и лицо у него было открытое и тяжелое, он не собирался ни оправдываться, ни перебивать. Он ждал моего вопроса. Любого.

— Передай Готту, — сказала я Кейну, — что он опоздал с этим письмом на неделю. Мне уже рассказали. Все, сами, до его подсказки. — Я шагнула к пограничному камню, и Кейн, первый боец Серебряного Дуба, человек, который выбрасывал меня из стаи, как мусор, отступил на полшага раньше, чем сам это заметил. — И еще передай. Я приду на Совет. Не как омега, не как имущество и не как чья-то ставка. Я приду как белая волчица, по праву луны, и я расскажу все, что видела у Старой переправы. А если он еще раз произнесет имя моей матери, я приду не только на Совет.

Кейн смотрел на меня несколько секунд. Потом, я не поверила глазам, коротко, почти незаметно наклонил голову. Не поклон. Признание.

— Я передам, — сказал он. И, уже разворачиваясь, добавил глухо, не оборачиваясь: — Объедки с кухни таскал не только Финн. Просто чтоб ты знала.

Они ушли. Мы стояли у камня втроем, и Лукас нарушил тишину первым, потому что Лукас всегда нарушал тишину первым:

— Я в нее верил с самого начала. Протокол это подтвердит.

— В протоколе написано, что ты требовал печать и подписи, — сказал Дарен.

— Это была другая форма веры.

Финна я нашла в травяной пристройке, где пахло сухой ромашкой и спиртом. Он толок что-то в ступке с сосредоточенностью человека, который боится остановиться, потому что, пока руки заняты, никто не спросит, зачем он тут вообще.

— Рина говорит, у тебя хорошая рука, — сказала я с порога.

Он вздрогнул, чуть не уронил ступку, поймал.

— Она говорит, что рука ровная, а голова дырявая, — ответил Финн. — Это она так хвалит, я уже понял.

Я села на табурет у стены. Он растирал корень дальше, но плечи у него были подняты, как у собаки, которая ждет пинка и делает вид, что не ждет.

— Ты хочешь спросить, зачем я пришел с веревкой и мешком, — сказал он наконец, не поднимая глаз.

— Нет. Я знаю зачем. Тебе велели.

— Я мог не пойти.

— Мог. — Я подумала. — И где бы ты сейчас был?

Он молчал долго. Потом сказал очень тихо:

— В сарае. Или в реке.

— Вот и я так думаю.

Пестик стукнул о край ступки и остановился.

— Майя. — Он поднял голову, и лицо у него было мокрое и злое одновременно, и злился он явно не на меня. — Я хочу сказать это на Совете. Про мешок, про веревку, про то, что нам говорили в казарме перед выходом. Я хочу встать и сказать при всех.

— Ты чуть не умер во дворе оттого, что попробовал только начать.

— Значит, во второй раз начну с середины.

Я смотрела на него и видела мальчишку, который в четырнадцать таскал мне хлеб под рубахой, зная, что за это его выпорют, и все равно таскал, потому что иначе не умел, и, судя по всему, не научился до сих пор.

— Не пробуй, — сказала Рина от двери. Она стояла там неизвестно сколько, с полотенцем через плечо, и голос у нее был ровный, каким она говорила самые страшные вещи. — Слышишь меня, мальчик? Не пробуй. Один раз я успела. Второй раз могу и не успеть. Кровная клятва не спрашивает, храбрый ты или нет. Она просто закрывает горло.

— А если я все равно попробую?

— Тогда я буду стоять рядом с флаконом, — сказала Рина. — Но я тебе этого не советовала, и на Совете так и скажу, что не советовала.

Она ушла за травами. Финн посмотрел на меня и вдруг улыбнулся, криво, как человек, который впервые за много лет решил что-то сам.

— Она сказала, что будет стоять рядом, — сказал он. — Это же значит да?

— Это значит да, — подтвердила я.

Вечером Дарен нашел меня на заднем дворе, где я сидела на поленнице и смотрела, как гаснет закат. Сел рядом. Положил на колени старую жестяную коробку.

— Отец подписал тот договор за десять лет до своей смерти, — сказал он без предисловий. — Война сожрала четверть клана. Готт требовал либо Лию, либо продолжение. Отец выбрал, и не простил себе до конца. Я это знаю, потому что разбирал его вещи, когда принял клан. — Он открыл коробку. Внутри лежали письма, перевязанные бечевкой. — Она писала ему первый год. Он сохранил все. Последнее, вот.

Я взяла верхний лист. Почерк был легкий, летящий, женский. Не вини себя, ты выбрал меньшую кровь, я бы выбрала так же. У меня будет ребенок, и это единственное, что теперь имеет значение. Если родится девочка и если во мне есть хоть капля того, что вы все во мне видели, однажды она найдет дорогу домой. Луна выведет. Она всегда выводит своих.

Буквы поплыли. Я сидела на поленнице клана Черной Луны, держала письмо матери, написанное за месяц до моего рождения, и дорога домой, о которой она писала, заняла двадцать два года, три часа бега через ночной лес и одну пощечину незнакомому альфе.

— Она знала, — сказала я, когда снова смогла говорить. — Про меня. И верила, что я вернусь сюда.

— Она была белой волчицей, — сказал Дарен. — Они видят дальше. — Он помолчал. — Совет через десять дней. Готт привезет лжесвидетелей, купленных старейшин и историю о похищении. У нас есть ты, кровная клятва на Финне, которую покажет Рина, и мое слово. Этого много. Но этого мало. Он двадцать лет строил себе имя. Слово против слова, он выстоит.

— Значит, нужен тубус.

Дарен повернул голову.

Я рассказала ему то, что не успела за всеми этими лунами и печатями: та ночь, Старая переправа, гонец, протянувший Готту кожаный тубус с северными печатями. Готт прочел бумаги при мне, он меня не видел, я сидела в ивняке над водой, омега, пустое место, невидимка. Прочел, убил гонца одним ударом, а тубус не сжег. Забрал. Я видела, как он прятал его под плащ, и я знала Готта: такие бумаги он не уничтожит. Такие бумаги, оружие, а Готт никогда не выбрасывал оружие. И я двадцать лет мыла полы в его доме. Я знала его кабинет лучше, чем он сам: третья доска от окна, под ковром, тайник, куда омеге заглядывать не положено, но кто же считает омегу, когда она с тряпкой.

— Нет, — сказал Дарен, когда я закончила.

— Я еще не предложила.

— Ты предложила с первого слова. Нет. Ты туда не пойдешь.

— Дарен. — Я развернулась к нему на поленнице. — Через десять дней он встанет перед Советом и соврет. Красиво, весомо, с двадцатью свидетелями. Бумаги из тубуса, это не про гонца. Он читал их при мне, я видела его лицо: он читал их как человек, которому в руки упало состояние. Он с кем-то торгуется этими бумагами, с севером, через голову всех трех территорий. Если мы положим их перед Советом, вопрос будет закрыт. Все вопросы будут закрыты.

— Или он поймает тебя в своем доме, и до Совета ты не доживешь. Я запрещаю.

Слово упало между нами тяжело, по-альфьи. Год назад, месяц назад, я бы согнулась. Я почувствовала сам механизм этого сгибания, отработанный двадцатью годами, и как он не сработал, как будто внутри что-то окончательно перегорело и больше не проводило ток.

— Ты можешь запретить бойцу клана, — сказала я тихо. — Мне еще никто не объяснил, кто я в этом клане. Гостья? Свидетель? Твоя? — Я подняла руку и коснулась метки на шее. — Эта штука работает в обе стороны, ты сам говорил. Я чувствую тебя на расстоянии. Я чувствую, что с тобой. Так вот, прямо сейчас ты не злишься. Ты боишься. За меня. Скажи это словами, и мы будем разговаривать, а не командовать.

Он молчал долго. Очень долго. Потом сказал, глухо, как будто каждое слово стоило крови:

— Я потерял отца, потому что он пошел на север один и никого не взял, чтобы никем не рисковать. Я похоронил его сапоги, тела не было. Если с тобой... — он оборвал. Начал снова: — Метка необратима, Майя. Я говорил тебе это в лесу. Я не говорил, что это значит для меня, если нить оборвется.

— Тогда пойдем вместе, — сказала я. — Не я одна. Не ты один. Вместе. Ты, я, Лукас. В ночь перед Советом, когда Готт со свитой уже выедет к Валунам. Дом будет пустой, тайник я найду с закрытыми глазами, граница, в получасе бега. Белая волчица и черный волк, Дарен. Пусть луна посмотрит на нас обоих.

Он смотрел на меня, долго, тяжело, и где-то на дне этой тяжести медленно, неохотно, как лед по весне, трещало и поддавалось.

— Лукас будет невыносим, — сказал он наконец. — Он теперь до конца жизни будет говорить я же предлагал вылазку с самого начала.

— Переживем.

— Мы выходим за два дня до Совета. Разведка, подходы, пути отхода, все по-моему. И если я скажу уходим, мы уходим, даже с пустыми руками. Это не запрет. Это условие.

— Принято, — сказала я.

Он кивнул. Потом, помолчав, добавил совсем другим голосом:

— Твоя. — Я не сразу поняла, что он вернулся к моему вопросу. Он смотрел прямо перед собой, на догоревший закат. — Ты спросила, кто ты в этом клане. Я услышал вопрос еще у камня. Ответ, с той ночи в лесу. Я просто ждал, когда его можно будет говорить вслух.

Нить в груди стала горячей и очень тихой, и я долго не могла подобрать слов в ответ, поэтому просто придвинулась ближе и прислонилась плечом к его плечу, и он не отстранился, а положил жестяную коробку рядом и обнял меня одной рукой, как будто это было самое обычное дело на свете.

Мы сидели так, пока не погас последний свет за хребтом.

Следующие восемь дней меня учили.

Марек гонял меня по осыпи под северной грядой и трижды за утро уложил лицом в камни, и когда я сказала, что он меня даже не бьет, ответил, что бить меня будут другие и не по правилам, а его дело уронить.

— Драться я тебя за восемь дней не научу, — сказал он, вздергивая меня на ноги одним движением, как поднимают ведро. — Я учу тебя падать, дышать и уходить.

— Уходить я умею. Я всю жизнь уходила.

— Ты убегала. Это разное. Убегают по прямой. — Он отряхнул ладони. — И еще. Ты все время глядишь на того, кто перед тобой. Гляди на то, что у него за спиной. Там всегда стоит второй.

Рина по вечерам заставляла меня вспоминать ту ночь у Старой переправы кусками, вразбивку, с конца, с середины, пока я не начала ненавидеть собственную память. На третий раз она объяснила зачем. Старейшины спрашивают не по порядку. Тот, кто заучил рассказ, сыплется на первом же вопросе не по порядку. Тот, кто помнит, не сыплется никогда.

Лукас писал свой протокол. На трех листах, с описью, кто что видел и при ком, и где-то на второй странице я поняла, что шутка про потомков перестала быть шуткой.

А с Дареном все эти восемь дней было сложнее всего, потому что мы оба вели себя так, будто ничего не изменилось, и оба знали, что это неправда. Нить в груди привыкла к нему и перестала быть новостью, зато научилась подробностям. Я знала, когда он не спит. Я знала, что он не спит почти никогда. На пятую ночь я проснулась оттого, что нить дернулась резко и коротко, как от боли, вышла в коридор, увидела свет под дверью его кабинета, постояла там с минуту и не постучала. Утром он ничего не сказал, только за завтраком подвинул мне свою миску, потому что там была рыба, а рыбу он не ест, и весь стол сделал вид, что не заметил.

На восьмой день к сумеркам вернулась разведка с южной тропы: обоз Серебряного Дуба грузят с вечера, Готт выходит к Валунам на рассвете. Значит, следующей ночью дом опустеет. Значит, выходить надо сейчас, чтобы отлежаться у границы днем и войти в темноте.

Мы стояли у ворот втроем, Лукас затягивал последний узел на свернутой веревке, Рина совала мне в карманы флаконы и дважды повторяла, какой из них с какой пробкой, а Финн держал фонарь и очень старательно смотрел в сторону.

И тогда с севера, из-за хребта, донесся вой.

Не нашего клана. И не Серебряного Дуба, тех я знала наизусть.

Чужой. Многоголосый. Далекий, но идущий ближе.

Лукас перестал улыбаться. Дарен медленно повернулся к северу, и лицо его стало таким, каким я видела его только раз, над мертвой хваткой кровной клятвы.

— Это еще кто? — спросила я.

— Север, — сказал он. — Бумаги из тубуса, Майя. Кажется, мы опоздали узнать, чем он торговал.

Вой повторился, ближе.

Готт продал кому-то дорогу через три территории. И покупатель шел ее забирать.

## Глава 7. Волки с севера

Вой шел с севера, и он не приближался. Он разворачивался.

Так не воет отряд, который бежит. Так воет отряд, который встал, развернулся цепью и обозначил себя, потому что хочет, чтобы его услышали и вышли навстречу. Я не знала этого раньше. Я поняла это животом, той частью себя, которая вышла из-за стены в полнолуние и с тех пор разбиралась в лесу лучше, чем я сама.

Лукас медленно снял с плеча свернутую веревку и положил ее на землю у ворот.

— Ну вот, — сказал он. — А я так готовился.

— Вылазка отменяется, — сказал Дарен.

— Через два дня Совет. — Я слышала собственный голос и не узнавала его, слишком ровный, слишком чужой. — Через два дня, Дарен. Другого раза не будет.

— Через два дня Совет. А через полчаса на моей границе будет чужая стая, которую я не звал, и если я в этот момент буду ковыряться в чужом кабинете, возвращаться мне станет некуда. — Он даже не повысил голос, просто повернулся к дому и коротко бросил в темноту двора: — Марек. Восемь человек. К Волчьему Зубу. Оружие на виду, руки пустые.

Из темноты отозвались раньше, чем он договорил. Дом за нашими спинами просыпался мгновенно и без суеты, будто все эти люди спали в одежде. Хлопали двери, кто-то гасил свет в окнах, кто-то уже бежал к сараям. Женщина с младенцем на руках прошла мимо меня к погребу спокойно, как ходят по воду, и я поняла, что для этого дома чужой вой ночью не новость, а работа, которую тут умеют делать.

Мне стало стыдно за свои два дня.

— Я иду, — сказала я.

— Идешь, — согласился Дарен, и это было так неожиданно, что я на секунду сбилась. — Ты пойдешь и будешь стоять слева от меня, молча. Мне нужно, чтобы они тебя увидели.

— Зачем?

— Затем, что я еще не знаю, зачем они пришли, — сказал он. — А ты умеешь слышать ложь. Стой и слушай.

Волчий Зуб оказался каменной грядой на северном краю наших земель, тремя длинными скалами, торчащими из леса, как обломанные клыки. Мы бежали туда сорок минут. Я бежала на четырех, и это все еще было ново настолько, что даже в такую ночь часть меня радовалась земле под лапами, ветру и запаху мокрого камня, и мне было немного совестно за эту радость.

Марек разводил своих еще на бегу, коротким взмахом руки, без единого слова: двоих под левую скалу, двоих в осыпь, остальных за собой. Я смотрела, как это делается, и понимала, что вижу пятнадцать лет работы, спрессованные в четыре жеста.

Он поднялся человеком рядом со мной, за камнем, и стал натягивать рубаху через голову.

— Слева от альфы, — сказал он мне вполголоса. — И не вздумай отвечать, даже если тебя спросят прямо. У северных есть манера обращаться к младшему, чтобы посмотреть, дернется ли старший.

— Дарен сказал то же самое.

— Дарен сказал, чтобы ты слушала ложь. Я говорю, чтобы ты стояла, где поставили. — Он затянул пояс. — Это не одно и то же. Первое ты умеешь. Второму придется учиться.

Я хотела огрызнуться и вдруг поняла, что он прав, и что за последние дни я слишком привыкла к тому, что мой голос теперь что-то весит.

— Хорошо, — сказала я.

Марек хмыкнул, и это, кажется, был первый одобрительный звук, который я от него услышала.

— Вот за это, — сказал он, — я и пошел.

Они ждали у среднего зуба.

Двенадцать. Они стояли людьми, не волками, и это само по себе было сообщением: волками встречают тех, с кем собираются драться. Высокие, широкие в кости, в шкурах поверх хорошего темного сукна, и от них тянуло холодом и морем, хотя до моря отсюда было три недели пути. У четверых на поясах висели короткие топоры. Остальные стояли с пустыми руками и от этого делались только страшнее.

Впереди стоял седой.

Ему было под шестьдесят, и он был из тех, кто в шестьдесят опаснее, чем в тридцать, потому что перестал тратить силы на лишнее. Шрам шел через левую бровь и уходил в волосы. Он смотрел, как мы выходим из леса и поднимаемся людьми, и лицо у него было почти доброжелательное.

— Дарен Коул, — сказал он. Говорил он чисто, только гласные тянул чуть длиннее, чем у нас. — Я знал твоего отца.

— Многие знали, — ответил Дарен. — Мало кто говорит об этом первым делом.

— Я говорю первым делом то, что важно. — Северянин чуть наклонил голову. — Ульв. Ледяной Разлом. Я привел двенадцать, потому что меньше двенадцати вы бы не восприняли всерьез, а больше двенадцати вы бы восприняли неправильно.

— Ты стоишь на моей земле.

— Стою, — согласился Ульв. — И у меня есть на это бумага.

Он не полез за пазуху сам. Он повел бровью, и парень справа от него, молодой, с обмороженными когда-то щеками, вынул из наплечной сумки свиток и подал его так осторожно, будто нес яйцо. Дарен взял. Развернул. Я стояла слева от него и молчала, как было велено, и через его плечо видела плотный лист, ровные строки на двух языках и внизу оттиск: дуб в круге. Печать Серебряного Дуба.

Готт писал коротко. Готт вообще всегда писал коротко, я видела его записки на кухне: сделать, к утру, не спрашивать.

Право зимнего прохода. От перевала Ледяного Разлома через земли Серебряного Дуба, Черной Луны и Каменного Брода, до южных ярмарок. Без пошлин. Без досмотра. На двадцать лет.

— Он продал тебе мою дорогу, — сказал Дарен.

— Он продал мне три дороги, — поправил Ульв. — Свою и еще две чужие. Я узнал, что две чужие, только когда мои люди дошли до вашего Зуба и уперлись в границу, которая ничего про меня не слышала.

— И ты решил прийти и рассказать мне об этом лично.

— Я решил прийти прежде, чем мои голодные придут сами и без меня. — Ульв сказал это без нажима, как говорят о погоде. — У нас третий год не идет соль. Южные ярмарки закрылись для севера, когда закрылись перевалы, а перевалы закрылись, потому что двадцать лет назад три ваши территории договорились нас не пускать. Вы, наверное, помните, зачем. Мы уже забыли. У нас в Разломе этой зимой умерли одиннадцать детей, альфа Черной Луны. Не в бою. От поноса и от того, что нечем было солить рыбу.

Пока он говорил, я делала то единственное, зачем меня сюда взяли: дышала и разбирала.

Двенадцать запахов. Холод, соль, старая кожа, дым от смолистых дров, каких у нас не жгут. Усталость почти у всех, ровная, застарелая, такая бывает у людей, которые давно едят меньше, чем работают. Страха мало, и весь он был не про нас: они боялись зимы.

От самого Ульва пахло старым железом и чем-то тяжелым, чему я потом научилась давать имя: ответственность за чужие рты. Лжи не было. Ни капли.

А потом я нашла тринадцатый оттенок и чуть не сбилась с дыхания.

Молодой, с обмороженными щеками, тот, что подавал свиток. От него шло что-то короткое и кислое, вспышками, ровно тогда, когда Ульв произносил слово договор. Он не лгал. Лгущий пахнет иначе, лживый запах гуще и как будто сладковатый. Этот пах тем, что бывает, когда человек знает продолжение фразы и очень не хочет, чтобы до него дошли.

Я запомнила. Стоять, где поставили, я уже почти научилась.

Ульв замолчал. Лукас за моей спиной очень тихо переступил с ноги на ногу.

— Допустим, — сказал Дарен. — Дальше.

— Дальше я заплатил. — Ульв поднял ладонь и стал загибать пальцы, как торговец. — Золотом. Солью, той, что у нас еще оставалась, потому что ему зачем-то нужна была именно наша. И людьми. Шесть моих бойцов ушли к нему на службу четыре года назад и служат до сих пор, и я не задаю вопросов, что они там делают, потому что боюсь ответа. Я заплатил за дорогу, которой нет. Теперь ты понимаешь, зачем я пришел.

— Хочешь, чтобы я признал бумагу.

— Хочу, чтобы хоть кто-нибудь на этих трех территориях сказал мне, кому предъявить счет, — ответил Ульв. — Я не безумец. Я не поведу Разлом на три клана. Я приведу его на один, если мне не оставят другого выхода, и мы оба знаем, на какой именно, потому что ваш общий сосед с дубом на печати всем тут поперек горла.

— Через два дня Совет трех территорий, — сказал Дарен. — На Валунах. Готт будет там.

Ульв смотрел на него долго.

— Я не имею права входить в ваш круг.

— Наблюдателем имеешь. По старому обычаю чужой вождь может стоять за кругом и говорить, когда ему дадут слово. Обычаем не пользовались лет сорок, но его никто не отменял, я проверял. — Дарен свернул свиток и, подумав секунду, протянул обратно. — Приходи. Приноси бумагу. И приноси все, что у тебя есть с его печатью, до последней расписки.

— А если Совет решит, что бумага пустая, и на этом закончит?

— Тогда я скажу Совету, что дорога через Черную Луну есть, — сказал Дарен. — Одна. С пошлиной, с досмотром и с моими людьми на ней. Не потому что я добрый. Потому что голодный сосед дороже воюющего.

Что-то дрогнуло в лице Ульва. Совсем немного, будто он услышал не то, к чему готовился всю дорогу.

— Твой отец сказал бы то же самое, — произнес он.

— Мой отец, — очень ровно сказал Дарен, — ушел на вашу границу тринадцать лет назад и не вернулся. Мы похоронили его сапоги. Так что не рассказывай мне, что сказал бы мой отец. Расскажи лучше, кто его встретил.

Тишина на гряде стала другой. Северяне за спиной Ульва не шевельнулись, но воздух между двумя отрядами загустел так, что я почувствовала его кожей.

Ульв ответил не сразу.

— На перевале в тот год командовал не я, — сказал он наконец. — Я был вторым. Тот, кто был первым, умер восемь лет назад, и я не стану говорить о нем плохо просто потому, что это удобно. Но одну вещь я тебе скажу, альфа, и запомни, что я сказал ее сам, до Совета и без выгоды. Твой отец шел к нам с открытыми руками. Мы его ждали. И ждали мы его не потому, что он нас предупредил, а потому что нас предупредил кто-то другой.

Нить в моей груди дернулась и стала горячей. Дарен не двинулся. Совсем. Только костяшки на свернутом свитке побелели, и я поняла, что он держит себя так же, как держал в лесу, когда я его ударила: целиком, до последнего мускула.

— Имя, — сказал он.

— У меня нет имени. У меня есть бумаги. Я привезу их на Валуны. — Ульв поднял руку, останавливая то, что могло сказаться дальше. — Не сегодня, Дарен Коул. Сегодня ночь, у меня двенадцать человек, у тебя девять, и никто из нас не хочет объяснять утром, с чего началось. Через два дня будет круг, старейшины и свидетели. Там я открою сумку.

Марек за моей спиной шумно втянул воздух через нос. Я слышала, как он переступил, и по этому звуку поняла, что он держит своих ровно на грани.

Дарен опустил руку.

— Через два дня, — сказал он.

Северяне начали разворачиваться. Все было кончено, я уже выдохнула, и в эту секунду Ульв, сделавший полшага к лесу, остановился.

Он смотрел не на Дарена. Он смотрел на меня.

Ноздри у него шевелились, коротко и часто, как у собаки, которая наткнулась в саду на след, которого там быть не должно. Лицо медленно менялось, и я впервые увидела на нем настоящее чувство: он был потрясен и не пытался это скрыть.

— Белая, — сказал он.

Молодой северянин за его плечом опустил голову и стал очень внимательно смотреть себе под ноги. Кислый запах ударил так, что я почувствовала его на языке.

Я молчала. Мне велели молчать, и, кроме того, я вдруг обнаружила, что не могу набрать воздуха.

Ульв повернулся к Дарену всем корпусом.

— В договоре два пункта, — сказал он. — Про дорогу я тебе сказал. Второй пункт ты не спросил, а я не предложил, потому что до этой минуты считал его пустой похвальбой пьяного альфы, набивающего цену.

— Говори.

— Белая кровь. — Ульв произнес это медленно, и в его голосе не было ни торжества, ни угрозы, только тяжелое, глухое понимание. — Готт из Серебряного Дуба обещал мне лунную волчицу. Своей крови. К первому снегу.

## Глава 8. Третья доска от окна

Кейн пришел к воротам на рассвете, один, без оружия и без белой тряпки.

Его увидел Марек, который так и не ложился, и первое, что сделал Марек, это положил Кейна лицом в землю у самого столба ворот, аккуратно и без злобы, как кладут мешок, который еще неизвестно куда нести. Кейн не сопротивлялся. Он лежал, повернув голову набок, и смотрел на меня, когда я вышла на крыльцо, и в его глазах не было ничего от того человека, который выбрасывал меня за периметр две недели назад.

— Пусти, — сказала я.

— Нет, — сказал Марек.

— Пусти его. Он не за этим пришел.

— Ты знаешь, за чем он пришел?

— Нет. Но я знаю, как выглядит человек, который пришел драться, и как выглядит человек, который всю ночь шел и не спал. — Я спустилась во двор. Трава была белая от инея, и я опять была босиком, потому что за две недели так и не привыкла надевать обувь, когда бегу на голос во дворе. — Кейн. Говори лежа, если тебе так спокойнее.

— Мне все равно, — сказал он в землю. — Готт выезжает на Валуны сегодня на рассвете.

— Сегодня уже рассвет, — сказал Марек.

— Значит, через два часа. Обоз собирают с ночи. — Кейн шевельнул плечом, Марек чуть отпустил, и он смог говорить нормально. — Он берет с собой ларь из кабинета. Весь. Ирма собирала его вчера при мне, я держал крышку.

Я перестала чувствовать пальцы на ногах, и дело было не в инее.

— Что в ларе?

— Свитки. Тубус кожаный с северными печатями. Шкатулка с дубом на крышке, старая. Он сам ее туда положил и сам закрыл, никому не дал.

Дарен вышел на крыльцо в тот момент, когда Кейн произносил слово тубус. Я почувствовала его раньше, чем услышала, нить в груди коротко натянулась, как повод.

— Отпусти, — сказал он Мареку.

Марек отпустил. Кейн поднялся, отряхнул колени и остался стоять, где стоял, не делая ни шага ни вперед, ни назад, что для первого бойца чужой стаи посреди чужого двора было единственным разумным поведением.

— Ты понимаешь, что я не могу тебе поверить, — сказал Дарен.

— Понимаю. — Кейн смотрел прямо. — Я бы себе тоже не поверил. Поэтому я не прошу верить. Я прошу взять меня с собой и идти первым. Если это ловушка, я в нее войду раньше вас.

— Зачем тебе это?

Кейн молчал так долго, что Лукас, появившийся на крыльце с яблоком в руке, успел это яблоко надкусить.

— У меня дочь, — сказал Кейн наконец. — Ей четыре. Позавчера она подавилась молоком, закашлялась, и Ирма посмотрела на нее и сказала: рано. Просто рано. Я спросил, что рано, и Ирма поняла, что сказала лишнее, и ушла. Я всю ночь думал, что значит рано, и утром понял. Это значит, что клятву на нее еще не положили. Значит, положат.

Двор молчал.

— Я двадцать лет служил Готту, — сказал Кейн, и голос у него не дрогнул, потому что такие люди говорят самое страшное ровно. — Я делал то, что он велел, и я делал это хорошо. Я выбросил ее в лес. Я. Не он. И я знал, что она не выживет, и все равно понес, потому что так было надо стае. А оказалось, что стаи давно нет. Есть двести глоток с его рукой внутри и мой ребенок в очереди. Вот и все, зачем мне это.

Я стояла на ледяной траве и слушала человека, который меня едва не убил, и понимала, что ни капли лжи в его словах нет. Ни грамма. Это было хуже, чем если бы он лгал.

— Ты сказал мне у камня, что объедки таскал не только Финн, — сказала я.

— Сказал.

— Зачем?

— Чтобы ты знала, что я помню, — ответил Кейн. — Не чтобы простила. Прощать тут нечего, это разные весы.

Дарен спустился с крыльца. Обошел Кейна кругом, медленно, и остановился напротив.

— Если ты врешь, — сказал он, — я не буду тебя убивать. Я отдам тебя ей.

Кейн посмотрел на меня и, кажется, впервые за все утро испугался по-настоящему.

— Понял, — сказал он.

Рина осмотрела его в травяной пристройке, при свете, молча, теми же руками, какими смотрела Хода. Оттянула веко. Заглянула в рот. Постояла, держа два пальца у него под челюстью.

— Есть, — сказала она. — И давно, лет пять. На нем она старше всех, кого я видела.

— Проверь, — сказал Дарен.

Рина повернулась к Кейну.

— Расскажи нам, что случилось три недели назад у Старой переправы.

Кейн открыл рот.

Я стояла в двух шагах и видела, как это выглядит со стороны, когда человек честно пытается. Он набрал воздуха. Он начал: у Старой переправы, в ту ночь. И на слове ночь его горло сжалось само, изнутри, будто там затянули петлю, лицо пошло пятнами, он схватился за косяк, и Рина уже держала наготове флакон, но не понадобилось: Кейн закрыл рот сам, и через несколько секунд дыхание вернулось.

Он вытер лоб.

— Двадцать лет служил, — сказал он хрипло. — И только сейчас узнал, что у меня в горле чужой замок.

— Ты знал про клятву, — сказал Лукас.

— Я знал, что мы что-то пили на присяге, и что старших после этого рвало. Нам сказали, кровь стаи. — Кейн смотрел в пол. — Я и решил, что кровь стаи. Красиво же звучит.

Рина отошла к столу и стала очень аккуратно закрывать флакон, у которого и так была плотная пробка.

— На Совете он бесполезен, — сказала она. — Что бы он ни знал, он не сможет произнести. Ни он, ни двести человек за ним. Это самое чистое, что я в жизни видела, Дарен. Никаких доказательств. Просто двести немых.

Выходили в сумерках, вчетвером: Дарен, Лукас, Кейн и я. Марек остался за старшего и был этим так недоволен, что перестал разговаривать вовсе. Рина сунула мне в карман два флакона, один с зеленой пробкой, другой с красной, и объяснила разницу дважды, и по второму разу я поняла, что она боится за меня больше, чем показывает.

Финн вышел провожать до ворот.

— Там на кухне за печкой лаз в подпол, — сказал он быстро, глядя куда-то мне в плечо. — Если совсем некуда, лезь туда, там ход к погребу, а из погреба дверь в огород. Я так от порки прятался.

— Спасибо, Финн.

— И еще. — Он сглотнул. — Пожалуйста, вернись.

Земли Серебряного Дуба я узнала раньше, чем мы их пересекли. Не глазами, носом. Запах пошел за полкилометра, и он был точно такой, каким я помнила его всю жизнь, хвоя, мокрая шерсть и что-то кислое сверху, и меня замутило так, что пришлось остановиться и постоять с закрытыми глазами.

Дарен остановился рядом. Не сказал ничего. Просто стоял, пока не прошло.

Дом стоял в низине, длинный, приземистый, в два крыла, с частоколом со стороны дороги и без частокола со стороны леса, потому что со стороны леса двадцать лет никто не приходил. Во дворе горели два костра. У коновязи стояли телеги, наполовину загруженные, и люди ходили вокруг них медленно и сонно, как ходят те, кто с ночи собирает обоз и уже трижды все проверил.

— Обоз выйдет через час, — тихо сказал Кейн. — Ларь вынесут последним, из кабинета, сам Готт. Он всегда выносит последним то, что важно.

— Сколько на воротах?

— Четверо. Мои. — Кейн повел подбородком. — Я сказал им, что беру двоих на обход северной тропы и вернусь до выхода. Они не удивятся, если я пройду с чужими под своей рукой. Они удивятся, если я пройду с чужими молча.

Лукас издал тихий сложный звук.

— То есть мы должны идти в открытую, — сказал он. — Через двор. Мимо костров. Пешком.

— Никто не смотрит на тех, кто идет спокойно и не оглядывается, — сказала я. — Я так девять лет носила через этот двор все что угодно.

Мы прошли.

Я не буду описывать это подробно, потому что подробно я почти ничего и не помню: помню только, что у меня внутри было очень тихо и очень пусто, и что мои собственные ноги шли по этому двору сами, зная каждый корень и каждую выбоину. Кейн шел впереди и один раз коротко бросил что-то часовому, и часовой ответил и зевнул. Дарен шел за моим правым плечом, и я чувствовала его через нить, как чувствуют стену за спиной. Лукас нес пустой мешок и делал вид, что несет тяжелое.

Только один раз я едва не сбилась.

У левого костра сидел мальчишка лет двенадцати и чистил котел. Песком, как учили: сначала снаружи, потом внутри, потом снова снаружи, иначе старшие вернут и заставят перемывать. Босой. В рубахе не по росту, подпоясанной веревкой. Он не поднял головы, когда мы проходили в трех шагах, и я поняла, что он не поднимет ее ни при каком шуме, потому что научен.

Я смотрела на собственные девять лет, которые сидели у костра и терли песком чужой котел.

Дарен, не оборачиваясь, чуть замедлил шаг и оказался ровно между мной и костром, и я поняла, что он видел и мальчишку, и мое лицо. Мы прошли мимо. Я запомнила рубаху, веревку и то, как он держал котел, прижимая к животу, чтобы не гремел.

За это я потом просила у Совета отдельно.

Дверь черного хода была та самая, с треснувшей верхней филенкой. Я вошла в дом, где выросла, и первое, что почувствовала, был запах вареной репы.

Кабинет Готта был на втором этаже, в конце коридора, и я знала в этом коридоре все семнадцать половиц, которые скрипят.

— По правой стене, — шепнула я. — И у третьей двери длинный шаг, там гвоздь.

В кабинете пахло так же, как двадцать два года подряд: воском, старой бумагой и травяной мазью. На подоконнике стояла глиняная миска, и в ней было засохшее темное, и меня качнуло от того, как быстро вернулась память. Каждый декабрь я варила ему припарки на правое колено. Он разбил его на охоте, когда мне было девять, и с тех пор к холодам колено начинало ныть, и он не признавался в этом никому, и мазь ему носила омега, которую все равно никто не слушает.

Ларь стоял посреди комнаты, окованный, с откинутой крышкой, наполовину полный.

— Пусто, — сказал Лукас, заглянув. — Свитки есть, тубуса нет.

— Значит, он еще в тайнике, — сказала я. — Он вынет его последним. Он всегда выносит последним то, что важно.

Я подошла к окну.

Третья доска. Двадцать два года, каждую весну, когда мыли полы, я обходила ее тряпкой, потому что она была чуть выше остальных и на нее не ложилась половица ковра. Я встала на колени, отвернула угол ковра и поддела край ножом, который дал мне Марек.

Доска поднялась почти без звука.

Внизу, в неглубокой яме, лежали два предмета.

Кожаный тубус с северными печатями, тот самый, я узнала его сразу, я видела его в руках у мертвого гонца.

И деревянная шкатулка с выжженным на крышке дубом.

— Тубус, — выдохнул Лукас. — Я тебя обожаю. Ты понимаешь, что мы только что...

Внизу, во дворе, закричала женщина.

Не от боли. Тревожно, длинно, тем самым криком, которым в Серебряном Дубе поднимают дом.

Дальше все стало очень быстрым. Дарен схватил тубус, я схватила шкатулку и сунула ее за пазуху, Лукас уже был у двери. В коридоре хлопали двери. Кто-то бежал по лестнице, тяжело, через ступеньку.

— Ирма, — сказал Кейн от окна. Лицо у него было совершенно спокойное. — Она пошла за ларем сама. Идите. Кухня, за печкой лаз.

— Ты с нами, — сказала я.

— Я с ними, — сказал Кейн. — Иначе вы не дойдете до кухни. Кто-то должен объяснить во дворе, что видел двоих чужих, уходящих на север. Уходите на юг.

— Кейн.

— Майя. — Он в первый и последний раз назвал меня по имени. — Мою дочь зовут Тесс. Если у меня не выйдет, скажи ей, что я не струсил.

Он вышел в коридор и заорал так, что стены дрогнули, заорал про чужих на северной тропе, и я услышала, как топот на лестнице развернулся и пошел обратно вниз.

Мы ушли через кухню, через подпол, через погреб, в огород, через тын, в лес. За спиной поднимался вой, много голосов, и в этом вое я слышала ярость и ни одной ноты растерянности, потому что Кейн знал свое дело, а свое дело он всегда делал хорошо.

До границы мы бежали, не останавливаясь.

Уже на нашей стороне, на прогалине, где через голые ветки било белым, Дарен наконец сел на поваленный ствол и положил тубус на колени, а я вытащила из-за пазухи шкатулку с дубом на крышке.

Она не была заперта.

Внутри лежала прядь темных волос, перевязанная выцветшей ниткой, и один сложенный вчетверо лист плотной бумаги, из тех, на которых в стаях ведут родовые книги.

Я развернула его при луне.

Запись была короткая, в три строки, сделанная рукой, которую я узнала бы из тысячи, потому что она двадцать два года писала мне на кухне: сделать, к утру, не спрашивать.

Родилась девочка. Мать: Лия, залоговая, Черная Луна. Отец: Готт, альфа Серебряного Дуба.

## Глава 9. Что нес гонец

Тубус вскрывали на кухонном столе, потому что стол в кабинете был завален картами, а Рина сказала, что ей нужен свет и кипяток.

Печати она снимала сама, паром, по одной, придерживая воск лопаточкой, и делала это так медленно, что Лукас дважды выходил во двор и возвращался. Я сидела напротив, держала обеими руками кружку с чем-то горячим и не пила. Шкатулка с выжженным дубом стояла рядом с моим локтем. Я поставила ее туда сама и с тех пор не могла перестать чувствовать ее боком, как чувствуют горячую печь.

Дарен стоял у окна, спиной к нам, и молчал с той минуты, как я показала ему запись на прогалине.

— Готово, — сказала Рина.

Внутри было четыре свитка.

Первый она развернула и почти сразу отложила: расписки. Три штуки, короткие, на северном и на нашем. Золото, полученное. Соль, полученная. Шесть бойцов, принятых на службу с полным содержанием. Каждая подписана Готтом и каждая с оттиском дуба в круге. Ульв не соврал ни в одной цифре.

Второй свиток оказался тем самым договором, слово в слово тот, что мы читали на Волчьем Зубе, только это была не копия для покупателя, а рабочий лист с правками. Кто-то, у кого почерк был мельче и суше, чем у Готта, дописал внизу еще один пункт, а потом обвел его дважды.

Лукас прочел вслух, ровным голосом, и от этого получилось только хуже:

— Сверх оговоренного передается белая кровь. Дочь. Живая, к первому снегу. Условие: дар пробужден и подчинен.

Никто не сказал ни слова.

Я смотрела на строчку, где стояло слово дочь, и понимала, что оно написано про меня, и все равно не могла соединить его с собой. Двадцать два года я была никем, а теперь оказалось, что все это время я была товаром, который придерживали на складе, ожидая, когда он дозреет.

— Условие, — сказала Рина. Голос у нее сел. — Он поэтому и не убил тебя. Товар без дара ничего не стоит. Он ждал, что дар прорвется сам, а потом собирался снять печать и получить то, что можно продать.

— Он не рассчитал, — сказала я.

— Он рассчитал прекрасно, девочка. — Рина посмотрела на меня, и лицо у нее было мокрое. — Он не рассчитал только, что ты кому-то дашь пощечину.

Третий свиток был письмом.

Плотная бумага, косой северный почерк, и обращение, от которого у меня похолодели руки: Дарену Коулу, альфе Черной Луны, от круга старших Ледяного Разлома. Дальше на двух листах шли очень простые и очень усталые слова. Про соль. Про перевалы. Про то, что север готов говорить о дороге и платить пошлину, и что старшие Разлома посылают человека без оружия, потому что человек с оружием у нас уже был и ничем хорошим это не кончилось. И просьба ответить до первого снега.

Письмо шло к Дарену три недели и не дошло, потому что человек без оружия остановился на Старой переправе и там его убили.

Дарен взял письмо в руки, прочел, положил обратно.

— Я мог ответить, — сказал он.

— Ты не получил его.

— Я мог ответить, если бы получил. — Он говорил очень тихо и очень ровно. — Дорога через Черную Луну была бы у них весной. Одиннадцать детей в Разломе, Рина. Одиннадцать.

Четвертый свиток был самым старым.

Бумага пожелтела и стала ломкой на сгибах, и когда Рина ее разворачивала, по краю посыпалась труха. Это был не договор и не письмо. Это был перечень, столбиком, с датами слева, из тех бумаг, которые пишут для себя, чтобы не забыть, кому и сколько ты должен и кто сколько должен тебе.

Тринадцать лет назад. Осень. Четыре строки.

Сообщено на перевал о выходе. Малый отряд, шесть, без штандарта, тропа вдоль Ямы. Уплачено серебром, получено. Возврат: перевалы держать закрытыми, торг только через нас.

И ниже, отдельной строкой, той же рукой, которая писала мне на кухне: сделать, к утру, не спрашивать.

Отдано в ночь на пятое. Ответ: приняли.

Тишина в кухне стала такой, что я услышала, как в печи оседают угли.

Лукас поднялся и очень медленно отошел к дальней стене, как будто ему стало нужно больше воздуха. Рина закрыла лицо руками.

Дарен не двигался.

Я смотрела на него и чувствовала через нить то, чему у меня до сих пор нет названия. Это не была ярость. Ярость я знаю, ярость горячая и мечется. Это было холодное, огромное и очень тихое, как будто внутри у него открылась комната, в которой тринадцать лет никто не убирал.

— Я ходил на север трижды, — сказал он наконец. — Первый раз в двадцать один, через полгода после того, как принял клан. Я искал, кто его встретил. Я жег их дальние стоянки. Я взял двоих из Разлома и держал их всю зиму и не получил ничего, потому что они ничего не знали. Я тринадцать лет носил это на север. — Он посмотрел на желтый ломкий лист. — А оно лежало в тридцати километрах отсюда. Под доской.

— Дарен, — сказала Рина.

— Я обедал с ним, — сказал Дарен. — На позапрошлом Совете. Он спрашивал, не нашлось ли чего нового про отца, и я отвечал, что нет. И он сказал мне: не отпускай, парень, такое надо доводить до конца.

Он вышел.

Я нашла его через час на заднем дворе, у поленницы, там же, где он нашел меня в тот вечер с жестяной коробкой. Он сидел, положив руки на колени, и смотрел в темноту.

Я села рядом. Ничего не сказала. Я двадцать два года прожила среди людей, которые считали, что молчание рядом ничего не стоит, и знала точную цену этого: оно стоит все.

Через какое-то время он повернул голову.

— Покажи еще раз, — сказал он.

Я вынула из-за пазухи сложенный лист из шкатулки. Он развернул его, прочел три строчки и вернул мне.

— Ты понимаешь, что это значит для Совета? — спросил он.

— Понимаю.

— Скажи вслух. Я хочу знать, что ты понимаешь то же самое.

— Что я его кровь, — сказала я. — Что дочь не свидетель против отца, а домашнее дело. Что он может встать и потребовать меня обратно по праву крови, и никакая метка тут не поможет, потому что кровь старше метки. — Я смотрела прямо перед собой. — И что если я скажу это первой, я подарю ему оружие. А если промолчу и он скажет это первым, я буду выглядеть как лгунья, которая скрыла главное.

— Есть третий вариант, — сказал Дарен. — Он молчал об этом двадцать два года. Он прятал сам факт. Ему невыгодно объявлять, что белая волчица его дочь, потому что тогда весь Совет спросит, почему у его дочери на шее печать подавления. Он будет молчать. И ты молчи.

— Нет.

— Майя.

— Нет. — Я повернулась к нему. — Не потому что я святая. Потому что это не работает. Ты видел, как он играет. Он не выкладывает козырь первым, он ждет, когда я разложусь, и потом бьет. Он выложит родство ровно в ту секунду, когда мне будет дороже всего его услышать. И тогда шесть старейшин увидят не мою кровь, а мое вранье.

— Или он промолчит, и мы пройдем.

— Он не промолчит.

— Ты не можешь этого знать.

— Могу, — сказала я. — Я его знаю. Я двадцать два года смотрела, как он это делает с другими. Он всегда ждет.

Дарен встал.

Он не повышал голоса. Он никогда не повышал голоса, и я уже понимала, что это и есть самое плохое.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда объясни мне вот что. Если ты называешь его отцом вслух перед Советом, ты передаешь себя ему в руки на глазах у шести кланов, и никто, включая меня, не сможет тебя оттуда достать, не разорвав перемирия трех территорий. Ты это понимаешь? Ты понимаешь, что я тебя не вытащу?

— Понимаю.

— И все равно.

— И все равно.

Он молчал долго. Потом сказал совсем другим голосом, глухим:

— Я знал одного человека, который тоже все делал правильно и никого не хотел подставлять. Мы похоронили его сапоги.

Вот тогда мне стало по-настоящему больно, потому что это был удар, и он знал, что бьет, и ударил все равно.

— Значит, будем спорить, — сказала я, поднимаясь. — Хорошо. Впервые в жизни я с кем-то спорю, а не соглашаюсь. Мне даже нравится.

Мы разошлись в разные стороны двора, и нить в груди была натянута до звона, и оба мы это чувствовали, и никто не повернул обратно.

Лукас перехватил меня у сарая. Он сидел на перевернутом корыте со своими тремя листами на коленях и грыз карандаш, и по количеству зачеркнутого было видно, что протокол сегодня идет тяжело.

— Слышал, — сказал он, не поднимая головы. — Весь двор слышал, вы очень старались.

— Скажи, что я не права.

— Ты права. — Он наконец поднял глаза. — Это самое противное. Ты права, а он прав, а на Валунах правым бывает только один, и обычно это тот, у кого бумага.

Он подвинулся, и я села рядом на корыто.

— Слушай сюда, — сказал Лукас. — Раз ты все равно пойдешь туда и сделаешь по-своему, я тебе объясню, как это делается по правилам, чтобы ты хоть не подарила им повода. Право луны не действует само. Его надо заявить. Вслух, при костре, в лицо кругу, до того, как тебе зададут первый вопрос. Потом уже нельзя.

— Формула?

— Формула. — Он смотрел в свои листы. — Ты выходишь на середину, между костром и камнем старших, и говоришь: я стою по праву луны, за мной не стоит никто. Именно эти слова, не своими. И с этой секунды тебя нельзя объявить чужой, нельзя не выслушать, нельзя судить как имущество.

— И нельзя защитить.

— И нельзя защитить, — согласился он. — Ни клану, ни альфе, ни бете. Если кто-то из нас шагнет к тебе, пока ты стоишь на середине, это будет нарушением круга, и виноват будет не он. Виновата будешь ты, потому что это ты заявила право и ты за него отвечаешь.

Я смотрела, как в его почерке одно слово зачеркнуто трижды.

— Зачем ты мне это рассказываешь? Ты же сам был против меня с первого дня.

— Я был против того, как это сделано, — сказал Лукас. — И я до сих пор против. — Он свернул листы и сунул за пазуху. — Но я двенадцать лет назад держал факел, пока копали, и с тех пор мне важно одно: чтобы люди, которые идут на риск, шли на него с открытыми глазами. Ты идешь с открытыми. Дальше не мое дело.

Он встал, отряхнул штаны и уже от угла сарая добавил:

— И на всякий случай. В протоколе будет написано, что бета клана возражал. Так надо для истории. Но там же будет написано, что бета был не прав.

Рина нашла меня на кухне, где я в третий раз перемывала одну и ту же миску.

— Поставь, — сказала она. — Я скажу тебе то, что вы оба пропустили, пока красиво ругались.

Я поставила миску.

Рина села, положила ладони на стол и посмотрела на них.

— Кровная клятва держится на жизни того, кто ее наложил, — сказала она. — Пока он жив, она слушается его руки. Она давит горло, но она умеет и отпускать, потому что хозяин рядом. — Она подняла глаза. — А если хозяин умирает не своей смертью, клятва не исчезает. Она срывается. Она перестает понимать, кому служить, и делает единственное, что умеет. Закрывает всем сразу. И больше не отпускает.

Я села напротив, потому что ноги отказали.

— Всем, — повторила я. — Двумстам.

— Двумстам. Женщинам, старикам, детям, у кого она уже стоит. — Рина говорила ровно, как говорят вещи, которые повторяли себе много раз, чтобы суметь произнести. — Поэтому обряд и запрещен на трех территориях. Не из-за жестокости. Из-за того, что он делает целую стаю заложником одного горла.

— Ее можно снять?

— Двумя способами. Первый: тот, кто положил, снимает сам, живой, добровольно, при свидетелях. — Она усмехнулась так, что лучше бы не усмехалась. — Полагаю, мы оба знаем цену этому способу.

— А второй?

— Второй называется перенятие. — Рина смотрела мне в глаза. — Клятву кладут кровью. Значит, снять ее может кровь той же крови. Прямой потомок того, кто ее положил. Он берет ее на себя целиком, со всех, и она уходит из двухсот глоток в него одного.

Печь потрескивала. Где-то наверху ходили.

— И что она делает с тем, кто взял? — спросила я.

— Она берет плату, — сказала Рина. — Не жизнь. Клятва не глупая, мертвый носитель ей ни к чему. Она берет самое сильное, что у человека есть. Что у него самое сильное, решает не он.

Я сидела и слушала, как у меня в ушах шумит.

— Ты понимаешь, зачем я тебе это говорю, — сказала Рина.

— Да.

— Скажи.

— Затем, что если на Валунах кто-нибудь убьет Готта, — сказала я, — двести человек умрут в ту же минуту. И на трех территориях есть ровно один человек, который может этому помешать. И этот человек сегодня утром узнал, чья он дочь.

Рина накрыла мою руку своей. Ладонь у нее была сухая и очень теплая.

— И еще затем, — сказала она, — что Дарен этого пока не знает. Он вышел раньше, чем я договорила. А завтра он встанет напротив человека, который продал его отца.

Во дворе застучали копыта.

Мы обе поднялись прежде, чем в дверь ударили, и я успела дойти до сеней, когда с крыльца уже кричали Марека. Дозорный с южной тропы стоял, держась за косяк, весь в мокрой глине, и говорил, задыхаясь.

На Валунах с полудня стоит Серебряный Дуб. Готт выставил перед своим костром столб. К столбу цепью прикован Кейн, первый боец, и над ним доска с надписью: продал стаю. Судить будут на рассвете, при всех шести кланах, прежде чем откроется Совет.

И еще, сказал дозорный, отдышавшись. Готт объявил старейшинам жалобу. Не про гонца и не про границу.

Он требует у Совета вернуть ему дочь.

## Глава 10. Костры на Валунах

Мы вышли через час после полуночи, и клан провожал нас молча.

Так провожают не на праздник. Люди стояли у крыльца и вдоль дорожки к воротам, и никто ничего не говорил, только кто-то тронул меня за рукав, когда я проходила, а кто-то сунул Лукасу в мешок сверток с хлебом, хотя до Валунов было полдня хода и хлеб был не нужен. Это оказалось важнее любых слов. Меня провожал дом.

Шли двенадцать. Дарен, Лукас, Марек с четырьмя своими, Рина, Финн, я и двое парней помоложе, которые несли ларь с бумагами и всю дорогу делали вид, что он легкий.

Финн шел рядом со мной первый час и молчал, а потом сказал:

— Я взял с собой два флакона зеленых и один красный. Рина не знает. Она думает, я взял один.

— Зачем тебе три?

— Затем, что если я задохнусь, кто-то должен успеть, а Рина может в этот момент держать чужое горло. — Он поправил лямку. — Я посчитал.

Я посмотрела на него сбоку. Мальчишка, который в четырнадцать таскал мне хлеб под рубахой, шел на Совет трех территорий с тремя флаконами в кармане и заранее просчитанной очередностью чужих горл.

— Финн.

— Что?

— Ничего. Хорошо, что ты посчитал.

Валуны открылись перед нами на рассвете.

Я думала, это будет что-то торжественное, вроде храма из старых рассказов. Оказалось, просто поле на плоской вершине холма, а посреди поля семь каменных глыб, поставленных кем-то так давно, что об этом уже никто не помнил зачем. Шесть по кругу и одна в середине, плоская, как стол. Между камнями было выжжено черное пятно кострища, старое, слоями, в него жгли огонь дольше, чем существовали все нынешние кланы.

А вокруг холма стояли лагеря.

Шесть костров, шесть кланов, шесть отдельных островков жизни, и между ними пустое, вытоптанное пространство, по которому ходили только вестники. Я узнала дуб на штандарте Серебряного Дуба и почувствовала, как у меня сводит челюсти. Луну на нашем. Красный камень на чужом. Три оставшихся я видела впервые: сноп, две волны и ольховая ветка.

— Двуречье, Красная Осока, Ольховый Кут, — сказал Лукас, проследив мой взгляд. — Мелкие. Кланов шесть, территорий три, старейшин шесть, по одному от клана. Альфы в круг не садятся, альфы стоят снаружи и держат язык за зубами, пока их не спросят. Это, кстати, единственное место на трех территориях, где Дарену затыкают рот, и я хожу сюда ради этого зрелища.

— Тебе понравится сегодня, — ровно сказал Дарен, не оборачиваясь.

Он остановился на гребне, и мы все остановились вместе с ним, потому что он смотрел вниз, и я поняла, на что.

Перед костром Серебряного Дуба стоял столб.

Свежий, с необрубленными сучьями, вкопанный наспех, и к нему цепью, обмотанной вокруг груди в три оборота, был прикован человек. Он сидел на земле, потому что цепь была короткая и стоять она не давала. Над его головой на гвозде висела доска, и на доске крупно, углем, было выведено: продал стаю.

Кейн.

Я сделала шаг вниз по склону прежде, чем сообразила, что делаю, и рука Марека легла мне на плечо и остановила меня так же спокойно, как останавливают дверь.

— Не сейчас, — сказал он.

— Он там уже сутки.

— Он там уже сутки, и еще три часа ничего не изменят, а ты, если сойдешь к чужому костру без вызова, изменишь все. — Марек не отпускал. — Первое, чему я тебя учил. Смотри не на того, кто перед тобой.

Я заставила себя посмотреть в сторону.

За вторым камнем справа, чуть в стороне от всех лагерей, отдельно, без штандарта и без костра, сидели на земле двенадцать человек в шкурах поверх темного сукна.

Север пришел.

Мы поставили свой лагерь последними, ближе к северному краю, и я весь день чувствовала, как со всех сторон на нас смотрят. Смотрели на Дарена. Смотрели на ларь. Больше всего смотрели на меня, и я впервые в жизни оказалась в положении, когда на меня смотрят не потому, что я мешаю, а потому, что не понимают.

Ульв подошел к нашему костру ближе к полудню, один, с пустыми руками, и остановился на границе света, как положено.

— Альфа Черной Луны.

— Вождь Разлома.

— Я привез сумку. — Ульв кивнул на свой лагерь. — Все, что есть с его печатью. Три расписки, договор, две записки. Старшие круга дали мне право говорить за Разлом и право признавать. Я говорю это при твоих людях, чтобы потом не было разговоров, что я передумал.

— Принято.

Северянин перевел взгляд на меня и вдруг сделал то, чего я совсем не ожидала: наклонил голову. Не глубоко. Ровно настолько, насколько наклоняют голову тому, кого признают человеком, а не вещью.

— Я двенадцать лет думал, что лунные волчицы, это сказка для детей, которую взрослые повторяют, чтобы объяснить, почему у нас все плохо, — сказал он. — Оказалось, это товар в чужой описи. Мне за это стыдно, а я редко испытываю стыд, у меня для него нет времени.

— Вы не знали, — сказала я.

— Я подписал не читая второй пункт, потому что мне была нужна дорога, — ответил Ульв. — Это и есть не знал. Просто более удобное слово.

Он ушел. Лукас проводил его взглядом и сказал в никуда:

— Знаешь, вот за такое я и не люблю Совет. Тут все время выясняется, что чудовища умеют разговаривать.

В полдень Лукас и двое парней понесли ларь к среднему камню.

Так тут заявляют дело: кладешь на плоский камень то, что собираешься показывать, и старший круга при всех надписывает опись. Старшей круга оказалась женщина лет семидесяти из Ольхового Кута, сухая, прямая, с руками в чернильных пятнах. Ее звали Ноэ, и она писала долго, вслух повторяя каждое слово, и весь холм слушал.

Тубус кожаный с северными печатями, один. Расписки, три. Договор с правками, один. Перечень на ломкой бумаге, один. Шкатулка с дубом, одна, содержимое: прядь волос и родовая запись.

На словах родовая запись поле замолчало.

Я стояла в двадцати шагах, за спиной у Дарена, и не отрываясь смотрела на лагерь Серебряного Дуба, потому что от их костра шел человек.

Я не видела его две недели. Мне казалось, я помню его наизусть, и оказалось, что не помню совсем.

Готт был крупный и уже тяжелеющий, с седой полосой в темных волосах и с лицом, которое всю мою жизнь означало погоду в доме. Он шел не спеша, глядя перед собой, и люди трех кланов расступались перед ним не потому, что боялись, а потому что он двадцать лет ходил так, что перед ним расступались. Он остановился у камня, прочел опись через плечо Ноэ, и я увидела, как медленно, без единого лишнего движения, его левая ладонь легла на пояс.

— Старшая, — сказал он. — Это украдено из моего дома позавчерашней ночью.

— Занесено, — сказала Ноэ, не поднимая головы. — Заявляйте кражу отдельным делом, разберем после главного.

— Это и есть главное.

— Главное у нас нейтральный гонец, альфа. — Ноэ обмакнула перо. — Двенадцать лет никто не убивал гонца на трех территориях. С этого и начнем.

Готт постоял еще секунду и повернулся, и вот тогда он посмотрел на меня.

Я ждала ярости. Я двадцать два года читала его лицо через плечо, из-за котла, из угла, и умела различать двенадцать оттенков его недовольства. Сейчас там не было ни одного из них.

Он смотрел на меня с интересом. Спокойным, оценивающим, почти теплым, как смотрят на выросшую лошадь, которую помнят жеребенком.

И это было хуже всего, что он мог сделать.

Днем меня нашел Дарен.

Он сел рядом на камень, там, где я сидела с самого обеда, глядя вниз на столб и на человека у столба. Мы не разговаривали толком со вчерашней ночи во дворе. Нить между нами все это время была натянутая и звенела, и мы оба таскали ее за собой как неудобную вещь, которую некуда положить.

— Я не заберу свои слова, — сказал он. — Про сапоги. Я сказал их, чтобы ударить, и они ударили, и это было мелко.

— Это было честно.

— Это было мелко и честно. Так тоже бывает. — Он смотрел вниз, на столб. — Я всю ночь думал, как тебя туда не пустить. Придумал четыре способа. Все четыре сводятся к тому, чтобы решить за тебя, а я один раз уже решил за тебя в лесу, и с тех пор ты каждый день расплачиваешься за мое решение.

— Я не жалуюсь на метку.

— Ты бы и не пожаловалась, в этом и дело. — Он повернул голову. — Майя. Я не умею отпускать. Я тринадцать лет держал клан так, что ни один человек не вышел за ворота без моего ведома, и у меня за тринадцать лет было двое похорон, и я этим гордился. Я думал, это и есть любить. Оказалось, это просто способ никогда не бояться.

— А теперь?

— А теперь я боюсь непрерывно, и, судя по всему, это не проходит. — Он сказал это совершенно ровно, и именно поэтому у меня перехватило горло. — Иди туда завтра. Заявляй свое право. Я буду стоять за кругом и не сделаю ни шага, потому что шаг тебя погубит. Это самое трудное, что я делал в жизни, и я хочу, чтобы ты знала, что мне это трудно.

Я взяла его за руку. Просто взяла, при всем лагере, при Мареке, который очень внимательно занялся ремнем, и при Лукасе, который отвернулся с таким скрипом, что было слышно.

— Знаю, — сказала я. — Я тебя чувствую, забыл?

Он засмеялся. Первый раз за все время, что я его знала, коротко и почти беззвучно, и от этого звука во мне что-то встало на место окончательно.

Ирма пришла ночью.

Я не спала, лежала у догорающего костра и слушала холм, и услышала шаги задолго до того, как ее заметили дозорные: короткие, шаркающие, старые. Она прошла между камнями открыто, не прячась, и остановилась на границе света.

Маленькая. Сухая. В темном платке до бровей. Я знала ее двадцать два года и ни разу не говорила с ней больше трех слов подряд, потому что омегам не о чем разговаривать со знахаркой альфы.

Марек вырос у нее за спиной беззвучно.

— Пусть, — сказала я, садясь.

Ирма посмотрела на меня снизу вверх и очень долго молчала, и я поняла, что она разглядывает не мое лицо. Она разглядывала мою шею.

— Треснула, — сказала она наконец. — Я так и думала. Ставила на десять, а держалась семнадцать. Хорошая была работа.

— Ты пришла хвалиться?

— Я пришла говорить. — Она села на землю, тяжело, подобрав под себя ноги. — Слушай, девочка, и не перебивай, я старая и второй раз не соберусь.

Она разложила на коленях платок и стала разглаживать его ладонями, как будто это помогало.

— Тебе было пять лет, — сказала Ирма. — Он привел тебя ко мне ночью, за руку, в одной рубашонке, и посадил на стол, и сказал: она будет белая. И я посмотрела тебе в глаза и сказала: да, будет, к семи прорвется. Это видно по глазам, если знать, куда смотреть, а я знаю. И тогда он сказал: тогда ее сегодня не станет.

Костер потрескивал. Я сидела и не дышала.

— Я торговалась с ним всю ночь, — продолжала Ирма ровно. — Я сказала: дай мне поставить печать, и она будет никем, пустой, безвредной, ты вырастишь ее при кухне и никто никогда не узнает, а живой товар всегда дороже мертвого. Я говорила ему то, что он мог услышать, потому что другого языка он не понимает. К утру он согласился. — Она подняла глаза, и в них не было ни капли просьбы. — Я взяла нож и заглушила в тебе то, ради чего ты родилась, и ты прожила семнадцать лет мебелью. Такова моя правда. Другой у меня нет, и оправдываться я не стану: я выбирала между мертвым ребенком и калекой, и я выбрала калеку.

Я нашла в себе голос не сразу.

— Мать знала?

— Тогда нет. — Ирма разгладила платок еще раз. — Ей сказали, что у девочки был жар и что знахарка пускала кровь, а шрам от ножа сойдет. Она поверила, потому что хотела верить. Через полгода она перестала верить и пришла ко мне.

— И?

— И я ей сказала. Все, как было, ночь, стол и наш с ним торг до утра. — Старуха смотрела в костер. — Она меня не ударила и не заплакала. Она поблагодарила меня за то, что ты жива, и ушла к нему разговаривать. Мне было слышно через две двери. Она сказала, что пойдет на Валуны, к кругу, и будет говорить, и что ей плевать на договор.

Я сидела и не могла шевельнуться.

— Она заболела через месяц, — сказала Ирма. — Тебе как раз сравнялось шесть. Лихорадка, сказали в доме. Я обмывала ее сама.

— Лихорадка.

Старуха посмотрела на меня так, как смотрят на человека, которого жалеют и все равно ударят.

— Девочка, — сказала она, — я тридцать лет вижу лихорадку. Лихорадка не оставляет черноты под ногтями и не делает так, чтобы у мертвой в углах губ пахло сушеным лютиком. Я тогда промолчала. Я молчала шестнадцать лет. Я и сейчас пришла не потому, что стала лучше.

— А почему?

Ирма собрала платок в кулак.

— Три дня назад он велел мне готовить обряд на детей, — сказала она. — На всех, кому от трех до семи. Он сказал: раз взрослые текут, значит, надо раньше. Одиннадцать душ, и первая по счету дочь Кейна, потому что Кейн последнее время задает вопросы. — Она поднялась на ноги, отряхнула подол. — Я семьдесят лет живу и много чего делала, и почти все могу объяснить. Одиннадцать детей я объяснить не могу. Значит, пора платить по всему списку сразу.

— Ты знаешь, что за обряд полагается на трех территориях.

— Знаю лучше тебя, я тридцать лет с этим сплю. — Она уже поворачивалась уходить. — Завтра, когда круг сядет и меня позовут, не смотри на меня, девочка. На меня смотреть незачем, я скажу и все. Смотри на его руки. Он всегда кладет левую на пояс, когда собирается соврать.

Она ушла в темноту, шаркая, маленькая, и Марек проводил ее до самого края лагеря и вернулся с очень странным лицом.

На рассвете ударили в било.

Готт вышел к столбу с топором в руке.

## Глава 11. Круг

Топор Готт держал опущенным, у бедра, и шел к столбу неторопливо, как ходят на работу, которую делали уже много раз.

Кейн поднял голову. Он просидел у столба сутки, и лицо у него было серое, а губы разбиты, но смотрел он спокойно, и я поняла, что он попрощался со всем еще ночью и сейчас просто ждет.

— Стой, — сказал Дарен.

Он сказал это не громко. Он вообще ни разу за все утро не повысил голос, но холм услышал, и все шесть лагерей развернулись в нашу сторону.

Готт даже не сбился с шага.

— Черная Луна, — произнес он, не оборачиваясь, — не лезет в чужую стаю.

— Черная Луна не лезет. — Лукас вышел вперед и развернул свои три листа. — Черная Луна читает. Старшая Ноэ, вчера в полдень мною подана опись дела, и в ней восьмым пунктом стоит имя. Кейн, первый боец Серебряного Дуба, свидетель по делу о нейтральном гонце. Регламент, часть вторая: тот, кто внесен в опись, до закрытия Совета неприкосновенен, и никакой альфа не властен над ним, включая своего.

Наступила очень плотная тишина.

Ноэ поднялась от среднего камня, отряхнула колени и посмотрела вниз, на столб, на топор и на человека в цепи.

— Верно, — сказала она. — Внесен вчера. Альфа Серебряного Дуба, положите топор.

Я смотрела на Готта и в первый раз в жизни увидела, как он на секунду не знает, что делать. Всего на секунду. Потом он усмехнулся, воткнул топор в землю рядом со столбом, так, чтобы Кейн его видел все время, и пошел обратно к своему костру.

Лукас свернул листы и сунул за пазуху с непроницаемым лицом.

— Протокол, — сказал он мне вполголоса. — Для истории. Потомки должны знать.

Круг сел через час.

Шесть старейшин сели на шесть камней, каждый на свой, спиной к своему клану, лицом к костру. В середине развели огонь, и он горел не для тепла, а чтобы всем было видно лица.

Ноэ от Ольхового Кута, старшая. Бранд от Красной Осоки, огромный, с бородой до пояса, который за весь день не сказал ни слова, пока не понадобилось. Хейда от Каменного Брода, сухая, лет пятидесяти, с быстрыми глазами. Йорн от Серебряного Дуба, толстый, в новом плаще, который он поправлял слишком часто. Вилар от Черной Луны, глухой на одно ухо, отчего все время наклонял голову. И Ольгерд от Двуречья, невысокий, аккуратный, с ухоженными руками, единственный, кто пришел к костру с собственным писцом.

Альфы стояли снаружи круга. Дарен слева от нашего камня, Готт справа от своего, между ними по прямой было шагов сорок, и все сорок были пустыми.

Меня поставили с нашими, за спиной Дарена. Рядом стояли Рина и Финн, и Финн держал руки в карманах, где лежали три флакона.

— Дело о нейтральном гонце, — сказала Ноэ. — Двадцать шестого числа прошлого месяца человек без оружия, посланный кругом старших Ледяного Разлома к альфе Черной Луны, вышел на нашу землю и не дошел. Двенадцать лет на трех территориях не убивали гонцов. Черная Луна, говори.

Дарен говорил недолго и очень сухо. Три недели ожидания. Отсутствие вестей. Свидетельство женщины, найденной на его земле. Бумаги, изъятые из тайника в доме Серебряного Дуба, опись подана. Он не сказал ни одного лишнего слова и ни разу не назвал Готта по имени, и я поняла, что это тоже работа: он давал кругу самим дойти до имени.

— Серебряный Дуб, — сказала Ноэ.

Готт вышел на шаг.

И я снова увидела то, чего боялась.

Он был хорош. Он был по-настоящему хорош.

Он говорил спокойно, с той усталой прямотой человека, которому надоело оправдываться за чужие фантазии. Гонец до его земель не доходил, и на это есть двадцать свидетелей, готовых встать хоть сейчас. Бумаги в описи украдены из его дома позавчера, при свидетелях, с проломом в кухонной стене, и он подаст об этом отдельно. Договор с севером, это черновик, каких у любого альфы в столе десяток, и северяне сами признали, что дорога не открылась ни на день, а значит, договора не было. Женщина, на которой держится все обвинение, изгнана из его стаи за кражу и трижды наказана до изгнания, и он готов представить книгу наказаний.

— И последнее, — сказал Готт. — Про женщину я скажу отдельно, когда круг дойдет до нее. Я прошу круг не торопиться с ней.

Он отступил. Левая ладонь так и лежала на поясе.

Врет, сказала я себе. Он врет с первого слова до последнего, и половина холма ему верит.

— Разлом, — сказала Ноэ. — Вы просили слово за кругом. Круг дает.

Ульв встал со своего места, вышел на границу вытоптанного круга и высыпал на плоский камень содержимое кожаной сумки.

Он не произнес почти ничего. Он просто клал бумаги одну за другой и называл: золото, получено, оттиск дуба. Соль, шестнадцать мешков, получено, оттиск дуба. Шесть бойцов, приняты на службу четыре года назад, оттиск дуба. Записка о сроках, рука неизвестная, оттиск дуба.

— Я не прошу у круга дороги, — сказал он в конце. — Я прошу у круга ответа, кому предъявлять счет. Разлом заплатил четыре года назад. Если круг скажет, что платили мы призраку, мы уйдем и будем зимовать как умеем. Я хочу только, чтобы вы это сказали вслух, при мне, и чтобы потом никто не удивлялся.

Йорн от Серебряного Дуба поправил плащ и сказал, что печать можно снять с любой старой грамоты и переставить, это известное ремесло.

Бранд от Красной Осоки впервые открыл рот.

— На шестнадцать мешков соли, — сказал он в бороду, — переставлять печать никто не станет. Соль дороже.

И замолчал снова.

Потом положили перечень. Ломкий желтый лист с четырьмя строками про малый отряд, шесть человек, тропу вдоль Ямы и уплаченное серебро.

Ноэ прочла его вслух дважды, потому что после первого раза круг ее не услышал.

Дарен стоял неподвижно. Я чувствовала его через нить и знаю, чего ему это стоило.

— Бумага моя, — сказал Готт ровно. — Из моего стола. Рука не моя. Кто держал мои бумаги две ночи, тот мог написать на них что угодно.

— Рука, — сказала Ноэ, — сверяется. У нас есть три ваших письма в архиве круга.

— Сверяйте.

Он был спокоен. Он был совершенно спокоен, и я вдруг с ужасом подумала, что перечень, может быть, правда писал не он, а кто-то, кому он велел, и что сверка ничего не даст.

К полудню стало ясно, что мы вязнем.

Бумаги были тяжелые, но каждую из них можно было объяснить, и Готт объяснял, и половина круга кивала, потому что бумаги на трех территориях никогда не весили столько, сколько живой человек, сказавший при костре: я видел.

А живых у нас не было.

— Свидетели, — сказала Ноэ.

Финн вышел сам.

Я не успела ни остановить его, ни даже вдохнуть. Он вышел на середину, тощий, в чужой куртке с чужого плеча, встал у огня и сказал звонко, на весь холм:

— Финн, из стаи Серебряного Дуба. Меня послали ночью с веревкой и мешком к дому Черной Луны. Нам сказали в казарме перед выходом, что...

И горло у него закрылось.

Это было страшнее, чем в первый раз, потому что теперь смотрели шестьсот человек. Он схватился обеими руками за шею, лицо посерело, колени подломились, и он рухнул на четвереньки у самого костра, хрипя, и изо рта пошла пена с запахом полыни.

Рина была рядом через две секунды. Разжала зубы, влила из флакона, перевернула набок. Хрип перешел в рваное дыхание.

Круг стоял.

— Кровная клятва, — сказала Рина, не поднимаясь с колен. — Целительница клана Черной Луны, тридцать один год практики. Я осмотрела троих людей Серебряного Дуба, на всех троих одно и то же. Обряд запрещен на трех территориях с довоенных времен. Двести человек не могут произнести то, что запечатано, и умирают, если пробуют.

Ольгерд от Двуречья аккуратно сложил руки на коленях.

— Целительница, — сказал он мягко. — Мальчик мог быть опоен чем угодно за час до выхода. Я не обвиняю вас, я перечисляю то, что скажет любой на моем месте. Припадок, это не доказательство. Это припадок.

— Проверьте сами, — сказала Рина.

— Мы не имеем права трогать чужих людей без согласия их альфы.

— Согласия не будет, — сказал Готт.

И вот тогда я поняла, что все, что мы привезли, сейчас утечет между пальцами, и что через час круг разойдется, а к вечеру Ирму найдут в овраге, а Финна отдадут обратно, и все будет как всегда, как было всегда, все двадцать два года.

Я вышла из-за спины Дарена.

Он не двинулся. Он знал, что я иду, раньше меня самой, и он не сделал ни одного движения, и я никогда в жизни не была так ему благодарна, как за эту неподвижность.

Я прошла между нашими, вышла на вытоптанное, миновала костер и остановилась на середине, между огнем и средним камнем, там, где вытоптано сильнее всего, потому что там стояли сотни лет.

И сказала прежде, чем меня успели о чем-нибудь спросить:

— Я стою по праву луны. За мной не стоит никто.

Холм замолчал так, будто его накрыли ладонью.

Ноэ медленно опустила перо.

— Ты понимаешь, что говоришь, девочка?

— Понимаю. Я не под кланом. Я не под альфой. Я не под защитой. Меня нельзя объявить чужой, нельзя не выслушать и нельзя судить как имущество. И меня нельзя защитить.

— Право луны заявляют не словами, а естеством, — сказал Ольгерд. — Круг должен видеть.

Я стянула рубаху с плеч и осталась в одной нижней, и сняла с шеи шнурок, и мне было все равно, потому что двадцать два года меня раздевали для порки, а сегодня я разделась сама, и это оказались совершенно разные вещи.

Потом я позвала ее.

Она вышла сразу, как выходит вода из открытого крана, без боли и почти без времени. Кости пели. Кожа стала светом. И на вытоптанной земле Валунов, между огнем и камнем старших, встала белая волчица с серыми глазами, и утреннее солнце ударило по ее шерсти так, что кто-то в лагере Красной Осоки закричал.

Люди вставали. Все шесть лагерей вставали, и это шло волной, от ближних к дальним. Старуха у костра Двуречья опустилась на колени. Бранд от Красной Осоки поднялся со своего камня и стоял, огромный, и его борода тряслась.

Я вернулась в человека и подняла с земли рубаху.

Ноэ смотрела на меня очень долго.

— Круг видит, — сказала она наконец, и голос у нее был не совсем ровный. — Право луны признано. Говори, и никто тебя не перебьет.

И я рассказала.

Про Старую переправу, про ивняк над водой, про то, как омегу не видит никто, потому что она пустое место с корзиной белья. Про то, как гонец без оружия протянул человеку кожаный тубус с северными печатями и как этот человек читал бумаги при свете фонаря, и какое у него при этом было лицо. Про один удар. Про то, как тубус не сожгли, а спрятали под плащ. Про три недели, про бета-самку, которая пошла к альфе через час, про переломанные ребра и ночной лес.

Меня спрашивали не по порядку. Хейда от Каменного Брода спросила, с какой стороны светил фонарь. Ольгерд спросил, во что был обут гонец. Ноэ спросила, в котором часу это было и как я это поняла без часов, и я сказала: по луне, она стояла над правым берегом, а над правым берегом она стоит между второй и третьей стражей.

Я не сбилась ни разу. Рина восемь вечеров ломала мне память вразбивку, и теперь эта память лежала передо мной ровно, как выложенные на камне бумаги.

Когда я закончила, солнце стояло уже высоко.

Ноэ положила перо.

— Круг слышал, — сказала она. — Альфа Серебряного Дуба, вам есть что сказать против слова лунной волчицы?

Готт вышел вперед.

Он не спешил. Он никогда не спешил, и я двадцать два года смотрела, как он это делает с другими, и знала эту паузу наизусть, и все равно стояла и ждала, как дура.

Обе его руки висели свободно. Ни одна не легла на пояс.

— Против ее слова мне сказать нечего, — произнес он. — Она не солгала. Она действительно все это видела.

Круг качнулся.

— Тогда что вы хотите сказать? — спросила Ноэ.

— Я хочу, чтобы круг знал, кто перед ним стоит, — сказал Готт и посмотрел на меня спокойно, почти ласково. — Прежде чем вы будете взвешивать ее слово. Эта женщина, моя дочь.

## Глава 12. Право крови

Слово упало на холм, и холм его проглотил не сразу.

Я стояла на середине, босая, в нижней рубахе, с курткой в опущенной руке, и слушала, как за спиной у меня по шести лагерям идет шорох. Кто-то повторял услышанное соседу. Кто-то не верил. Писец Ольгерда писал так быстро, что я слышала перо.

Ноэ подняла руку, и шорох умер.

— Это тяжелое заявление, альфа, — сказала она. — Чем вы его подтверждаете?

— Родовой записью моего дома, — ответил Готт. — Она лежит у вас на камне. Ее украли из моего кабинета вместе со всем остальным, и я даже не в обиде, потому что теперь мне не нужно ее нести.

Ноэ развернула лист из шкатулки с дубом, прочла, положила.

— Родилась девочка. Мать Лия, залоговая, Черная Луна. Отец Готт, альфа Серебряного Дуба, — прочла она вслух. — Запись сделана в родовой книге, рука альфы. Круг видит.

— Тогда круг видит и второе. — Готт говорил все так же неторопливо. — Право крови, часть первая. Дочь под рукой отца до тех пор, пока отец не отдал ее или не отрекся. Я не отдавал и не отрекался. Все, что здесь сегодня говорилось, это семейное дело моего дома, вынесенное чужим альфой на круг ради собственной выгоды. Я прошу вернуть мне дочь и закрыть Совет.

Вот теперь я поняла, зачем он молчал все утро.

Он не спорил ни с одним моим словом. Он дождался, когда я выложу все до конца, встану на середину, объявлю, что за мной не стоит никто, и только после этого протянул руку и назвал меня своей.

Я слышала за спиной, как Марек тихо, страшно выругался.

— Право луны выше, — сказала Хейда от Каменного Брода. — Лунная волчица не принадлежит стае.

— Стае, — согласился Ольгерд от Двуречья мягко. — Про кровь там не сказано ни слова. Мы обязаны признать, что случай небывалый и текста на него нет.

— Тогда круг решит по совести, — сказала Ноэ.

— Круг решит по регламенту, — поправил Ольгерд. — Совесть у нас у каждого своя, а регламент один.

Я стояла и слушала, как шестеро чужих людей у костра решают, чья я, и это было так знакомо, что мне стало почти смешно. Двадцать два года. Ничего не изменилось. Просто стол стал больше.

— Можно мне? — спросила я.

— Говори, — сказала Ноэ.

— Пусть круг посмотрит на мою шею.

Я повернулась к ним спиной и подобрала волосы.

Рина вышла на середину без приглашения, встала рядом и сказала громко, на весь холм:

— Печать подавления. Ставится ножом и кровью, глушит зверя, необратима без встречной силы. Обряд запрещен на всех трех территориях дольше, чем кровные клятвы, потому что до войны им пользовались, чтобы делать из детей прислугу. Ставить его можно только ребенку. Этой печати семнадцать лет.

Круг встал со своих камней. Все шестеро, даже Йорн, который до этого только поправлял плащ. Они подходили по одному и смотрели, и я стояла спиной и слушала их дыхание.

— Дочь под рукой отца, — сказала Ноэ, вернувшись на камень. — Альфа, объясните круг, что за рука была на вашей дочери.

Впервые за все утро Готт помедлил.

— Я не знаю, кто и когда это сделал, — сказал он. — В доме двести человек.

— Знаешь, — сказала Ирма.

Она стояла у самой границы вытоптанного круга, маленькая, в темном платке, и никто не заметил, когда она подошла.

— Кто говорит? — спросила Ноэ.

— Ирма. Знахарка при доме Серебряного Дуба, сорок лет. Присяги стае не давала ни разу, потому что обрядник не может быть связан своим же обрядом, спросите вашу целительницу, она подтвердит. — Старуха вышла на вытоптанное и остановилась, не доходя до огня. — Я говорю по своей воле и знаю, что мне за это будет. Начинайте писать, у меня длинно.

Она говорила долго и ровно, глядя в костер, и ни разу не запнулась.

Как на седьмую зиму после мирного договора альфа привел к ней ночью за руку пятилетнюю девочку в одной рубашонке и посадил на стол. Как сказал: она будет белая. Как она посмотрела ребенку в глаза и ответила: да, будет, к семи прорвется. Как он сказал: тогда ее сегодня не станет. Как она торговалась с ним до утра, потому что мертвый товар дешевле живого, и это был единственный язык, который он понимал. Как взяла нож, развела в плошке кровь и заглушила в ребенке то, ради чего этот ребенок родился. Как семнадцать лет смотрела, как эта девочка носит через двор ведра и не поднимает глаз.

— Я делала это не по приказу, — сказала Ирма в конце. — Приказано было убить. Печать придумала я. Так что судите меня отдельно и как следует, я заслужила, и я пришла сюда сама, ногами, семьдесят лет, за двенадцать часов.

Тишина.

— Она безумна, — сказал Готт. — Ей семьдесят, она живет на болоте и разговаривает с котлом.

— Я живу при твоем доме, — сказала Ирма, не поворачиваясь к нему. — На болоте живет твой овин. И еще одно, круг. Про мать.

Я перестала слышать собственное сердце.

— Через полгода после той ночи Лия из Черной Луны пришла ко мне и спросила про шрам у дочери на шее, — сказала Ирма. — И я ей все рассказала, потому что врать ей было выше моих сил. Она поблагодарила меня за то, что ребенок жив, и пошла к нему разговаривать. Я слышала через две двери. Она сказала, что пойдет на Валуны и будет говорить кругу, и что ей плевать на договор. — Старуха подняла голову. — Через месяц она умерла у меня на руках. Мне сказали: лихорадка. Я обмывала ее сама. У нее была чернота под ногтями, и в углах губ пахло сушеным лютиком. Тридцать лет вижу лихорадку, круг. Лихорадка так не делает.

— Целительница, — сказала Ноэ.

— Лютик в отваре, — ответила Рина, и голос у нее сорвался. — Чернота под ногтями. Смерть на третьи сутки. Я подтверждаю каждое слово.

И тогда Готт сделал шаг вперед и совершил свою единственную за весь день ошибку.

— Она отказалась, — сказал он.

Круг замер.

— Что? — переспросила Ноэ.

Он услышал себя. Я видела, как он услышал себя, и как решил не отступать, потому что отступить перед шестью кланами было для него хуже, чем что бы то ни было.

— Она отказалась, — повторил Готт громче. — Я не крал ее. Я взял ее по договору, который подписал ваш круг, вот этими шестью камнями, двадцать три года назад. Я привел ее в свой дом. Я дал ей комнату, платья, слуг и имя. Я сватался к ней еще до войны, честно, при свидетелях, и мне отказали, потому что я был не тот альфа, за которого отдают воспитанниц. — Он говорил быстро, и лицо у него пошло пятнами. — А когда она была уже моя, законно, при вашей печати, она сказала мне: делай что хочешь, тебя все равно тут нет. Семь лет. Она прожила у меня семь лет и все семь смотрела сквозь меня, как сквозь пустое место.

— И вы ее отравили, — сказала Ноэ.

— Я убрал то, что меня унижало каждый день! — крикнул Готт.

Холм ахнул одним горлом.

Он остановился. Провел рукой по лицу. И, к моему ужасу, собрался обратно за две секунды, как будто ничего не было.

— Дальше, полагаю, вам нужен и гонец, — сказал он спокойно. — Хорошо. Гонца убил я. Один удар, у Старой переправы, двадцать шестого. Он вез Черной Луне северную дорогу, которую я четыре года продавал сам, и я не собирался отдавать соседу то, за что мне уже заплатили. Пишите. — Он посмотрел на меня, и в его глазах не было ни капли раскаяния, только усталое торжество человека, который наконец перестал притворяться. — И вот еще что напишите, раз уж мы все тут честные. Я мог убить ее в ту ночь, когда ей было пять. Я мог убить ее в любой из двадцати двух лет. Я ее кормил. Плохо, из общего котла, но кормил. Пусть круг это тоже взвесит, потому что это правда, и она моя.

— Взвесим, — сказала Ноэ.

— Один вопрос, — сказал Дарен.

Он вышел из-за круга на два шага, ровно на столько, на сколько альфе позволено, и остановился. Голос у него был обычный. Я чувствовала через нить, что за этим обычным голосом.

— Круг разрешает, — сказала Ноэ.

Дарен показал на желтый ломкий лист, лежавший на камне третьим слева.

— Тринадцать лет назад. Осень. Сообщено на перевал о выходе, малый отряд, шесть, без штандарта, тропа вдоль Ямы. Уплачено серебром, получено. Отдано в ночь на пятое, ответ приняли. — Он не смотрел на бумагу, он читал наизусть, и я поняла, что он выучил эти четыре строки в первую же ночь. — Это мой отец. Шесть человек, без штандарта, тропа вдоль Ямы, вышли в ночь на пятое. Я хочу услышать это от вас, а не с бумаги.

Готт посмотрел на него.

И я увидела то, чего не ожидала увидеть сегодня ни разу: он замялся. Всего на удар сердца, но замялся, и мне понадобилась секунда, чтобы понять почему.

Ему было стыдно. Не за смерть. За цену.

— Восемьдесят гривен серебра, — сказал он наконец. — Я торговался и взял восемьдесят. Он шел мириться с севером через мою голову, а мир на севере закрывал мою дорогу. Я продал выход отряда и получил обещание держать перевалы закрытыми еще двадцать лет. — Он поднял подбородок. — Я не жалею о договоре, альфа. Я жалею, что взял мало. За твоего отца надо было брать втрое.

Дарен не двинулся.

Я стояла в двадцати шагах, между огнем и камнем, и чувствовала через нить, как в нем что-то встает на дыбы и как он это держит, всем телом, до последней жилы, как держал тогда в лесу, когда я его ударила.

Он держал долго.

Потом сказал очень спокойно:

— Благодарю круг.

И отступил на два шага назад, за черту.

Кто-то в лагере Каменного Брода громко и некрасиво выругался, и никто его не одернул.

Ольгерд от Двуречья поднялся со своего камня.

— Круг слишком возбужден, — сказал он. — Я предлагаю прервать заседание до завтра и развести стороны по лагерям.

И вот тут за спинами у всех подал голос Ульв.

— Прежде чем вы разойдетесь, — сказал он с границы круга, — я хочу спросить одну вещь у старейшины Двуречья. Мы с ним виделись.

Ольгерд обернулся.

— Не имею чести.

— Имеешь, — сказал Ульв. — Четыре года назад, на Кривом перевале, ты привозил мне бумагу с дубовой печатью и увозил соль. Ты был в сером плаще с куньим воротом и не назвал имени, а я не спрашивал, потому что за дорогу не спрашивают имен. Я узнал тебя вчера, когда ты сел на камень, и молчал сутки, потому что хотел посмотреть, что ты будешь делать. — Он повернулся к Ноэ. — Старшая, у меня в сумке лежит расписка на шестнадцать мешков. Соль принимал не Серебряный Дуб. Принимал посредник. Мои писцы записывают всех, кто берет соль. Там стоит росчерк, и он на этом холме сегодня уже дважды расписывался в описи.

Ольгерд сел обратно на камень очень медленно.

Круг совещался до вечера.

Я сидела на земле у среднего камня, потому что уйти к своим не могла, право луны держало меня на середине, и Дарен стоял в сорока шагах и не сделал ни шага, и я чувствовала через нить, чего ему это стоит, и это было почти физически больно.

Финн принес мне воды. Ему одному это было можно, потому что он подошел не от клана, а от Рины.

— Ты слышала, что он сказал? — прошептал Финн. — Про то, что кормил.

— Слышала.

— Это же не оправдание.

— Это не оправдание, — сказала я. — Это его правда. У самых плохих людей она тоже есть. Просто она у них короткая.

Солнце село. В костер подбросили сухого.

Ноэ поднялась.

— Круг решил, — сказала она. — Единогласно, за исключением старейшины Двуречья, отстраненного до отдельного разбора.

Она развернула лист.

— Готт, альфа Серебряного Дуба. За убийство нейтрального гонца под перемирием трех территорий. За тайный договор с чужой землей о проходе через чужие земли. За отравление залоговой женщины из дома Черной Луны. За запрещенный обряд подавления над ребенком. За кровную клятву, наложенную на собственную стаю.

Она подняла глаза.

— Смерть. Здесь, у этого камня, на рассвете, по руке круга.

Готт не двинулся. Он стоял и смотрел в огонь, и лицо у него было почти безмятежное, и я вдруг поняла, что он этого и ждал, и что двадцать лет он строил свою жизнь так, чтобы никогда не оказаться в положении просящего, и в этом смысле он выиграл даже сейчас.

Люди начали расходиться. Я поднялась с земли, и колени у меня затекли, и я сделала первый шаг к нашему лагерю, к Дарену, к теплу, к концу этого невыносимого дня.

Рина перехватила меня на полдороге и вцепилась в запястье так, что я охнула.

— Майя, — сказала она. — Стой. Слушай меня. Слушай очень внимательно.

Я никогда не видела у нее такого лица.

— Он умрет не своей смертью, — сказала Рина. — На рассвете. Своей рукой круг оборвет ту жизнь, на которой держится кровная клятва двухсот человек.

Я стояла и смотрела на нее.

— Двести, — сказала Рина. — Женщины. Старики. Дети, у кого уже стоит. Кейн у столба. Финн. Все, кто сейчас сидит вон у того костра и думает, что худшее позади. Они не переживут этот рассвет.

## Глава 13. Плата

Ноэ приняла нас у своего костра, хотя ночью старейшин не тревожат.

Она сидела на чурбаке с непокрытой головой, и седые волосы у нее были распущены, и от этого она выглядела не старшей круга, а просто старой женщиной, которой не дали лечь.

— Отменить нельзя, — сказала она, выслушав Рину до конца. — Не потому, что я не хочу. Приговор вынесен пятью голосами при костре, шесть кланов слышали. Отменить его может только круг, а круг соберется не раньше весны, и к весне ваш альфа успеет умереть от старости в чужой яме, а Разлом успеет пойти на юг.

— Двести человек, старшая.

— Я слышала. — Ноэ смотрела в огонь. — Я сорок лет сижу на этом камне и знаю ровно одну вещь про приговоры: их нельзя откладывать, потому что за ночь всегда находится десять причин не делать то, что решено при свете. Дайте мне выход, который не рушит круг, и я его возьму. Обеими руками.

— Есть один, — сказала Рина. — Осужденный снимает клятву сам. Живой, добровольно, при свидетелях. Тогда к рассвету она уже никого не держит, и круг может делать свое дело.

— Тогда идите и просите, — сказала Ноэ. — Это не запрещено.

К столбу меня повели трое: двое от Красной Осоки и Марек, которому позволили как сопровождающему.

Готта держали не у столба, а в яме за камнями, накрытой решеткой, и это было милосерднее и хуже одновременно. Он сидел внизу на соломе, и когда решетку сдвинули и свет фонаря упал вниз, он поднял голову без всякого удивления.

— Быстро ты, — сказал он. — Я думал, до полуночи протянешь.

Я села на край ямы. Я не собиралась садиться, но ноги решили сами.

— Ты знаешь, зачем я пришла.

— Знаю. — Он потянулся, устраиваясь удобнее, как человек, у которого впереди приятный разговор. — Клятва. Двести глоток. Ваша целительница все правильно тебе рассказала, она умная женщина, я хотел ее переманить лет десять назад.

— Сними ее.

— И что мне за это будет?

— Ничего, — сказала я. — Тебя казнят на рассвете в любом случае.

— Вот видишь. — Он развел руками. — Ты даже торговаться не умеешь. Двадцать два года у меня под носом и не научилась.

Я молчала. Я знала, что он будет говорить, пока ему интересно, и что перебивать его бесполезно.

— Хорошо, — сказал Готт. — Одно условие. Скажи мне отец. Один раз, вслух, чтобы я слышал.

Марек за моей спиной шевельнулся.

Я сидела на краю ямы и смотрела на человека, который двадцать два года был всей моей жизнью, и понимала, что это слово ничего мне не стоит. Совсем ничего. Оно даже не было ложью: родовая книга лежала на камне у костра, и круг ее прочел вслух.

— Отец, — сказала я.

Он смотрел на меня снизу очень долго. Фонарь качался, и тень от решетки ходила по его лицу полосами.

— Нет, — сказал он.

— Что?

— Нет. Не сниму. — Он улыбнулся, и это была первая настоящая улыбка, которую я у него видела. — Я передумал. Я хотел услышать, скажешь ты или нет, и ты сказала, и теперь ты всю жизнь будешь помнить, что сказала это зря. Вот, собственно, и все, что у меня осталось. Ты уж не жадничай.

Марек шагнул вперед. Я подняла руку, и он остановился.

— Двести человек, — сказала я. — Твоих. Ты их растил.

— Я их держал. — Готт улегся на солому и заложил руки за голову. — Держал двадцать лет, и они ходили ровно, и ни один не вякнул. Пусть уходят со мной, раз я ухожу. Это честно. Я так решил.

Я поднялась.

— У тебя нет ни одной причины, — сказала я. — Даже плохой.

— У меня есть причина. — Он зевнул. — Просто она тебе не понравится. Я не хочу, чтобы после меня было хорошо.

Мы шли обратно между камнями, и Марек молчал полдороги, а потом сказал:

— Пятнадцать лет я говорю, что не люблю альф. Сегодня я понял, что был неточен. — Он сплюнул. — Я не люблю таких.

Дарен ждал меня у нашего костра, и Рина, и Лукас, и Ирма, которая сидела чуть в стороне, поджав ноги, и грела руки.

— Он отказался, — сказала я.

Никто не удивился.

Ирма подняла голову.

— Тогда перенятие, — сказала она. — Я знаю обряд. Я его никогда не делала, но я знаю его наизусть, потому что тридцать лет думала, как исправить то, что натворила.

— Нет, — сказал Дарен.

— Дарен.

— Нет. — Он не смотрел на меня. Он смотрел в огонь, и голос у него был совершенно ровный, и от этой ровности мне стало страшно. — Рина сказала: плата. Что она возьмет, никто не знает заранее. Ты предлагаешь мне стоять и смотреть, как из тебя вынимают неизвестно что за двести человек, которые вчера шли тебя убивать.

— Не они шли. Им велели.

— Мне все равно, кто велел.

— Знаю, — сказала я. — Мне не все равно.

Он наконец поднял глаза.

— Скажи мне, что есть другой способ, — попросила я. — Просто скажи. Я послушаю. Я устала, я два дня стою на середине круга, и если ты сейчас придумаешь способ, я лягу спать и буду тебе благодарна всю жизнь.

Он молчал.

Лукас очень тихо сказал в сторону:

— Другого нет. Я всю ночь искал. У меня четыре листа исписаны.

Дарен встал и отошел от костра в темноту, и я пошла за ним, потому что нить тащила меня туда, как на веревке.

Он стоял к спиной к лагерю, и плечи у него были опущены, и я впервые видела его таким.

— В лесу я поставил тебе метку, потому что мне было интересно, — сказал он. — Я так себе это объяснил. Интересно посмотреть, что она будет делать дальше. — Он повернулся. — А потом ты стала делать, и каждый раз это стоило мне ровно вдвое дороже, чем я готов был платить. Каждый раз, Майя. Ты как проценты, которые растут быстрее долга.

— Я не просила.

— В том и дело, что не просила. — Он взял мое лицо в ладони, и руки у него были горячие. — Я не умею отпускать. Я говорил тебе. Но я, кажется, научусь, потому что иначе я тебя потеряю не завтра, а прямо сейчас, и это будет моя работа, а не чужая.

Я стояла и держалась за его запястья.

— Скажи это словами, — попросила я. — Как тогда, на поленнице.

— Я люблю тебя, — сказал Дарен. — Я понял это в ту ночь, когда ты стояла босая на ледяной траве и объясняла всему двору, что не будешь торговаться за собственную шкуру. Я тринадцать лет держал клан и ни разу не сказал этих слов ни одному живому существу, и, судя по всему, я сказал их первый раз человеку, который через четыре часа ляжет под нож.

Я поцеловала его.

Я не умела целоваться, и он это понял через секунду, и все равно это было лучшее, что случилось со мной за двадцать два года. Он держал меня так, как держат то, что уже начали отпускать, и я чувствовала через нить все сразу: ярость, страх, нежность и упрямую, злую надежду, которая у него никак не хотела умирать.

— Если она возьмет метку, — сказала я ему в плечо, — я тебя все равно найду. Я нашла дорогу сюда за двадцать два года. Второй раз будет быстрее.

— Не смешно.

— Немного смешно.

Обряд делали за час до рассвета, у среднего камня, при круге.

Ноэ разбудила всех пятерых, и они сидели на своих камнях в наброшенных плащах, невыспавшиеся и молчаливые, и писец записывал. Ирма велела развести огонь заново и принести воды. Готта подняли из ямы и поставили в десяти шагах под охраной, потому что для обряда нужна была кровь того, кто клятву положил, и это была единственная часть, которую он не мог у нас отнять.

Он смотрел на все это с интересом. До самого конца ему было интересно.

— Слушай меня, — сказала Ирма, усадив меня на землю у камня. — Я скажу один раз. Ты берешь на себя чужой замок, целиком, со всех разом. Он войдет и станет искать, чем расплатиться. Не держись ни за что. Слышишь? Если ты вцепишься в то, что тебе дорого, он вцепится туда же, и вы порвете это пополам, и тогда я тебя не соберу. Отпусти все. Пусть берет что хочет.

— А если он возьмет зверя?

— Тогда возьмет зверя, — сказала Ирма. — Ты его двадцать два года не имела и как-то жила.

Она надрезала мне ладонь. Потом подошла к Готту, и двое от Красной Осоки держали его за руки, и он не сопротивлялся, только сказал что-то тихо, чего я не расслышала, и Ирма ответила ему одним словом, от которого он перестал улыбаться.

Она смешала кровь в плошке, добавила воды, накрыла ладонью и начала говорить.

Слова были не наши. Они были старше всех трех территорий, и я не поняла ни одного, зато поняла другое: они были похожи на счет. Она считала. Долго, монотонно, и с каждым десятком воздух вокруг камня становился гуще.

Потом она приложила плошку к моим губам.

Я выпила.

Это было как проглотить горсть холодных гвоздей.

Оно вошло сразу и целиком. Я почувствовала, как в меня втягивается что-то огромное, чужое и очень занятое, как будто в маленькую комнату разом внесли двести чужих сундуков. У меня перед глазами пошли лица, которых я никогда не видела: старуха у печи, мальчишка с котлом, женщина, кормящая ребенка, мужчина, точащий косу, десятки, сотни, и каждое лицо на секунду становилось моим, и с каждого что-то снималось и переходило ко мне.

По холму пошел звук.

Я слышала его сквозь то, что творилось внутри: двести человек в лагере Серебряного Дуба сделали вдох. Одновременно. Так вдыхают, когда наконец вынимают из воды.

А потом оно стало искать плату.

Я почувствовала, как оно двигается во мне, деловито, без злости, как рука в чужом мешке. Оно потрогало метку и прошло мимо, потому что метку ставил альфа, а альфы старше клятв. Оно спустилось глубже, туда, где спала белая, и я едва не вцепилась, и вспомнила Ирму, и разжалась, и оно потрогало ее тоже и не взяло.

И тогда оно поднялось обратно к горлу.

Я успела понять, что оно нашло, за половину удара сердца до того, как оно взяло.

Не зверя. Не метку. Не память, не разум, не жизнь.

Голос.

Двадцать два года я была единственным ртом на трех территориях, который мог сказать правду. Три недели назад меня выбросили в лес именно за это. Вчера я стояла на середине круга и говорила два часа подряд, и шесть кланов молчали и слушали. Оно посмотрело на меня всю целиком и выбрало самое сильное, что во мне было, и это оказался не зверь и не любовь.

Что-то мягко закрылось.

Без боли. Без хрипа. Просто где-то в горле щелкнула маленькая дверца, и стало тихо.

Я открыла рот и попробовала позвать Дарена.

Ничего.

Ни звука, ни шепота, ни сипа. Воздух шел, горло работало, губы двигались, а звука не было, как будто его никогда и не изобретали.

Ирма положила ладонь мне на лоб и держала долго, потом убрала.

— Взяла, — сказала она хрипло. — Все, круг. Клятвы больше нет ни на ком.

Дарен уже стоял на коленях рядом. Он держал меня за плечи, а я смотрела на него и не могла сказать ни одного слова, и он читал по моему лицу и, кажется, по нити тоже, и лицо у него делалось все страшнее.

— Рина, — сказал он.

Рина проверила мне горло, глаза, пульс. Отняла руки.

— Цела, — сказала она. — Все цело. Просто голоса больше нет. — Она посмотрела на меня, и по лицу у нее текло. — Она отдала голос, Дарен. Значит, он и был в ней самым сильным. Клятва не ошибается, она берет лучшее.

Небо над Валунами стало серым.

Бранд от Красной Осоки поднялся со своего камня, потому что рука круга в этот год была его.

Я не стала смотреть и не стала отворачиваться, я просто сидела на земле и держалась за Дарена, и слышала все: шаги, короткую фразу Ноэ про приговор, тишину. Потом один звук, очень будничный.

Готт умер молча. Ему не дали последнего слова, потому что последнее слово он уже сказал вчера, при всех, и его записали.

А потом лагерь Серебряного Дуба заговорил.

Это началось как гул и за минуту стало похоже на прорванную плотину. Двести человек, у которых двадцать лет в горле стоял чужой замок, заговорили все разом, перебивая друг друга, крича, плача, хватая за рукава старейшин и вываливая на них то, что копилось годами. Писец Ноэ сломал перо и побежал за вторым.

Кейна сняли с цепи, и он стоял, растирая грудь, и первое, что он сделал, это спросил, где его дочь.

А Финн выбежал на середину круга, встал у камня и заорал на весь холм:

— Финн, из стаи Серебряного Дуба! Нам сказали в казарме перед выходом, что омегу можно не привозить живой!

И услышал сам себя.

И сел на землю, потому что у него подкосились ноги.

Ноэ дала всем накричаться. Она сидела и ждала, пока волна схлынет, и когда холм наконец начал стихать, поднялась и повернулась туда, где на земле у среднего камня сидела я.

— Лунная волчица, — сказала она. — Серебряный Дуб остался без альфы, и в нем двести человек, которых надо куда-то деть до снега. По праву крови ты единственная наследница этого дома. Круг ждет твоего слова.

Шесть кланов повернулись ко мне.

Я поднялась на ноги, стряхнула с колен землю и открыла рот.

## Глава 14. Луна не смотрит на проигравших

Я стояла посреди круга с открытым ртом, и шесть кланов ждали, и не происходило ничего.

Это длилось, наверное, три секунды. Мне они показались длиннее, чем вся ночь.

Потом рядом со мной оказался Лукас.

Он не спросил разрешения ни у круга, ни у меня. Он просто подошел, вытащил из-за пазухи свои листы, положил их на плоский камень, достал огрызок карандаша и сунул его мне в здоровую руку.

— Пиши, — сказал он. — Я зачитаю. Я, между прочим, требовал протокол на тебя с первого дня, и вот наконец кому-то он понадобился.

Ноэ кивнула.

Я села на землю у камня, положила лист на колено и стала писать, и рука с надрезанной ладонью слушалась плохо, и буквы выходили кривые, как у ребенка. Меня учила читать и писать одна старуха на кухне, за миску, тайком, потому что омеге грамота не положена. Я думала, это никогда мне не пригодится.

Лукас брал листы по одному и читал вслух на весь холм, без единой своей шуточки, ровным чтецким голосом.

Я не беру Серебряный Дуб. Ни как альфа, ни как наследница, никак.

Я двадцать два года мыла в этом доме полы и знаю про него одну вещь: он держался на страхе, и если поставить сверху нового человека, дом останется тем же самым, только страх поменяет имя. Пусть выбирают сами. Любого, кого захотят, из своих. У них два месяца до снега, этого хватит, чтобы наругаться и выбрать.

Три условия, и я прошу круг записать их и следить.

Первое. Слова омега в Серебряном Дубе больше нет. Не должности нет, а слова. Пусть будет кухня, пусть будет работа, пусть кто-то моет полы, полы кто-то должен мыть. Но человека, который моет пол, нельзя больше называть словом, которое означает, что его не считают.

Второе. Присяг на крови в этом доме не будет никогда. Ни на ком. Ни на детях.

Третье. У левого костра во дворе Серебряного Дуба сидит мальчик лет двенадцати и чистит котел песком. Босой, в рубахе не по росту, подпоясанной веревкой. Я видела его две ночи назад, когда шла через тот двор за бумагами, которые лежат сейчас на этом камне. Я не знаю его имени и не успела спросить.

Я прошу круг узнать его имя и вписать в протокол. Просто имя.

Лукас дочитал, опустил лист и довольно долго молчал.

— Круг слышал, — сказала Ноэ. Голос у нее был странный. — Круг принимает все три. Писец, отдельной строкой: узнать имя.

Дальше все пошло быстро, как всегда идет, когда главное уже сделано.

Ирму судили в тот же день, отдельным разбором, и она стояла посреди круга, маленькая и прямая, и не сказала ни слова в свою защиту, только поправила: не сорок лет при доме, а сорок два, пишите точно.

Ноэ приговорила ее к изгнанию за пределы трех территорий, пожизненно, без права возврата.

— Обряд карается смертью, — сказала старшая круга, — и я не отменяю закон. Я применяю другой. Тот, кто снял положенное своими руками при свидетелях, платит вполовину. Ты положила печать и ты же помогла ее снять. Иди на север, знахарка, там нужны руки.

Ирма кивнула так, будто ей сообщили погоду.

Уходя, она остановилась около меня и посмотрела снизу вверх.

— Я не буду просить у тебя прощения, — сказала она. — Ты бы простила, ты дура добрая, а мне это ни к чему. Я скажу другое. Двадцать два года я говорила себе, что спасла ребенка. Сегодня я в это наконец поверила, и это единственное, что я у тебя забираю.

Рина проводила ее до края холма и вернулась с толстой пачкой исписанных листов, которые Ирма отдала ей все до последнего: тридцать лет записей о том, чего делать нельзя.

Ольгерда увели люди Двуречья, и что с ним стало, я узнала только весной.

Ульв получил свою дорогу.

Ее открыли через Черную Луну, единственную из трех, с пошлиной, с досмотром и с постом Марека на середине пути. Ноэ вписала это в договор круга при всех, и северянин, подписывая, спросил у Дарена, почему тот отдает дорогу, за которую с него не взяли ни гривны.

— Потому что голодный сосед дороже воюющего, — сказал Дарен. — Я это уже говорил тебе на Зубе. Ты не поверил.

— Я поверил, — ответил Ульв. — Просто у нас на севере не принято верить с первого раза.

Первый обоз с солью прошел через наши земли через двенадцать дней. Дети из клана бегали смотреть.

Кейна выбрали в Серебряном Дубе через месяц, и не единогласно, а с большим скандалом, тремя голосованиями и одной дракой у ворот, о чем мне потом рассказывали трижды, каждый раз с новыми подробностями. Я считаю, что это был хороший знак. Дом, в котором можно поругаться при выборах и никого за это не закопать, уже не тот дом, из которого меня выбросили в лес.

Он приехал к нам в начале зимы, один, верхом, и привез на седле перед собой девочку лет четырех в огромном платке.

— Тесс, — сказал он. — Она хотела посмотреть на белую волчицу. Я сказал, что белая волчица занята. Она сказала, что подождет.

Я обратилась во дворе, при всех, специально для нее, и девочка сначала спряталась за отцовскую ногу, а потом вылезла и вцепилась мне в шерсть обеими руками, и Кейн стоял и смотрел, как его дочь треплет за уши лунную волчицу, и лицо у него было такое, что Лукас увел всех в дом.

Мальчика с котлом звали Ясь.

Круг узнал его имя на третий день, как и обещал, и вписал отдельной строкой в протокол Совета трех территорий, между статьей о северной дороге и статьей о запрете кровных присяг. Я думаю, это самая странная строка за всю историю Валунов.

Через год он приехал к нам учиться на границу, к Мареку. Марек взял.

Домой с Валунов мы вернулись на третий день, к вечеру.

Клан ждал у ворот. Все сорок с лишним, включая восьмерых детей, которым нельзя за ворота и которые поэтому висели на створке изнутри. Никто не кричал. Они просто стояли и смотрели, как мы поднимаемся по дорожке, и я шла и думала, что сейчас надо будет что-то сказать, и что сказать я не смогу.

Марек поднялся на крыльцо первым, повернулся к своим и объяснил все в четырех фразах, не тратя слов: клятвы нет, Готта нет, дорога наша, соль пойдет через нас, девочка отдала голос.

И тогда они начали подходить.

По одному, молча, без объятий и без слез, каждый на секунду клал ладонь мне на плечо и отходил. Так у них принято, я потом узнала. Так они делают, когда кто-то вернулся не тем, кем ушел, и надо это признать, а слов ни у кого нет.

Марек подошел последним и держал ладонь дольше всех.

— Я тебе тогда на кухне сказал, что я против арифметики, — проговорил он. — И что если ты ответишь, чего хочешь, я хотя бы буду знать, за что.

Я подняла на него глаза.

— Знаю, — сказал Марек. — Спасибо, девочка.

И ушел в дом, потому что для него это была очень длинная речь.

Финн в ту же неделю перебрался в травяную пристройку насовсем. Рина взяла его в ученики официально, при всех, и сказала, что у него ровная рука и дырявая голова, и что второе лечится, а первому не научишь. Он ходил счастливый недели три и один раз перепутал состав, после чего Рина отобрала у него ступку на два дня, и он ходил несчастный, и это тоже было хорошо, потому что несчастным по такому поводу бывает только тот, кто дома.

О голосе.

Он не вернулся. Рина перепробовала все, что знала сама, все, что было в записях Ирмы, и еще четыре состава, которые придумала сама и о которых потом жалела, потому что от одного я неделю не чувствовала языка. На исходе зимы она села напротив меня и сказала прямо, как умела только она:

— Больше не буду. Ты не больна, девочка. Ты заплатила. Это разные вещи, и лечить второе, значит не уважать сделку.

Я кивнула и написала ей на грифельной доске: спасибо, что не врала.

Я научилась многому за ту зиму. Писать быстро, коротко и разборчиво, чего раньше не умела. Различать, кто из клана читает свободно, кто по складам, а кто не читает вовсе, и с последними у меня выработался свой язык из рук, бровей и подбородка, и Финн уверял, что моя поднятая бровь бывает громче, чем крик Лукаса.

Я научилась не бояться пауз. Когда у тебя нет голоса, никто не ждет, что ты немедленно ответишь, и оказалось, что за эти лишние секунды человек напротив успевает сказать вслух то, чего не сказал бы никогда.

И еще одному я научилась, и это было самым неожиданным.

Оказалось, что нить работает лучше, чем я думала.

Она никогда не носила слов и не носит до сих пор. Дарен не слышит моих мыслей, а я не слышу его, и это, по-моему, к лучшему. Но за зиму мы притерлись к ней так, как притираются к общей упряжи. Я знаю, когда он злится, когда врет из вежливости, когда ему больно и он молчит. Он знает то же самое про меня, и с точностью, которая иногда бесит. Мы научились разговаривать этим, и разговор получается медленный и очень честный, потому что через нить невозможно соврать.

Однажды в феврале Лукас сказал, что мы с Дареном самая невыносимая пара из всех, кого он видел, потому что мы молчим вдвоем в одной комнате по часу и оба при этом выглядим так, будто ругаемся.

Иногда мы действительно ругались.

Жестяную коробку с письмами матери он принес мне в середине зимы и отдал насовсем.

Я перечитала их все, по одному, за много вечеров. Она писала прежнему альфе Черной Луны о простых вещах: о том, что в Серебряном Дубе плохо солят капусту, что у нее болит спина, что зима будет ранняя. Между строк там было все остальное, и я научилась это читать.

В последнем письме была фраза, которую я знала наизусть еще с осени: однажды она найдет дорогу домой, луна выведет, она всегда выводит своих.

Я взяла лист, обмакнула перо и написала ответ. Так, как пишут письма, которые никто не прочтет.

Дошла, написала я. Дорога заняла двадцать два года, три часа бега через ночной лес и одну пощечину. Я потеряла по дороге голос, но я потеряла его не зря, и, кажется, ты бы поняла, потому что ты тоже платила за чужие рты и никому об этом не написала ни строчки.

Здесь неплохо. Тут пахнет хлебом и смолой. Тут есть человек, который тринадцать лет никого не подпускал, а теперь ходит за мной по дому и делает вид, что просто ему тоже туда.

Я сложила лист и положила его в коробку сверху, к остальным, и закрыла крышку.

Первый снег в тот год лег поздно, в самом конце декабря, и я знала о нем заранее, потому что в договоре с Разломом стояло: белую кровь передать к первому снегу.

Я думала об этом весь тот день. Не со страхом. Просто думала.

Снег пошел под вечер, сразу густой, тяжелый, и клан высыпал во двор, потому что первый снег у нас встречают все, кто может стоять. Дети орали. Финн ловил хлопья ртом. Марек стоял на крыльце с таким лицом, будто снег лично ему что-то задолжал.

Дарен нашел меня у ворот.

Он ничего не сказал. Он просто взял мою руку и приложил ладонь к своей груди, туда, где под рубахой у него был старый шрам, а под шрамом второй конец нити, и держал.

Я закрыла глаза и отправила ему по нити все, что не могла сказать словами. Все сразу, без порядка: ту ночь в лесу, флакон, горький, как хвоя и полынь. Ледяную траву под босыми ногами. Поляну и стену, которая рухнула. Яму, солому и слово, сказанное зря. Плошку с холодными гвоздями. И то, чему у меня по-прежнему нет названия, но что теперь занимает во мне больше места, чем все остальное.

Он стоял с закрытыми глазами и слушал. Долго.

— Я тоже, — сказал он наконец.

Потом он поцеловал меня посреди двора, при всем клане, при детях, при Мареке и при Лукасе, который немедленно потребовал занести это в протокол.

А потом я обратилась.

Я вышла за ворота, поднялась на холм за домом, туда, откуда видны оба леса, и села в снег.

Луна стояла над соснами, крупная, холодная, и она была ровно такой же, как в ту ночь, когда я ползла по чужому лесу с разодранной ногой и думала, что ей все равно.

Я подняла морду и завыла.

Голоса у меня нет. Но это был не голос, это было другое, старше голоса и глубже, и оно шло из груди, где нить, и оно поднималось над снегом и над двумя лесами, и я слышала его вся, до последней косточки.

Двор внизу ответил. Сорок с лишним глоток, вразнобой, кто как умел, дети первыми. Потом ответили с юга, далеко, от Серебряного Дуба, и я узнала Кейна, потому что он вел на полтона ниже всех. Потом откуда-то с востока откликнулась Красная Осока, хотя их никто не звал.

Черный волк поднялся на холм и сел рядом, плечом к плечу, и не стал выть, потому что ему было незачем.

Я всю жизнь думала, что луна не смотрит на проигравших. Я даже не обижалась на нее за это, мне казалось, так и должно быть: у света свои дела, а у тех, кто внизу, свои.

Я ошибалась дважды.

Она смотрит. И проигравших нет. Есть те, кого очень долго и очень старательно убеждали, что они проиграли, и однажды у них кончается терпение, и они встают.