# Коробка из-под сапог

Татьяна Мельник

Пятнадцать лет назад мать ушла из семьи, и Катя перестала для неё существовать — все её открытки складывались в коробку нераспечатанными. В ночь перед очередным переездом Катя впервые берёт в руки нож для бумаги.

## Коробка из-под сапог

Коробку из-под зимних сапог Катя нашла на антресолях в последнюю неделю — когда казалось, что квартира уже пуста, что в ней не осталось ничего, кроме пыли и запаха чужой жизни. Она стояла на стремянке, тянулась к дальнему углу верхней полки, и пальцы наткнулись на что-то плоское, прямоугольное, знакомое на ощупь — хотя мозг отказался сразу выдать, что именно.

Коробка была перевязана бельевой резинкой, потемневшей от старости, потерявшей упругость. Резинка эта когда-то была белой — Катя помнила — мама покупала её мотками в галантерейном магазине на углу, называла «вязкой» и использовала для всего: для пучков укропа в холодильнике, для скатертей, для пакетов с мукой. От этой мелочи, всплывшей из детства непрошеным, у Кати перехватило дыхание, и она на секунду замерла на стремянке, держа коробку двумя руками, как что-то хрупкое.

Она не сразу вспомнила, что там лежит. А вспомнив — чуть не убрала обратно, не глядя, как убирала последние пятнадцать лет.

Но не убрала.

---

Внутри лежали открытки. Ровно пятнадцать штук — по одной на каждый день рождения, начиная с того года, когда Кате исполнилось четырнадцать и мама ушла.

Ушла — это мягко сказанное. Мама, Ольга Сергеевна, собрала три сумки — Катя запомнила именно три, потому что две были мамины, бежевые с коричневыми ручками, а третья, спортивная, синяя, была папина, и мама взяла её тоже, потому что своих не хватило, — и ушла к другому мужчине. К Артёму. С которым познакомилась на курсах бухгалтеров.

Курсы бухгалтеров были маминой идеей. Она работала кладовщицей на мясокомбинате, таскала коробки с сосисками, приходила домой с красными, обветренными руками и однажды сказала за ужином: «Я пойду на курсы. Буду бухгалтером. Нам нужны деньги». Отец пожал плечами — ему, видимо, было всё равно. Или он не придал значения. Или не хотел замечать, что мама стала другой — повеселела, завела духи, которые называла «французские», хотя пахли они сиренью и чего-то химического, стала задерживаться после занятий.

Катя тогда училась в седьмом классе. Она помнила, как мама однажды пришла с курсов с горящими щеками и сказала: «Понимаешь, Катюш, оказывается, я могу быть кем-то другим. Не просто тёткой с сосисками. Артём — преподаватель наш — он говорит, что у меня голова работает как счёты». На «Артёма» Катя не обратила внимания. Зачем? Мама говорила про него так, как говорила бы про соседку или про врача из поликлиники — между делом, без подтекста.

А потом в один февральский вечер мама села на кухне, при свете, не выключая, и сказала отцу: «Серёжа, я ухожу». Просто — без истерик, без крика, без битья посуды. Спокойно, как в бухгалтерии — строка не сходится, и она переносит её в другую графу.

Отец, Сергей Петрович, не ответил ничего. Он встал, прошёл в ванную, закрыл дверь и включил воду — не чтобы что-то сделать, а чтобы не слышать и чтобы не быть услышанным. Вода текла минут сорок. Катя сидела в своей комнате и считала — каждую минуту, по часам с Мики Маусом на циферблате, которые мама подарила ей на десятый день рождения.

Через сорок минут отец вышел из ванной с мокрым лицом и красными глазами и сказал Кате: «Она уходит. К другому. Но ты — ты остаёшься со мной».

И Катя осталась. Не потому что выбрала — ей не дали выбирать. Мама ушла на следующее утро, рано, пока Катя спала. На столе лежала записка: «Катенька, я позвоню. Я люблю тебя. Мама». Катя прочитала, сложила пополам, ещё раз пополам и выбросила в мусорное ведро на кухне, под картофельные очистки, которые отец чистил с вечера — он чистил картошку всегда неаккуратно, с толстым слоем кожуры, и мама его за это ругала, а теперь ругать было некому.

Отец остался с дочерью один. Замкнулся. Почернел лицом — не за пару лет, а за пару месяцев, будто из него выкачали что-то жидкое, что поддерживало форму. Он стал худее, тише, начал говорить с Катей короткими рублеными фразами: «Уроки сделал?», «Есть будешь?», «Спать». Иногда Катя просыпалась ночью и слышала, как он ходит по кухне — туда-сюда, туда-сюда, — и по этому шагу она понимала, что он не спит, что он стоит один на кухне в темноте и не знает, как жить дальше.

Наблюдая за ним, Катя сделала для себя простой, железный, не подлежащий обжалованию детский вывод: мама предала их обоих. Мама — причина. Мама — виновата. Мама разрушила всё, и разговаривать с ней больше не о чем.

Этот вывод затвердел в ней, как цемент, за пару недель. К четырнадцати годам Катя была уже не ребёнком, который плачет и зовёт маму, а подростком, который умеет ненавидеть — упоительно, самозабвенно, с чувством собственной правоты. И это чувство стало её бронёй.

---

Открытки приходили каждый год. В день рождения — двадцать третьего сентября — почтальон приносил конверт с маминой рукой, и Катя, не вскрывая, бросала в коробку. Восьмого марта на всякий случай тоже приходила открытка — Катя не бросала её в коробку, а сразу в мусорное ведро. Восьмое марта было праздником, который полагалось проводить с мамой, и раз мамы не было — значит, и праздника не было.

Она складывала именинные открытки в коробку из-под зимних сапог — тех самых, которые мама купила ей в пятом классе, ботинки на толстой подошве, с мехом внутри, рыжие, как папины сигареты «Космос». Сапоги давно исчезли — выросла, сносила, выкинула, — а коробка осталась. Почему именно она? Катя не объяснила бы. Может быть, потому что коробка была от мамы, и открытки были от мамы, и логично было сложить одно в другое и запечатать, как гроб, и поставить на верхнюю полку, и забыть.

За пятнадцать лет ни один конверт не был распечатан. Принципиально. Демонстративно. Будто этим — этим молчанием, этой непрочитанной почтой — Катя сохраняла верность отцу. Верность его боли, его бессонным ночам, его «уроки сделал?», «есть будешь?», «спать». Каждый неразорванный конверт был её клятвой: я с тобой, пап. Я не предам.

Иногда — редко, в слабые минуты — Катя подносила конверт к окну и пыталась прочесть сквозь бумагу, но свет не пробивал, и мама писала, видимо, простым карандашом или шариковой ручкой без нажима, и буквы не проступали. Катя клала конверт обратно и задвигала коробку поглубже.

Отец никогда не спрашивал про открытки. Может, не знал. Может, знал, но молчал — как молчал обо всём, что касалось мамы. За пятнадцать лет он не произнёс при Кате её имени ни разу. Мама стала в их доме человеком без имени — «она», «её», «туда», когда нужно было сказать что-то бытовое, и чаще всего не нужно было.

---

А потом Катя вышла замуж. За Диму — нормального, спокойного, с хорошей работой и плохим чувством юмора. Замужество было, как ей казалось, протестом против папиной одинокой жизни: я не буду как он, я буду в паре, я буду жить нормально. Дима соглашался на всё — и на съёмную квартиру, и на отсутствие тёщи на свадьбе (Катя сказала, что мама «не общается», и Дима не стал копать), и на папу, который пришёл на роспись в одном пиджаке на голое тело, потому что забыл надеть рубашку, и никто ему не подсказал, потому что он жил один уже давно и ему тоже было некому подсказать.

Пять лет совместной жизни. Одна съёмная квартира — сначала на Чертановской, потом на Тёплом Стане. Дима оказался временным. Это выяснилось не скандалом, не изменой, не побоями — выяснилось тишиной. Он просто однажды — на пятый год, в обычный вторник — сказал: «Катя, я, кажется, устал». И всё. Не от неё — от всего. От работы, от квартиры, от быта, от неё, от себя. Устал. Как устаёт батарейка — не ломается, не взрывается, просто садится, и всё.

Он собрал вещи за два дня, аккуратно, по-хозяйски, сложил в чемодан и две сумки — не три, как мама, а в две уложился, — и ушёл. Поцеловал Катю в лоб на прощание, как ребёнка, и закрыл дверь, и она осталась в квартире, которая вдруг перестала быть домом, а стала просто пространством — стены, пол, потолок, запах чужого шампуня в ванной.

Катя не плакала три дня. На четвёртый заплакала — и не могла остановиться. Но не из-за Димы. Из-за того, что вдруг поняла: мама тоже вот так однажды собрала три сумки и ушла. И Катя никогда не спрашивала — почему. Никогда не слушала. Никогда не давала ей шанса сказать что-нибудь, кроме «прости».

---

В ночь перед переездом — переезжала она в маленькую студию на окраине, к подруге на время, пока не встанет на ноги, — Катя сидела на голом полу среди упакованных коробок. Квартира была пустая, гулкая, без штор, и свет от фонаря с улицы ложился на паркет длинным прямоугольником, как ковёр, которого уже не было. Она сидела в этом прямоугольнике, пила вино из кружки — бокалы были упакованы — и смотрела на коробку из-под сапог, которую достала с антресолей и не успела решить, что с ней делать.

Резинка сползла сама — от старости, от прикосновения, от того, что十五年 она держала, а теперь устала. Катя сняла крышку.

Открытки лежали стопкой, плотно, конверт к конверту. Бумага пожелтела по краям. Почтовые марки — Катя не помнила, какие были марки, а теперь увидела: маленькие, с собачками и с цветами, по три рубля, по пять. На каждом конверте — её имя. «Катерине Сергеевне» или просто «Кате». Адрес менялся — отец переезжал дважды, — но почерк оставался одним и тем же: круглый, школьный, с наклоном влево, какой бывает у левшей, хотя мама не была левшой, просто писала так — неправильно, по мнению учителей, но красиво.

Катя взяла нож для бумаги — тот, которым разрезала скотч на коробках, — и вскрыла первую открытку. Ту, самую первую, четырнадцатилетней давности.

---

«Катенька, милая, поздравляю с днём рождения. Тебе сегодня четырнадцать. Ты, наверное, сердишься на меня, и я понимаю за что, и не обижаюсь. Прости меня, если сможешь. Я не прошу простить сразу — я просто хочу, чтобы ты знала: я тебя люблю и буду любить, что бы ты обо мне ни думала. Мама».

Почерк дрожал. Буквы прыгали по строке, как по кочкам, и Катя представила, как мама сидела за столом — где-то, у Артёма, на чужой кухне, — и рука у неё дрожала, и она писала это письмо дочери, которая не хотела его читать.

Катя отложила открытку, взяла вторую.

---

«Катюша, тебе сегодня пятнадцать. Ты, наверное, уже совсем взрослая. Наверное, у тебя есть мальчик, о котором ты мне не рассказываешь, а мне так хочется знать. Я бы хотела знать всё — как ты учишься, что носишь, что ешь на завтрак, любишь ли ты теперь мороженое или, может, перешла на шоколад, как я. Папа не пускает меня звонить — я звонила на прошлой неделе, он сказал, что тебе не нужно со мной разговаривать, и положил трубку. Я понимаю его. Я сама виновата. Но я всё равно каждый вечер думаю о тебе — в девять часов, как будто мы пьём чай вместе, как раньше. Ты, наверное, забыла, что мы пили чай в девять. А я помню».

Катя помнила. Девять вечера — чай с лимоном, мамина кружка с котом, папина — с трактором, Кате наливали в маленькую, с незнайкой. Она забыла об этом. Или не забыла — спрятала. Затолкала подальше, под обиду, под принцип.

Третья открытка была короче. Бумага другая — тонкая, сероватая, будто писали на чём попало, на вырванном из блокнота листе.

---

«Катя, мне сегодня сделали операцию. Я лежу в больнице, пишу полулёжа, извини за почерк. Ничего страшного — женское, — но я испугалась. Не из-за операции, а потому что подумала: если что-то пойдёт не так, ты так и не узнаешь, что я пыталась достучаться. Что я писала. Что я не забыла ни одного твоего дня рождения. И я решила — буду писать дальше, что бы ни было. Буду писать, даже если ты никогда не прочитаешь. Потому что когда я пишу тебе — ты рядом. Вот сейчас, в палате, в ночи, ты рядом со мной, и мне не страшно».

---

С каждым годом открытки становились то отчаяннее, то спокойнее — как море, которое то штормит, то затихает, но никогда не перестаёт быть морем.

Где-то мать писала о разводе с Артёмом. Почерк был ровный, без дрожи — видно, что слёзы уже высохли:

«Катя, он оказался не тем человеком, ради которого стоило всё это ломать. Мы расстались в марте. Я не жалею только об одном — что у меня есть ты. Хоть ты и не отвечаешь. Я иногда думаю: может, всё это — кара. Ушла от мужа к человеку, который не стоил ломаного гроша, и потеряла дочь — по заслугам. Но потом думаю: нет, ты — не кара. Ты — лучшее, что у меня есть, даже если ты не знаешь об этом».

Где-то — о новой работе: «Я теперь главный бухгалтер в маленькой фирме. Торгуем семенами. Звучит смешно, да? Но мне нравится — цифры, они спокойные, они не уходят и не предают. Цифры всегда сходятся, если правильно считать. Я научилась считать правильно — поздно, но научилась».

Где-то просто описывала погоду за окном, будто разговаривала сама с собой, зная, что письмо, возможно, никогда не будет прочитано, но не в силах остановиться:

«Сегодня шёл снег. Крупный, мокрый, такой, какой бывает в марте — ложится на ветки, и они гнутся, как от усталости. Я смотрела в окно и думала о тебе. Не о чём-то конкретном — просто о тебе. О том, что ты где-то есть, дышишь, ходишь, и это уже счастье. Я не знаю, какой у тебя голос теперь — наверно, изменился, ты же взрослая. Я не знаю, какие у тебя волосы — длинные? Короткие? Я не знаю ничего, Катя. Но я знаю, что ты есть. И это够了. Этого достаточно».

Была там и такая — Катя прочитала её трижды, и каждый раз в горле стоял ком, как от проглоченного целиком яблока:

---

«Катя, тебе сегодня двадцать один. Я позвонила папе — первый раз за два года. Он взял трубку, и я спросила про тебя. Он сказал: „Поступила. В институт. На дневное“. И положил трубку. Всё. Два слова и отбой. Но я стояла с трубкой в руке и плакала от гордости. Я так горжусь тобой, хотя и не имею на эту гордость никакого права. Я не буду больше звонить папе — видимо, ему это неприятно. Буду просто писать открытки. Может, когда-нибудь ты их прочитаешь. А если нет — что ж. Я хотя бы буду знать, что делала что-то. Что не сдалась. Что не превратилась в тень. Хотя, наверное, для тебя я — тень».

---

Катя перебирала открытки, и у неё дрожали руки. Она видела, как менялась мама — не в лицо, конечно, а в строках. Молодая мама — отчаянная, дрожащая, пишущая «прости» и «люблю» с лихорадочной настойчивостью. Мама средних лет — спокойнее, суше, с горькой усмешкой, с самоиронией, с фразами вроде «я научилась считать правильно». Мама последних лет — короткие предложения, простые слова, усталость, которая просвечивает, как старая ткань на просвет.

В одной из последних открыток была фотография — маленькая, карманная, вставленная в конверт. На фотографии — Катя, лет шести, в песочнице, в жёлтом панамке, с ведёрком. Она смеялась. Рядом, на краю песочницы, сидела молодая женщина — мама, Катина мама, — и смотрела на дочь с таким выражением, какого Катя не помнила на её лице. Или помнила, но запретила себе помнить.

На обороте фотографии — карандашом, мелко: «Это единственное, что я взяла с собой. Всё остальное оставила».

---

Последняя открытка — этого года, свежая, в белом конверте, с маркой, на которой был нарисован букет, — была совсем немногословной. Почерк уже не дрожал — он стал тихим, как шаги человека, который привык ходить на цыпочках, чтобы никого не разбудить:

«Катюша. Мне пятьдесят восемь. Недавно нашли не самое хорошее — в сердце. Не сразу скажу, что именно, не хочу пугать, но врачи говорят, что надо слушаться. Я слушаюсь. Я вообще научилась слушаться — жизни, судьбы, что угодно. Только вот ты — не слушаешь. Я не упрекаю, нет. Я хочу, чтобы ты знала: даже если ты никогда меня не простишь, эти пятнадцать открыток были лучшим, что было в моей жизни. Потому что, когда я их писала, ты была рядом со мной. Хотя бы в моей голове. И это было — настоящее. Больше, чем всё остальное».

---

Катя сидела на полу и плакала.

Не тихо, не эстетично, не как плачут в кино — красиво, со слезами по щекам. Она ревела — некрасиво, мокро, с икотой, с соплями, втягивая воздух рваными вдохами, как человек, который тонет и наконец вынырнул, но не может надышаться. Соседи снизу постучали в батарею — было два часа ночи, — но Катя не слышала, или слышала, но ей было всё равно, потому что в ней сейчас было столько шума, что стук в батарею терялся, как капля в море.

Она читала все пятнадцать открыток по кругу. Один раз. Второй. Третий. Раскладывала на полу, как карты, — по хронологии, по почерку, по настроению. Пятнадцать конвертов, пятнадцать лет, пятнадцать порогов, которые она не переступила.

Она пыталась понять — как? Как умудрялась пятнадцать лет носить в себе четырнадцатилетнюю девочку с её обидой, железной, справедливой, непогрешимой? Как не заметила, что эта девочка давно выросла — а обида осталась, как аппендицит, который не болит, но однажды воспалится? Как не заметила, что рядом всё это время, письмо за письмом, открытка за открыткой, стояла на коленях взрослая женщина и просила прощения, которого так и не получила?

Катя подумала: а мама ведь тоже собрала три сумки. И тоже ушла. И Катя ненавидела её за это — пятнадцать лет, каждую секунду. А потом Дима собрал две сумки и тоже ушёл. И Катя подумала — не сейчас, а раньше, давно, в первые дни после Диминого ухода: может, мама тоже устала? Может, мама тоже была батарейка, которая села? Может, мама тоже не ломалась, не взрывалась, а просто — устала?

Но тогда, пять лет назад, эта мысль была предательской. Предательством отца, его бессонных ночей, его «уроки сделал?», «есть будешь?», «спать». И Катя задвинула её, как задвигала коробку на антресоли.

А теперь — теперь коробка была открыта, и мысль была открыта, и обида была открыта, и всё, что было запечатано пятнадцать лет, лежало на полу, в свете фонаря, и никуда не девалось.

---

В шесть утра, не дожидаясь рассвета толком — небо было серым, как мокрый асфальт, — Катя набрала номер.

Она помнила его наизусть. Хотя никогда им не пользовалась. Мама однажды, в первой же открытке, написала его на обороте — мелко, в углу, как будто стесняясь, как будто боясь, что дочь не захочет позвонить, но всё-таки надеясь. Катя запомнила — не намеренно, просто мозг запомнил, как запоминает стихи, которые не учил, но слышал много раз.

Гудок. Второй. Третий. Катя чуть не сбросила — рука дрогнула, палец завис над кнопкой.

Четвёртый гудок.

— Алло, — ответила Ольга Сергеевна.

Голос был сонный, хрипловатый, с одышкой — и по нему было слышно всё: что она немолода, что она давно ни на что не надеется, что она уже привыкла к тишине, к одиночеству, к тому, что телефон звонит в шесть утра только по ошибке или по беде.

— Мам, — сказала Катя. — Это я.

Слово «мам» — она произнесла его впервые за пятнадцать лет, и оно вышло странно, как будто она говорила на языке, который когда-то знала, но забыла. М-а-м. Одно слово. Три буквы. Пятнадцать лет молчания, разорванных одним слогом.

На том конце было слышно, как мать садится в кровати. Слышно, как скрипят пружины — старые, железнодорожные, как у бабушки когда-то. Слышно, как у неё перехватывает дыхание — короткий, судорожный вдох, как у человека, который вынырнул из воды.

— Катя? — Голос был уже не сонный. Голос был живой.

— Я прочитала твои открытки, — сказала Катя. — Все. Сегодня ночью.

Тишина. Долгая, тяжёлая, как пауза между ударом грома и молнией — только наоборот.

— О господи, — тихо сказала Ольга Сергеевна. — О господи, Катенька.

— Я знаю, что не имею права, — начала было мать, и Катя услышала в её голосе привычную интонацию — ту, из открыток, «прости», «я не прошу», «я не имею права», — и вдруг не выдержала:

— Приезжай ко мне.

— Что?

— Приезжай. Я как раз переезжаю. Мне нужна помощь с коробками. У меня их, оказывается, на одну больше, чем я думала.

Она не сказала, что имеет в виду и коробку из-под сапог тоже. С той самой, шестнадцатой, ещё пустой открыткой, которую собиралась написать сама — впервые в жизни, — матери. Не потому что должна. Не потому что поздно. А потому что пятнадцать лет — это достаточно. Это больше, чем достаточно. Это слишком.

— Катя, дай мне час, — сказала Ольга Сергеевна, и голос у неё дрожал, как почерк в самой первой открытке. — Я приеду. Я буду через час. Только дай мне час — я не могу так, я должна... Я просто умоюсь. Я должна умыться.

---

Катя положила трубку и сидела на полу, среди открыток, в пустой квартире, в утреннем свете, который понемногу заполнял комнату, как вода заполняет чашу. Она смотрела на фотографии — на себя шестилетнюю, в жёлтой панамке, на маму молодую, смотрящую на дочь так, как будто весь мир поместился в песочницу.

Потом встала, подошла к окну, открыла форточку — влетел октябрьский воздух, холодный, с запахом мокрых листьев, — и впервые за пятнадцать лет подумала не о том, что мама ушла, а о том, что мама приезжает.

Через час. Может, чуть больше. Может, чуть меньше.

Катя начала собирать открытки обратно в коробку — аккуратно, по порядку, конверт к конверту. Четырнадцать — прочитанных, мятых, со следами слёз, которые она не заметила, когда читала, но которые теперь, на свету, проступили на бумаге, как тени.

Пятнадцатую — последнюю — она поднесла к губам, на секунду, и положила сверху.

Потом закрыла крышку и натянула резинку — старую, потемневшую, мамину. Резинка держала. Пятнадцать лет держала — ещё немного потерпит.

А там, на дне коробки, рядом с пятнадцатью конвертами, лежал чистый лист бумаги, который Катя нашла в ящике стола, — белый, ровный,期待的, — она положила его утром, пока ждала, и знала, что напишет на нём, но не знала ещё, какие найдёт слова. Может быть, такие:

«Мам, привет. Это я. Я наконец-то прочитала твои открытки. Прости меня. Если сможешь».

## Нож для бумаги

Нож для бумаги лежал в верхнем ящике письменного стола — том самом, который завтра увезут первым, потому что он тяжёлый, а грузчики любят начинать с тяжёлого, чтобы дальше было легче. Катя выдвинула ящик, и он поехал криво, с тем скрежетом, который она слышала всю жизнь и который в любой другой квартире означал бы, что стол пора чинить, а здесь означал просто — стол.

Внутри лежали три ручки, две из них не писали, Катя знала это и всё равно не выбрасывала; моток изоленты; ключ от квартиры, которой больше нет; таблетки от головы, просроченные позапрошлой весной; и нож для бумаги.

Нож был отцовский. Латунный, с деревянной рукоятью, вытертой до блеска там, где ложится большой палец. Отец вскрывал им конверты с квитанциями и делал это всегда одинаково: клал конверт на стол, придерживал левой рукой за угол, вводил лезвие под клапан и вёл медленно, не рвя, будто не письмо открывал, а снимал кожуру с чего-то живого.

— Рвать — это по-варварски, — говорил он. — Конверт тоже человек делал.

Катя тогда смеялась. Ей было двенадцать, и мысль о том, что конверт кто-то делал, казалась смешной и немножко жалкой, как всё, что отец говорил про вещи.

Она взяла нож. Он был холодный и тяжелее, чем помнился.

Коробка стояла на полу посреди комнаты — в единственном месте, где ещё оставалось свободное пространство, между стопкой сложенных коробок и матрасом, который она днём стащила с кровати, потому что кровать разобрали. Всё остальное было упаковано, подписано маркером, сдвинуто к стене. Квартира выглядела как декорация после спектакля: всё узнаваемо и ничего не работает.

Катя села на пол по-турецки. Резинка сползла легко — стоило потянуть, она не растянулась, а разошлась, лопнула с сухим звуком, будто держалась последние пятнадцать лет из вежливости и наконец получила разрешение перестать.

Открытки лежали стопкой. Верхняя была последняя, майская, этого года. Катя помнила, как достала её из ящика две недели назад, посмотрела на почерк и закинула сюда, на антресоль, даже не поднимаясь на стремянку, и коробка тогда глухо стукнула о стену.

Она перевернула стопку.

Нижняя открытка была из девяносто девятого. Плотный картон, выцветший по краям неровно — там, где лежала ближе к щели. На лицевой стороне букет ромашек, нарисованный так, как рисовали тогда: слишком яркими, слишком круглыми, с блёстками, которые давно осыпались и оставили после себя матовые проплешины клея.

Внизу мелким шрифтом: «С днём рождения!»

Катя положила её на колено. Взяла нож.

И вдруг поняла, что не знает, с какой стороны конверт заклеен.

Мысль была нелепая, и от неё почему-то стало страшнее, чем от всего остального. Она держала в руках вещь, которая пятнадцать лет пролежала в двух метрах над её головой, и не знала о ней самого простого. Не знала даже, что внутри — открытка, или открытка с письмом, или пустой конверт, потому что мама передумала и всё равно отправила.

Катя перевернула конверт. Клапан был заклеен ровно, аккуратно, языком — по краю осталась чуть более тёмная полоса, там, где клей размок и высох.

Она подвела лезвие.

Конверт открылся с тем самым звуком, который она слышала в детстве, — коротким, шершавым, будто рвут очень тонкую ткань. Катя удивилась, что помнит этот звук. Она думала, что помнит только слова.

Внутри была открытка и сложенный вчетверо тетрадный лист.

Она развернула лист первым — чтобы отсрочить открытку, потому что открытка была официальная, а лист личный, и почему-то личное показалось безопаснее.

Почерк был мамин. Крупный, с наклоном влево — Катю в школе за такой ругали, а маме, видимо, никто не сказал.

«Катюша, здравствуй.

Тебе сегодня четырнадцать. Я знаю, ты, наверное, не хочешь читать. Я бы на твоём месте не хотела.

Я не буду ничего объяснять, потому что объяснить это нельзя, а можно только оправдаться, а оправдываться перед своим ребёнком — самое стыдное, что бывает. Я просто хочу, чтобы ты знала, где я. Мой адрес на конверте. Если когда-нибудь захочешь — напиши хоть строчку. Хоть „отстань“.

Я купила тебе куртку. Синюю, с капюшоном, на вырост, сорок четвёртый. Она у бабы Люси, я отдала ей, потому что папа не возьмёт. Спроси, она отдаст.

Мама».

Катя дочитала и некоторое время сидела, глядя не на лист, а на плинтус напротив, где обои отходили и был виден край старой газеты, которой в семидесятые подклеивали углы.

Куртка.

Она помнила эту куртку.

Синяя, с капюшоном, на вырост. Баба Люся принесла её в сентябре, сказала, что купила на рынке по случаю, и Катя носила её три года, пока рукава не стали коротки, а потом ещё год носила расстёгнутой, потому что молния разошлась. И всё это время думала, что куртку купила баба Люся.

Ей стало жарко.

Она встала, прошла на кухню — кухня была пустая, только чайник на полу и табуретка, — открыла кран, набрала воды в ладонь и выпила, потому что стаканы уже упаковали. Вода была тёплая и пахла железом.

— Ладно, — сказала она вслух. — Ладно.

Голос в пустой квартире прозвучал чужим.

Вторая открытка была из двухтысячного. Пятнадцать лет.

«Катюша, здравствуй.

Тебе пятнадцать. Я звонила бабе Люсе, она сказала, что ты в порядке, что перешла в девятый и что у тебя четыре по алгебре. Я обрадовалась четвёрке, у меня самой была тройка, папа твой всегда смеялся, что я считаю на пальцах.

У нас с Артёмом всё ровно. Он работает в автосервисе, я в бухгалтерии при заводе. Живём в двухкомнатной на окраине, тут всё новое и ничего нет — ни магазина, ни поликлиники, зато из окна поле.

Я тебе не пишу про то, скучаю ли. Ты не поверишь, и правильно сделаешь. Скучать — это когда человек может приехать и не приезжает. Я не могу приехать. Папа сказал, что если я появлюсь, он не откроет, и он не откроет, я его знаю тридцать лет.

Мама».

Катя опустила лист.

Тридцать лет.

Она посчитала: мама и папа поженились в восемьдесят пятом, значит, к тому году мама знала его тридцать лет, если считать со школы. Со школы. Они учились вместе. Катя знала это, но никогда не думала об этом как о цифре, а цифра оказалась чудовищной: тридцать лет узнавать человека и потом уйти за три сумки.

Она посмотрела на конверт. На нём был адрес: Тверская область, посёлок Металлист, улица Полевая, дом 6, квартира 12.

Она достала телефон и набрала это в карте.

Посёлок нашёлся. Улица Полевая нашлась. Дом шесть — пятиэтажка, панельная, серая, снятая летом: перед подъездом лавка, на лавке две женщины, лица размыты алгоритмом. Катя увеличила. Дом стоял на самом краю посёлка, и за ним действительно было поле — жёлтое, с полосой леса по горизонту.

«зато из окна поле».

Катя положила телефон экраном вниз.

Третью и четвёртую она вскрыла подряд, уже не аккуратно: нож пошёл криво, надорвал угол, и она даже не остановилась.

Шестнадцать лет — мама писала, что заболела Артёмова мать, что они переехали ухаживать, что теперь адрес другой; старый зачёркнут, новый вписан сверху другой ручкой.

Семнадцать — короткая, четыре строчки. «Катюша, тебе семнадцать. Я не знаю, что писать. Я боюсь, что если напишу мало, ты решишь, что я забыла, а если много — что я лезу. Пусть будет мало. Мама».

Восемнадцать — длинная, на двух листах. Про то, что восемнадцать — это когда уже можно решать самой. Про то, что если Катя захочет приехать, деньги на дорогу мама вышлет, только пусть напишет куда. Про то, что бабе Люсе стало хуже с ногами и что мама передавала ей деньги через какую-то Надю, и чтобы Катя не думала, будто мама совсем ничего.

Катя остановилась на этом месте.

Баба Люся умерла в позапрошлом году. Перед смертью она лежала дома, и Катя ходила к ней через двор — кормить, мыть, менять. И баба Люся однажды в марте, когда за окном текло, сказала ни с того ни с сего:

— Катюш, ты на мать-то не держи.

— Баб Люсь, давай не будем.

— Не будем так не будем, — сказала баба Люся покорно, потому что к тому времени уже ни с кем не спорила. — Только ты знай, что она не бросала.

— Она уехала.

— Уехала — это не бросила, — сказала баба Люся. — Бросить — это когда не помнят. А она помнила.

И замолчала, и больше они к этому не возвращались, и Катя тогда решила, что старуха путает, что старухи всегда всех мирят перед смертью, потому что боятся, и что к правде это отношения не имеет.

Теперь она сидела на полу в пустой квартире и понимала: баба Люся всё знала. Все пятнадцать лет знала. И носила деньги, и покупала куртки, и молчала, потому что её попросили молчать, а она была из тех людей, которые если пообещали молчать, то молчат до гроба, буквально.

Катя закрыла лицо руками.

Она плакала недолго, минуты три, некрасиво, всхлипами, вытирая нос рукавом, потому что салфетки тоже упаковали. Потом встала, сходила на кухню, снова напилась из крана и вернулась.

Оставалось одиннадцать конвертов.

Она посмотрела на часы. Без двадцати два. Машина в девять. Спать оставалось шесть часов, и она отлично понимала, что не заснёт, и что если сейчас остановится, то дочитает через год, или через пять, или никогда, потому что коробку она заклеит и увезёт, и та встанет на новых антресолях, и всё повторится, только квартира будет другая.

Она подтянула к себе стопку.

И вдруг вспомнила день, когда мама ушла, — не общим планом, как вспоминала все эти годы, а подробно, до мелочей, будто кто-то навёл резкость.

Была суббота. По телевизору шла передача про животных, и Катя смотрела её, лёжа на диване поперёк, свесив ноги. Мама вышла из спальни с сумками, и Катя сначала подумала, что она в санаторий, потому что в санаторий мама уезжала с бежевыми сумками, и удивилась только третьей, синей, папиной.

Мама поставила сумки в прихожей и сказала:

— Кать, выключи.

Катя выключила.

— Я уезжаю, — сказала мама. — Насовсем.

И всё. Больше она ничего не сказала, потому что из кухни вышел папа, и стало ясно, что говорить она собиралась долго, а он не дал. Он встал в дверном проёме, не кричал, вообще не повышал голоса. Он сказал одно слово:

— Иди.

Мама постояла ещё секунду. Потом наклонилась, взяла сумки — все три сразу, неудобно, синяя била её по колену, — и пошла.

Дверь она не хлопнула. Прикрыла аккуратно.

А потом папа подошёл к телефону, снял трубку и положил её рядом с аппаратом. И трубка лежала так три недели, и всё это время в квартире стоял тонкий писк из динамика, и Катя привыкла к нему настолько, что, когда отец наконец вернул трубку на место, тишина показалась ей страшной.

Тогда она решила, что мама не звонила.

Теперь, на полу, среди вскрытых конвертов, она поняла, что не знает этого. Не может знать. Три недели трубка лежала рядом, а потом, когда её положили, звонить, наверное, было уже поздно, потому что человек, которому три недели дают короткие гудки, перестаёт набирать номер.

Девятнадцать лет — мама писала, что видела Катю. Приезжала в город, стояла у школы, нет, уже не школы, у колледжа, и видела, как Катя выходит с девочкой в красной куртке и смеётся. «Ты смеёшься как папа, головой назад. Я всю дорогу обратно об этом думала».

Катя вспомнила девочку в красной куртке. Ленка Соболева. Они дружили два года и разругались из-за парня, которого обе теперь не вспомнили бы, если бы не эта ссора.

Двадцать — мама писала, что у Артёма нашли сахар, что теперь она варит всё без соли и без сахара и сама похудела на восемь кило, «худа нет без добра».

Двадцать один — «Катюша, я поняла одну вещь. Я пишу тебе, а на самом деле пишу себе. Тебе эти письма, наверное, не нужны, а мне нужны, потому что пока я пишу, я как будто ещё мать. Это некрасиво с моей стороны — использовать тебя, чтобы себя оправдать. Прости».

Двадцать два — про то, что они с Артёмом взяли собаку, дворнягу, назвали Пальмой, и что Пальма боится мужчин, значит, били, и что мама теперь каждый раз, встречая на улице мужика с палкой, думает не про мужика, а про то, каким он был в детстве, потому что просто так люди палкой не машут.

Двадцать три — коротко и не про себя: «Катюша, я тут узнала, что папин цех закрыли. Ты за него присматривай. Он гордый, он не скажет, что плохо, он скажет, что всё нормально и что он занят. Когда он говорит „я занят“ — это значит „мне плохо“, я это за тридцать лет выучила и больше нигде не пригодилось».

Катя опустила лист и долго сидела.

Цех закрыли в две тысячи седьмом. Отец тогда полгода сидел дома и каждый раз, когда она звонила, говорил: «Занят, Кать, потом перезвоню». Она злилась. Она думала, он не хочет разговаривать.

Он умер через шесть лет, в апреле, быстро, сердце, на автобусной остановке, и его нашли сидящим — люди думали, что человек задремал, и не подходили минут двадцать.

Катя всё это время жила по съёмным. Эта квартира была пятая за шесть лет: Кузнечная, потом Строителей, потом две зимы у метро, где сосед сверху пилил по ночам, потом здесь. Коробку она возила с собой, не открывая, — как возят вещь, о которой каждый раз при сборах говоришь себе «ну не выбрасывать же». На новом месте она сразу закидывала её наверх, чтобы не мозолила, и через неделю забывала.

Пять переездов. Пятнадцать конвертов. Ни одного ответа.

Она вдруг сообразила, что за пятнадцать лет ни разу — ни разу — не написала матери ни строчки. Даже «отстань». Мама просила самый минимум, просила слово из шести букв, и его она тоже не получила.

Двадцать четыре — год, когда Катя вышла замуж. Мама об этом знала: «Мне сказала Надя, что ты вышла. Я не знаю его. Пусть он будет добрый. Больше ничего не надо, всё остальное прикладывается, а доброту не приложишь».

Двадцать пять — год, когда Катя развелась. Мама и об этом знала: «Мне сказала Надя. Я не буду спрашивать почему. Я только скажу: не считай это провалом. У меня было тридцать лет, и это тоже оказался не успех».

Катя опустила лист и посмотрела в потолок.

— Кто такая Надя, — сказала она вслух. — Кто такая, чёрт возьми, Надя.

Она нашла её через полчаса.

Не сразу: сначала перебрала в памяти всех соседок, потом полезла в бабушкин телефонный справочник, оставшийся у неё в вещах, — маленькую книжку с обложкой под кожу, где почерком бабы Люси были записаны имена и номера, многие зачёркнуты, потому что люди умирали, и баба Люся аккуратно зачёркивала.

«Надя (от Оли)» — было написано на букву Н. И номер.

«От Оли».

Оля — это мама.

Катя долго смотрела на эту запись. Потом на часы: половина третьего. Звонить в половину третьего незнакомой женщине — это то, что делают в двух случаях: когда кто-то умер и когда сходят с ума.

Она набрала.

Гудки шли долго, восемь или девять, и Катя уже собиралась сбросить, когда трубку сняли, и женский голос — сонный, немолодой, испуганный — сказал:

— Да? Кто это?

— Здравствуйте, — сказала Катя. — Извините, ради бога. Я Катя. Катя Полякова. Дочь Ольги Сергеевны.

На том конце стало тихо. Так тихо, что Катя услышала, как там тикают часы.

— Господи, — сказала Надя. — Катенька.

И заплакала.

Катя стояла посреди пустой комнаты с телефоном у уха и слушала, как плачет женщина, которую она никогда в жизни не видела, и понимала, что вот сейчас, в эту секунду, у неё есть возможность положить трубку и уехать завтра в девять, и ничего этого не было. Возможность была реальная, весомая, она лежала в руке, как нож для бумаги.

— Надя, — сказала Катя. — Она жива?

Надя перестала плакать так резко, будто ей закрыли рот.

— Катенька, — сказала она. — Ты открытку майскую получала?

— Получала.

— Ты её читала?

Катя посмотрела на стопку. Майская лежала сверху, невскрытая, единственная невскрытая из пятнадцати, потому что Катя начала снизу и шла вверх и до верха не дошла.

— Нет, — сказала она. — Ещё нет.

— Прочитай, — сказала Надя. — Прочитай сейчас, деточка. И перезвони мне. Я не буду спать.

И положила трубку.

## Майская

Катя держала телефон в руке ещё секунд десять после того, как в нём пошли короткие гудки. Потом положила его на подоконник экраном вверх, чтобы видеть время, и повернулась к коробке.

Майская открытка лежала сверху.

Обычный белый конверт, без картинки. Марка с видом какого-то монастыря. Штемпель смазан, но дата читается: четвёртое мая. Адрес её, теперешний, с квартирой, которую завтра сдадут.

И почерк был мамин, но не совсем.

Катя заметила это только сейчас, при свете голой лампочки: буквы шли крупнее обычного и разъезжались книзу, будто рука уставала к концу строки. Наклон влево оставался, но неровно — где-то влево, где-то почти прямо.

Она села на пол.

Нож лежал рядом. Она взяла его, подвела под клапан и вдруг остановилась.

— Погоди, — сказала она себе.

Встала. Сходила на кухню. Поставила чайник на пол, включила — он был единственный электроприбор в квартире, не считая лампочки, и загудел так громко, что Катя вздрогнула. Постояла над ним, глядя, как из носика поднимается пар.

Потом выключила, не дождавшись, и вернулась в комнату.

Тянуть было незачем.

Внутри лежал один лист. Не тетрадный — из блокнота, в мелкую клетку, с отрывной перфорацией по краю.

«Катюша.

Тебе сегодня тридцать. Круглая дата, а я не могу придумать ничего круглого, чтобы написать.

Я в больнице. Не пугайся сразу, дочитай.

В феврале мне поставили диагноз, я не буду его писать, потому что название всё равно ничего не объясняет, а пугает. Лечат. Говорят по-разному: один врач бодро, другой уклончиво, и я уже научилась понимать, что уклончивый — честный.

Я не для этого пишу.

Я пишу, потому что все эти годы делала одну и ту же ошибку и наконец её поняла. Я писала тебе каждый год и каждый год думала, что письмо — это протянутая рука. А это не рука. Это счёт. Я пятнадцать лет присылала тебе счёт: смотри, я помню, смотри, я стараюсь, смотри, я хорошая мать, только ты не отвечаешь. И ты правильно не отвечала. На счета не отвечают.

Настоящая рука была бы приехать. Постоять под дверью. Получить по лицу словами и всё равно постоять. А я боялась, что папа не откроет, и пряталась за конверты. Конверт очень удобная вещь: он позволяет считать, что ты сделала всё, что могла, ничем не рискнув.

Так что не думай, пожалуйста, что ты в чём-то виновата. Ты ни в чём не виновата. Ребёнок никогда не виноват в том, что взрослый ушёл.

Теперь дело.

Если ты это читаешь, значит, ты всё-таки вскрыла конверт, и значит, что-то у тебя изменилось. Я не знаю что и не буду гадать.

В Металлисте, в квартире, в шкафу в прихожей, на верхней полке стоит коробка из-под сапог. Такая же, как та, в которую ты, я думаю, складывала мои. Там твои письма. Те, которые ты мне не писала, а я всё равно на них отвечала — по одному в год, пятнадцать штук. Я писала ответы на письма, которых не было. Понимаю, как это звучит. Мне это помогало.

Их можно не читать. Можно выбросить. Но я хочу, чтобы они были у тебя, а не у чужих людей, когда квартиру будут разбирать.

Ключ у Нади, её телефон был у бабы Люси в книжке, на букву Н.

Мама».

Катя не плакала.

Она сидела, положив лист на колено, и смотрела на строчку про книжку на букву Н, и в голове очень медленно, как поворачивается тяжёлая дверь, поворачивалась одна мысль.

Мама знала, что баба Люся умерла.

Значит, писала это, зная, что справочник у Кати.

Значит, рассчитывала.

Значит — и это было самое невыносимое — она до сих пор верила, что Катя когда-нибудь вскроет.

Пятнадцать лет ей не отвечали, а она сидела в больнице и писала так, будто в конце концов ответят. Это была даже не надежда, а какая-то тупая, крестьянская, невыносимая уверенность, как у человека, который каждый год сажает картошку на участке, где четырнадцать раз подряд был неурожай.

Катя встала, взяла телефон и нажала «перезвонить».

Надя сняла на первом гудке.

— Прочитала?

— Прочитала.

— Ну.

— Она жива? — сказала Катя.

— Жива, — сказала Надя. — Катенька, жива. В Твери она, в областном, второй раз ложится. Ей курс делают, потом отпускают на две недели домой, потом опять. Сейчас как раз дома должна быть, если по графику. Я вчера звонила, не дозвонилась, но она трубку не всегда слышит, у неё телефон в кухне на гвозде висит, старый ещё, с проводом.

Катя закрыла глаза.

— Надя, а вы ей кто?

— Да никто, — сказала Надя удивлённо. — Соседка по площадке. Двадцать лет соседка. Я в вашем городе у сестры бываю, вот и возила туда-сюда. Деньги вашей бабушке, от неё гостинцы. Она мне ничего не рассказывала, я сама догадалась, я же не дура.

— И вы пятнадцать лет молчали.

— А что мне было говорить? — сказала Надя, и в её голосе вдруг прорезалась жёсткость, которой Катя не ожидала. — Прийти к чужому ребёнку и сказать: девочка, твоя мать тебя любит? Так тебе бы это кто угодно мог сказать, а толку? Слова эти ничего не стоят, Катенька, их каждый может произнести. Стоит только приехать.

Катя молчала.

— Ты уж прости, — сказала Надя мягче. — Я не тебя ругаю. Я её ругала, все эти годы ругала. Езжай, говорю, Оля, чего ты пишешь, ты езжай. А она: он не откроет. А я ей: так ты не к нему, ты к дочери. А она молчит и конверт клеит.

— Надя.

— Что, деточка?

— Как туда добраться?

На том конце Надя вздохнула — длинно, с облегчением, будто пятнадцать лет держала этот вздох.

— С Ленинградского до Твери, — сказала она быстро, как человек, повторявший этот маршрут сто раз. — Электричка или автобус, автобус лучше, три с половиной часа. В Твери на автовокзале маршрутка на Металлист, ходит в семь, в одиннадцать, в три и в шесть. Больше не ходит. Из Твери до нас сорок минут. Улица Полевая, дом шесть, второй подъезд, третий этаж, квартира двенадцать, дверь коричневая, дерматин весь порезанный, не пугайся, это давно.

— Я записала.

— Ты когда?

Катя посмотрела в окно. За окном было темно, но темнота уже была не ночная, а та майская, разбавленная, когда небо над крышами синеет прежде, чем светлеет.

— Не знаю, — сказала она. — У меня переезд.

— А, — сказала Надя. И замолчала.

И в этом молчании было всё. Не осуждение — Надя была не из тех, кто осуждает. Просто она пятнадцать лет слушала, как женщина по ту сторону стенки говорит «не могу приехать», и теперь услышала это ещё раз, с другой стороны, тем же голосом.

— Надя, — сказала Катя. — Подождите. Не кладите трубку.

— Да я не кладу.

Катя прошлась по комнате. Пол был холодный, она стояла в носках, но обуваться не стала.

— Скажите мне, — попросила она. — Какая она.

— В смысле?

— Ну какая. Сейчас. Я её пятнадцать лет не видела.

Надя помолчала, соображая, как отвечают на такие вопросы.

— Худая, — сказала она наконец. — Она и раньше не толстая была, а теперь совсем. Волосы короткие, отросли уже немного, серые, она их не красит, говорит — не для кого. Ходит медленно, но ходит, в магазин сама. По утрам сидит на кухне и радио слушает, у неё приёмник на подоконнике, там одна станция ловит, с музыкой этой старой. Пальма у неё умерла в прошлом году, вот это она тяжело перенесла, тяжелее, чем когда Артём ушёл.

— Ушёл?

— Ну а ты как думала, — сказала Надя. — Как ей диагноз поставили, так он через месяц и съехал к сестре в Кимры. Помогать, говорит, буду деньгами. И помогает, надо отдать, каждый месяц привозит. Только живёт в Кимрах.

Катя остановилась посреди комнаты.

Она пятнадцать лет держала в голове одну картинку: мама уходит с тремя сумками к мужчине, и у них там жизнь, полная и настоящая, а Катя с отцом остались в квартире с писком из телефонной трубки. Картинка была простая, удобная и работала как надо.

Оказалось, что в конце этой жизни — пустая двушка на краю посёлка, приёмник с одной станцией, умершая дворняга и мужчина, который помогает деньгами из Кимр.

— Надя, — сказала Катя. — А она про меня говорит?

— Нет, — сказала Надя. — Никогда.

— Совсем?

— Совсем. Один раз только. В прошлом ноябре, когда ей плохо было, я к ней ночевать ходила. Она уже засыпала и говорит: «Надь, я всё думаю, куда она их девает». Я спрашиваю: кого. А она: «Открытки». И заснула.

Катя закрыла глаза и постояла так.

— В коробку, — сказала она. — Я их девала в коробку.

— Вот и скажи ей, — сказала Надя.

Грузчики приехали в девять десять — двое, один молодой, второй пожилой и хмурый, — и старший с порога спросил:

— Хозяйка, всё готово?

Катя стояла посреди комнаты в куртке. Коробки были собраны, подписаны и сдвинуты к стене ещё вчера, всё было готово со вчерашнего дня, и врать было незачем.

— Готово, — сказала она. — Только вот эту не берите.

Она показала на коробку из-под сапог. Открытки лежали в ней обратно стопкой, майская сверху, а обрывок бельевой резинки Катя выбросила.

— Ну не брать так не брать, — сказал старший равнодушно. — Куда везём-то, адрес который?

— Адрес тот же. Только...

Она замолчала.

Молодой, стоя в дверях, зевнул и сказал:

— Женщина, вы определитесь, а то у нас в двенадцать следующая.

— Определилась, — сказала Катя. — Везите на адрес. Ключи от новой у соседки, тётя Рая, вторая дверь, я предупредила. Заносите и оставляйте в прихожей, не разбирайте, я потом сама.

— А вы?

— А я в Тверь.

Старший посмотрел на неё быстро, снизу вверх, как смотрят люди, которые за смену видят десять чужих жизней и научились не задавать вопросов, но иногда всё-таки задают.

— Далеко.

— Не очень, — сказала Катя. — Три с половиной часа.

Она подняла коробку. Та была лёгкая — пятнадцать конвертов ничего не весят, — и это оказалось почему-то обидно: вещь, из-за которой перевернулась ночь, должна была весить больше.

В дверях она обернулась. Комната была пустая, лампочка горела зря, посреди пола светлел прямоугольник невыгоревшего линолеума — там, где пятнадцать лет стоял диван.

Катя выключила свет и пошла вниз.

На автовокзале в Твери пахло дизелем и пирожками. Маршрутка на Металлист стояла третьей от края — «Газель» с самодельной табличкой за стеклом, и водитель, молодой парень в спортивках, курил у открытой двери.

— На Металлист?

— Садись, мать, — сказал он, хотя был лет на десять её младше. — Через семь минут.

Катя села к окну. Коробку поставила на колени и держала обеими руками, потому что положить её на соседнее сиденье казалось неправильным.

Рядом села старуха с двумя пакетами и клеёнчатой сумкой, устроилась основательно, поставила пакеты между ног и сразу спросила:

— К кому едешь?

— К матери, — сказала Катя.

Она сказала это раньше, чем успела подумать, и слово вышло странное, непривычное во рту, как чужой ключ в замке.

— Это хорошо, — сказала старуха одобрительно. — А то ездят раз в год, а потом плачут. У меня сын в Химках, я его два года не видела, всё некогда ему. А сама-то откуда?

— Издалека.

— Ну и правильно, — сказала старуха непонятно к чему и отвернулась к окну.

Ехали через мост, потом через промзону, потом пошли поля — жёлтые, ещё прошлогодние, с чёрными проплешинами палов. За полями стояла полоса леса ровно так, как на снимке в карте.

Катя достала майский лист и перечитала одно место.

«Я писала ответы на письма, которых не было».

Она подумала о том, что сейчас войдёт в подъезд, поднимется на третий этаж и постучит в коричневую дверь с порезанным дерматином, и ей откроет женщина, которую она последний раз видела пятнадцать лет назад со спины, с тремя сумками, одна из которых была папина, синяя, спортивная.

И она понятия не имела, что скажет.

Она перебрала за дорогу штук двадцать вариантов, и все они были либо театральные, либо злые, либо такие, после которых надо разворачиваться и уходить.

«Здравствуй, мама» — фальшь.

«Почему ты не приехала» — счёт. Такой же счёт, только в обратную сторону.

«Я всё прочитала» — а дальше что.

Старуха рядом задремала и во сне навалилась ей на плечо. Катя не стала её отодвигать. Так и ехала — с чужой головой на плече и коробкой на коленях, глядя на поле, которое всё не кончалось, и думая о том, что вот эта женщина спокойно спит на плече у совершенно незнакомого человека, потому что человек рядом — это по умолчанию не опасно, это по умолчанию хорошо, и только у неё, у Кати, всё почему-то устроено наоборот.

Маршрутка тряхнула на выбоине. Коробка подпрыгнула на коленях, и Катя прижала её крепче.

И вдруг поняла, что говорить ничего не надо.

Надо просто поставить коробку на стол. Открытую. Со вскрытыми конвертами.

Пятнадцать вскрытых конвертов — это единственное, чего нельзя подделать, нельзя произнести и нельзя взять обратно. Мама посмотрит и всё поймёт быстрее, чем Катя успеет придумать первую фразу.

— Металлист! — крикнул водитель. — Кому Полевая — тут ближе.

Катя встала.

Дом шесть был серый, панельный, в пять этажей, и перед подъездом стояла та самая лавка. На лавке сидели две женщины и смотрели на неё — не размытые, живые, с обычными усталыми лицами.

Одна из них, полная, в кофте, с крашеными рыжими волосами, вдруг встала.

— Катенька? — сказала она.

Катя остановилась.

— Надя?

— Господи, — сказала Надя и прижала ладонь ко рту. — А я на лавке с семи сижу. С семи, Катенька. Три маршрутки встретила.

Она подошла и вдруг обняла её — коротко, крепко, пахнув валокордином и сигаретами, — и тут же отпустила и вытерла глаза ребром ладони.

— Дома она, — сказала Надя. — Дома. Я утром стучала, она открыла. Только ты знаешь что...

— Что?

— Ты сразу-то не с порога, — сказала Надя торопливо. — Ты дай ей сесть. Она если стоя такое услышит, у неё ноги-то...

— Я поняла.

Катя подняла голову. Третий этаж, второй подъезд. Окно было открыто, в нём висела тюлевая занавеска, и за занавеской ничего не было видно.

За домом лежало поле — то самое, жёлтое, до самого леса.

Катя переложила коробку под левую руку, освободив правую, и пошла к подъезду.

В подъезде пахло сыростью и жареным луком. На первом этаже стояла детская коляска, пристёгнутая к батарее велосипедным замком, — Катя обошла её боком. На втором кто-то громко смотрел телевизор, и голос диктора шёл за ней по лестнице до самого верха.

Дверь была коричневая. Дерматин на ней был порезан в трёх местах, длинными кривыми линиями, и из порезов торчала серая вата.

Катя постояла.

Сердце било так, что отдавало в горло. Она поймала себя на том, что держит коробку двумя руками, как держала на стремянке, — осторожно, будто хрупкое.

Внизу хлопнула подъездная дверь. Надя, наверное, вошла и остановилась на первом этаже, чтобы не мешать, — Катя её не видела, но слышала: шаги дошли до площадки и замерли.

Она подняла руку и постучала.

Внутри было тихо секунд десять. Потом что-то скрипнуло, шаркнуло, и медленно, с остановками, приблизилось к двери.

— Кто? — спросил голос.

Голос был мамин. Ниже, чем помнилось, суше, но мамин — с той же короткой вопросительной интонацией, с какой она когда-то отвечала на телефон.

Катя открыла рот.

Ничего не вышло. Ни одного из двадцати вариантов, ни «здравствуй», ни «это я», вообще ничего — горло держало намертво.

— Кто там? — повторил голос, уже с тревогой. — Надь, ты?

Катя наклонилась, поставила коробку на пол у самого порога, крышкой вверх. Крышки, впрочем, не было — крышку она оставила в той квартире. Конверты лежали открытые, вскрытые, косые, с надорванными углами.

Потом выпрямилась и сказала — хрипло, не своим голосом, первое, что нашлось:

— Мам, я прочитала.

За дверью стало очень тихо.

Так тихо, что Катя услышала, как внизу, на первом этаже, Надя шумно, со всхлипом, втянула воздух.

Потом щёлкнул один замок. Второй заедал, его дёргали дважды.

Дверь открылась.