# Когда исчезает кольцо (фрагмент)

Людмила Тихонова

Марина двенадцать лет чинит чужие обручальные кольца — вправляет камни, наплавляет золото по свежим сколам, слушает истории людей, которые приносят в её мастерскую под сводчатым потолком старого ярославского дома то немногое, что осталось от их браков. Она умеет вернуть металлу форму. Себе вернуть форму она не пробовала уже очень давно. Утром, перед пайкой, она снимает своё кольцо — обычным, будничным жестом, каким делала это тысячу раз до этого. Но в это утро что-то меняется: голая рука вдруг кажется не пустой, а наконец своей. Двенадцать лет она держала на себе не только брак с Игорем, но и всё, что к нему прилагалось: звонки свекрови по расписанию, чужую усталость, чужие тревоги, давно переставшие быть общими. Вечером муж впервые за пять лет замечает, что кольца нет. Он решает — обида, знак, брошенный ему назло. Марина не разубеждает его, потому что объяснить, что это не обида, а тихое прощание, начавшееся не сегодня и не вчера, оказывается труднее, чем промолчать. В жестяной коробке из-под чая, среди старых документов, у неё год лежит визитка семейного юриста — подарок подруги «просто на всякий случай», которую она сто раз доставала и сто раз убирала обратно, не задерживая взгляда. Сегодня взгляд задерживается. История о женщине, которая слишком долго умела чинить чужое и разучилась беречь своё. О том, что снять кольцо — не всегда значит объявить войну. Иногда это значит наконец сказать себе правду.

# Когда исчезает кольцо. Людмила Тихонова

## Глава 1. Голая рука

Кольцо снималось с трудом — за двенадцать лет палец стал чуть полнее, а золото чуть тоньше, и Марина всегда обходила эту тонкость профессионально: мылом, холодной водой, поворотом против часовой стрелки под особым углом, который она вывела опытным путём ещё на третий год замужества. Сегодня оно поддалось сразу, будто соскучилось по свободе больше, чем она сама.

Она стояла у раковины в мастерской, а не дома — привычка с тех пор, как поняла, что руки перед пайкой должны быть голыми, без металла, иначе нагрев горелки может дать трещину в камне соседнего изделия. Объяснение было честным. Но в то утро, глядя, как колечко с глухим стуком опускается в блюдце для мелких деталей — рядом с чужими обручальными кольцами, ждавшими своей очереди на реставрацию, — Марина поймала себя на мысли, что ищет причину задним числом. Кольцо она сняла не ради пайки. Пайка была через сорок минут. Кольцо она сняла, потому что рука вдруг показалась ей чужой с ним.

Ярославль в семь сорок утра пах Волгой и мокрым асфальтом — ночью прошёл дождь, и старый купеческий дом, в подвале которого располагалась мастерская, дышал сыростью, как дышат все здания старше себя самих на полтора века. Марина любила этот запах. Отец говорил, что у камня и металла есть память, и если в помещении пахнет правильно — камнем, маслом, канифолью, — значит, работа пойдёт. В память металла Марина не особо верила. Но в приметы отца — да: они были единственным, что осталось от него в её жизни, если не считать ремесла.

Она надела рабочий халат, застегнула манжеты — блузку под ним меняла не всегда, а вот привычку прятать запястья от искр не бросала никогда, — и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле шкафа с инструментами. Тридцать шесть лет. Морщинка между бровей, которая появилась не от смеха. Голая левая рука.

Рука выглядела нормально. Это и было самое странное.

В девять пришла Соня, её помощница, двадцати трёх лет от роду, с колечком в носу и абсолютной неспособностью входить в помещение тихо.

— Марин Андреевна, там дядька снаружи топчется, я говорю — открыто, открыто, а он стоит, — доложила она, стаскивая куртку и с грохотом вешая её на крюк, который от этого грохота уже погнулся в прошлом году и с тех пор не выпрямлялся. — Древний. С коробочкой.

— С коробочкой — это по адресу, — сказала Марина, не отрываясь от лупы.

Соня плюхнулась на табурет напротив, придвинула к себе учебник по геммологии, который читала уже третий месяц с одной и той же закладкой на сорок первой странице, и посмотрела на руку Марины с той бесцеремонностью, которая свойственна только очень молодым людям, ещё не усвоившим, что не всякий факт нужно комментировать вслух.

— А кольцо где?

— Мешает. Паяю.

— А. — Соня пожала плечами и потеряла интерес быстрее, чем Марина успела приготовиться к разговору, которого, получается, могло и не быть.

Дядька с коробочкой оказался Виктором Павловичем, восьмидесяти одного года, в идеально отутюженной рубашке под свитером — так одеваются мужчины, которых когда-то приучила к аккуратности жена, а потом жена ушла, и привычка осталась единственным, что держит форму. Он поставил коробочку на прилавок с осторожностью, с какой ставят не украшение, а нечто более хрупкое.

— Мне сказали, вы умеете со старым золотом.

— Умею, — Марина открыла коробочку.

Внутри лежало обручальное кольцо — тонкое, стёртое почти до нитки с внутренней стороны, с выгравированной датой: 14.06.1968. Полвека с лишним ношения на одном пальце, не снимая. Марина видела такие кольца не часто: люди сейчас предпочитали не снашивать украшения до полупрозрачности, а менять.

— Нина Аркадьевна умерла в марте, — сказал Виктор Павлович ровным голосом, каким рассказывают о давно принятом факте. — Пятьдесят шесть лет мы прожили. Кольцо сняли в больнице, чтобы палец не передавило отёком, и я его так с тех пор в кармане и таскаю. Хочу, чтобы вы его... укрепили, что ли. Не хочу, чтобы сломалось. Оно теперь единственное, что у меня в кармане, и мне надо, чтобы оно жило дольше, чем я.

Марина взяла кольцо в руки и повертела под лампой. Металл был живой — не в мистическом смысле, а в самом прямом: пятьдесят шесть лет тепла человеческой кожи размягчают золото, делают его почти дышащим. Такое невозможно подделать. Это можно только унаследовать от времени.

— Сделаю лазерную наплавку изнутри, по всему периметру, — сказала она. — Снаружи никто не заметит разницы, а по прочности будет как новое. Три дня, тысяча двести рублей.

— Деньги не вопрос, — Виктор Павлович впервые улыбнулся, и улыбка вышла неровной, будто нечасто используемой в последнее время. — Вопрос — чтобы вы его не потеряли. У меня, знаете, случались потери. Одной потери с меня хватит на всю оставшуюся жизнь.

Когда он ушёл, Соня, успевшая застыть с открытым учебником и, судя по лицу, не прочитавшая ни строчки, спросила:

— А если бы вам муж такое сказал? Что кольцо — единственное, что осталось?

Марина положила кольцо Нины Аркадьевны в специальный лоток для срочных заказов и не ответила сразу.

— Игорь бы сказал, что за пятьдесят шесть лет металл столько раз переплавляли бы на новые модели, что это уже был бы не тот подарок, — сказала она наконец, и в голосе прозвучало нечто, что она сама не планировала туда вкладывать — не сарказм, а усталая точность человека, который слишком хорошо знает, что скажет другой человек в любой ситуации.

— Это шутка была?

— Наполовину.

Мастерская жила заказами вроде виктор-павловичевых и заказами другого рода — разболтавшийся камень после медового месяца, разведённые женщины, приносившие кольца на переплавку в серьги «чтобы больше глаза не мозолило». За семь лет своего дела Марина видела достаточно чужих браков в разрезе, чтобы понимать: кольцо само по себе ничего не значит. Значение появляется, когда на него смотрят каждый день и либо видят, либо перестают видеть.

Аренда подвала стоила двадцать шесть тысяч в месяц — недорого для центра, потому что дом был памятником архитектуры и полгода в году пах сыростью. Марина держалась за это место не из экономии: соседний торговый центр предлагал павильон вдвое дороже, зато сухой, — а потому что именно здесь, под низким сводчатым потолком, она чувствовала себя на своём месте так, как не чувствовала больше нигде. Даже дома.

Особенно дома.

В час дня, когда Марина паяла кольцо Нины Аркадьевны — тонкая нить расплавленного золота, идеальная концентрация, дыхание в такт движению руки, потому что при пайке старого металла нельзя дрожать, — зазвонил телефон. Соня сняла трубку сама, зная, что в такие минуты Марину лучше не трогать.

— Раиса Максимовна, здравствуйте... Марина Андреевна работает, я передам... Хорошо, хорошо, обязательно.

Свекровь звонила по вторникам и пятницам, в одно и то же время, с постоянством швейцарского механизма. Обычно — по поводу лекарств из аптеки на Свободы, или талона к кардиологу, который выдавали строго с семи утра, или чтобы напомнить: воскресный обед в два, не в три, потому что в три у неё передача.

Марина сняла лупу, положила паяльник в держатель и досчитала до пяти, прежде чем взять трубку у Сони.

— Слушаю, Раиса Максимовна.

— Марина, я по поводу аптеки. Тот же список, что и в прошлый раз, только эти капли для глаз замени, мне доктор Собко сказал, они больше не подходят, а какие подходят — я забыла название, ты уточни, будь добра, они говорили при тебе...

Марина уточнила. Записала. Пообещала заехать после шести. Всё это заняло девять минут — она засекла, потому что засекала всегда, не из скупости, а из давней, не признаваемой вслух даже себе привычки собирать статистику собственной жизни, как будто цифры могли однажды сложиться в объяснение.

За двенадцать лет брака Марина ни разу не подсчитывала, сколько времени в неделю уходит на дела Раисы Максимовны. Подозревала — много. Игорь звонил матери каждый вечер в девять пятнадцать, ровно двенадцать минут, и этот звонок был единственным пунктом их расписания, который не сдвигался никогда — даже в тот единственный отпуск на две недели, из которого Игорь звонил матери с турецкого пляжа, стоя у кромки воды, чтобы поймать сеть.

Марина не считала себя жертвой свекрови — Раиса Максимовна овдовела пятнадцать лет назад, и её цепкость была не капризом, а животным страхом остаться совсем одной в квартире, где когда-то было шумно, а теперь только тикали часы. Марина это понимала. Понимала много лет — за Игоря, вместо Игоря, потому что сам он приходил с работы в девять, иногда в десять: коммерческий директор транспортной компании держал в голове тридцать маршрутов и штраф от налоговой с прошлого квартала.

Она вспомнила их свадьбу — момент, когда Игорь надевал ей кольцо и рука у него дрожала так, что кольцо чуть не упало на ковёр, и все засмеялись, и тогда это казалось самым честным жестом на свете: человек так боится ошибиться, потому что для него это важно.

Когда рука перестала дрожать — за какой год, за какой месяц, — она не могла вспомнить. Просто в какой-то момент дрожь прошла. И вместе с ней, кажется, прошло что-то ещё.

После шести Марина заехала в аптеку на Свободы, отстояла очередь за каплями, название которых пришлось выяснять у самой Раисы Максимовны по телефону из зала, завезла пакет свекрови, выслушала пятнадцать минут про соседку с восьмого этажа, у которой сын наконец женился, «не то что некоторые», — и добралась домой в начале девятого, с руками, пахнущими канифолью и аптечным спиртом одновременно.

Игорь был уже дома — редкость для буднего дня — и разогревал в микроволновке еду из контейнера, оставленного утром. Кухня была маленькой, но удобной, ремонт делали три года назад, экономили на всём, кроме плитки — Марина настояла на итальянской, единственная роскошь, которую позволила себе за весь брак, и до сих пор, вытирая её, чувствовала укол удовольствия, не связанного ни с чем, кроме самой плитки.

— Как день? — спросил Игорь, не оборачиваясь, следя за таймером микроволновки.

— Кольцо Нины Аркадьевны. Помнишь, я рассказывала — вдовец приносил, полвека кольцо, дата гравировки шестьдесят восьмой год.

— Угу.

Он не помнил. Она поняла это по темпу «угу» — автоматическому, каким отвечают, когда мозг занят другим, а рот работает из вежливости. У Игоря таких оттенков было штук пять, и она могла бы защитить по ним диссертацию.

Они сели за стол. Микроволновочная еда, вчерашний салат, две рюмки — не выпить, просто по привычке ставить два прибора симметрично. Игорь рассказывал про клиента, который срывает график поставок уже третью неделю, про штраф, про водителя, который заболел не вовремя. Марина слушала вполуха, кивала в нужных местах, а сама разглядывала свою левую руку, лежащую на столе рядом с вилкой, — голую, с бледной полоской там, где двенадцать лет был металл.

Игорь замолчал на середине фразы.

Марина подняла взгляд.

Он смотрел на её руку — так, как смотрят на что-то, не сразу опознаваемое, а потом опознанное с задержкой, свойственной людям, которые давно не изучали внимательно то, что перед ними каждый день.

— А кольцо где? — спросил он.

Первый раз за пять лет он спросил, где её кольцо. Марина знала точную цифру, потому что в прошлый раз они были в отпуске на турецком пляже, она сняла кольцо перед купанием, забыла на полотенце, и Игорь, выйдя из воды первым, молча протянул его ей — с укором во взгляде, ничего не сказав вслух, потому что говорить не потребовалось.

С тех пор она снимала кольцо только на работе. Дома — никогда. До сегодняшнего утра.

— Паяю сегодня, — сказала она. — Мешает.

Это было правдой ровно наполовину, и, кажется, Игорь тоже это почувствовал, потому что взгляд у него дрогнул, стал жёстче — не злым, а обиженным, тем особым видом мужской обиды, которая рядится в спокойствие.

— Мы поругались утром?

— Нет.

— Тогда почему у меня ощущение, что ты мне сейчас что-то показываешь. — Он произнёс это не вопросом, интонация упала к концу фразы, как падает интонация у человека, который уже сделал вывод и просто озвучивает его вслух для порядка.

Марина посмотрела на него — на человека, с которым прожила треть своей жизни, чьё лицо знала лучше собственного, — и поняла, что он ошибся ровно настолько, насколько мог ошибиться человек, не задававший себе вопросов пять лет подряд.

Он решил, что это обида. Ссора, которой не было. Он не понял, что это прощание — тихое, без жеста, начавшееся не сегодня утром у раковины, а гораздо раньше, в какой-то из тех вечеров, когда он говорил «угу» её пустоте на другом конце стола.

— Ничего я не показываю, — сказала она и забрала со стола тарелки, хотя доела не всё. — Просто устала. День длинный был.

Игорь как будто выдохнул — с облегчением человека, которому предложили простое объяснение вместо сложного, и он с благодарностью за него ухватился.

— Я тоже вымотался, — сказал он и включил телевизор.

Марина вымыла посуду, вытерла плитку насухо и ушла в спальню под звук новостей из гостиной. В шкафу, на верхней полке, за стопкой свитеров, которые она не носила три сезона, но выбросить не могла, лежала жестяная коробка из-под чая с документами, не помещавшимися в общую папку: старая страховка на машину, которой уже не было, фотография со свадьбы — единственная, где Игорь смотрит не в камеру, а на неё, и в этом взгляде было то самое, дрожащее, из которого потом ушла дрожь.

Под фотографией лежала визитка. Простая, белая: «Дарья Олеговна Крапивина. Семейный юрист. Раздел имущества, сопровождение развода». Её сунула в руку подруга Лена год назад, со словами «ты же знаешь, просто на всякий случай», и Марина взяла карточку тогда с тем автоматическим «спасибо», каким берут визитки массажистов — вежливо, без намерения звонить.

Она сто раз видела эту визитку за год и сто раз клала обратно, не задерживая взгляд дольше секунды.

Сегодня взгляд задержался.

Марина села на край кровати, держа в одной руке визитку, а другой — машинально потирая безымянный палец, ставший вдруг незнакомо лёгким. За стеной бормотал телевизор голосом Игоря, комментирующего футбол, который он смотрел не потому, что любил футбол, а потому, что после длинного дня хотел смотреть на что угодно, лишь бы не разговаривать.

Она подумала о Викторе Павловиче — о том, как пятьдесят шесть лет истёртого золота весят больше, чем двенадцать лет, которые не истёрлись, а просто перестали что-то значить. О свекрови, которая звонит по вторникам и пятницам, и о том, что эти звонки, наверное, придётся сохранить даже после развода, потому что Раиса Максимовна не виновата, что её сын разучился слышать.

А ещё подумала, что впервые за пять лет собственная рука — голая, без чужих ожиданий на коже — показалась ей действительно её собственной.

Она положила визитку не обратно в коробку, а в карман рабочего халата, который завтра снова наденет в мастерской. Туда, где решения принимались руками, а не словами.

Кольцо осталось на верстаке, в лотке для срочных заказов, рядом с кольцом Нины Аркадьевны — будто тоже могло, наконец, немного отдохнуть.

Марина легла спать по своей стороне кровати. Игорь пришёл через час, лёг по своей. Между ними, как и всегда в последний год, оставался ровно один метр остывающей простыни — расстояние, которое ни один из них не называл вслух, но оба научились в нём умещаться.

Утром, подумала она, засыпая, надо будет решить, что сказать сначала: Лене, что визитка наконец пригодилась, или себе — что пути назад, кажется, больше нет.

## Глава 2. Лоток для срочных заказов

Она проснулась в пять сорок, за двадцать минут до будильника, и первым делом проверила левую руку под одеялом. Пальцы были на месте, все пять, и все какие-то не свои. Бледная полоска на безымянном за ночь никуда не делась, только выцвела почти до цвета кожи, как след от резинки на запястье, который к обеду сходит совсем.

Игорь спал на своей стороне, лицом к стене, подтянув колени. За двенадцать лет она выучила три его позы и знала, что эта означает: не разбудишь ничем, кроме запаха кофе. Расстояние между ними она однажды померила, лежа без сна: три локтя и ладонь. С тех пор мерить не требовалось, тело помнило само.

В мастерскую она спустилась в семь двадцать. Подвал за ночь надышал сыростью. Она включила вытяжку, зажгла верхний свет, сняла с крючка рабочий халат.

Визитка лежала в правом кармане, там, где она ее вчера и оставила. Марина не стала доставать, только тронула пальцем через ткань, как трогают ключ, чтобы убедиться, что не забыла его дома. Убедилась. Надела халат, застегнула манжеты.

В лотке для срочных заказов лежали два кольца. Одно чужое, тонкое, с датой шестьдесят восьмого года внутри. Второе свое: гладкое, пятьсот восемьдесят пятой пробы, два и девять десятых грамма, семнадцать с половиной размер, костромская фабрика, серийная модель из витрины, которую они выбирали сорок минут, потому что Игорь боялся ошибиться.

Она посмотрела на них секунды три и взялась за чужое.

Кольцо Нины Аркадьевны было пятьсот восемьдесят третьей пробы, советской, с клеймом в виде звезды, почти сглаженным за полвека. Марина промерила стенку микрометром в шести точках, записала все шесть цифр в тетрадь и обвела самую маленькую, хотя и так помнила ее наизусть: двадцать восемь сотых миллиметра. Меньше, чем два листа бумаги. Такое кольцо ломается не от удара. Оно ломается в тот день, когда человек снимет его через сустав чуть резче обычного.

Она заправила в лазер проволоку три десятых, подобрала по цвету, выставила импульс и села к окуляру. Наплавка идет точками: короткая вспышка, микроскопическая капля металла, поворот кольца на полтора градуса, снова вспышка. По всему периметру выходит около трехсот сорока точек. Марина считала их шепотом, десятками, как считала в детстве, сидя у отца за спиной и следя, чтобы он не сжег палец о горелку.

Соня пришла в девять десять, с двумя картонными стаканами из кофейни на Кирова, поставила один Марине под локоть и села к своему учебнику по геммологии, открыв его на сорок первой странице. Марина посмотрела на закладку, потом на Соню, потом снова в окуляр и ничего не сказала.

Соня тоже ничего не сказала. Она не спросила про кольцо, не глянула на руку и вообще всеми силами не смотрела на левый край верстака, а это, если знать Соню, означало, что она думала об этом с утра, всю дорогу в маршрутке, и успела придумать себе целую версию.

— Марин Андреевна, а вот если чисто теоретически. Человек три года не говорит тебе ничего плохого. Вообще ничего, ни разу. Это хорошо или плохо?

— Смотря сколько он при этом говорит хорошего.

— Ну... — Соня подумала честно, секунд пять. — Тоже ничего.

— Тогда это не человек, Соня. Это сосед.

Соня захохотала, потом резко перестала и уткнулась в сорок первую страницу.

На двухсотой точке заныло между лопаток. На трехсотой начали слезиться глаза. На трехсот сорок второй Марина отняла лицо от окуляра, поморгала в темноту и поняла, что за все это время ни разу не подумала ни об Игоре, ни о визитке, ни о том, что сегодня среда и звонка от Раисы Максимовны не будет до пятницы. Работа была единственным местом, где Марины не было. За это она ее и любила.

Дальше шла шлифовка: войлочная пулька на малых оборотах, паста, потом мягкая нить, протянутая внутрь кольца и натянутая между двумя пальцами, чтобы снять последнее. К одиннадцати кольцо лежало на бархате и выглядело так, будто с ним ничего не делали. В этом и был весь фокус: человек платит тысячу двести за то, чтобы не увидеть разницы. Изнутри стенка стала семьдесят одна сотая. Снаружи не изменилось ничего.

Марина подумала, что за это ремесло и держится. Можно взять вещь, которая почти истерлась, тихо нарастить ее изнутри, и она проживет еще полвека, и никто никогда не узнает, что она была на грани. С вещами это работает безотказно.

В двенадцать пятнадцать позвонил Игорь. Она вытерла руки о халат и взяла.

— Марин, ты рубашку из химчистки забирала? Голубую.

— В понедельник. Висит в шкафу справа, в чехле.

— А, точно. Слушай, еще: в воскресенье к маме в два, не в три, у нее передача.

— Я помню.

— И спроси у нее, ей все привезли, что она просила? А то она мне вчера полчаса про какие-то капли...

— Привезли. В понедельник.

— Ну все тогда. Давай, целую.

Разговор занял минуту сорок. Марина смотрела на гаснущий экран и поймала себя на том, что ждала. Не извинения, не разговора, вообще ничего конкретного. Одного вопроса из тех, которые задают человеку, у которого вчера за ужином что-то было не так. Рубашка, воскресенье, аптека. Мир стоял ровно и сдвигаться сам не собирался.

В час она позвонила Виктору Павловичу и сказала, что готово раньше срока. Он приехал через сорок минут, на двух автобусах, в той же выглаженной рубашке под свитером, и Марина поняла, что до вечера он ждать не стал даже ради приличия.

Он смотрел долго, поворачивая кольцо к лампе то одним боком, то другим, и Марина стояла молча, потому что знала: сейчас человек проверяет не работу. Он проверяет, совпадет вещь с тем, что он помнит, или уже нет.

— Совпало, — сказал он наконец.

— Изнутри я нарастила до семидесяти одной сотой. Носить его все равно нельзя, оно тонкое. А лежать и не ломаться будет долго.

— Мне и надо, чтобы лежало.

Он отсчитал тысячу двести бумажка к бумажке, разгладил их ладонью на прилавке и положил кольцо не в коробочку, а во внутренний карман свитера, и придержал его там снаружи ладонью, как придерживают что-то живое. Потом посмотрел на ее руки, лежащие на стекле.

— А вы свое сняли.

— Я паяю, Виктор Павлович.

— Вчера вы тоже паяли.

Марина открыла рот и закрыла.

— Я не лезу, — сказал он спокойно. — У меня просто глаз такой, пятьдесят шесть лет тренировки. Нина в семьдесят девятом сняла свое на девять дней. Причин было ровно ноль. Мы даже не поругались. Просто она в понедельник вечером помыла посуду, положила кольцо на подоконник и не надела.

— И что вы сделали?

— В тот же вечер спросил.

— В тот же?

— А чего ждать. — Он пожал плечами. — Я всю жизнь на железной дороге отработал. У нас за девять дней состав до Владивостока и обратно успевает. Что вы за девять дней про меня надумаете, я потом и за девять лет не разберу.

— А она что ответила?

— Что устала быть на своем месте. — Виктор Павлович усмехнулся неровно, той же неиспользуемой улыбкой. — Я тогда ни одного слова не понял. Но переспросил четыре раза, и на четвертый она заплакала, и мы просидели на кухне до трех ночи. На десятый день она надела его сама. Я не просил.

— И все?

— И еще сорок пять лет, — сказал он. — Кольцо, Марина Андреевна, ничего не держит. Это железка, я вам как заказчик говорю. Держит тот, кто каждый вечер смотрит, на месте оно или нет. Если не смотрит, то железка хоть в килограмм весом будет, толку ноль.

Дверь за ним закрылась с тем сырым хлопком, какой бывает только в подвалах.

Марина посчитала до пяти, как считала всегда, когда надо было переждать. Потом до двадцати. Не помогло.

Тогда она вынула визитку из кармана халата и вышла во двор, где пахло мокрым кирпичом и где Соня ее не слышала. Номер набрала с третьей попытки: два раза сбросила на предпоследней цифре.

Ответили после четвертого гудка.

— Крапивина.

Голос был низкий, деловой и совершенно не участливый, и оказалось, что именно это Марина сейчас способна вынести. Участия она бы не выдержала.

— Здравствуйте. Мне вашу визитку дали год назад. Я по поводу... — Она остановилась, потому что слово не выговорилось, и удивилась этому: двенадцать лет назад слово «замуж» выговорилось с первого раза, и еще смеялись. — По поводу развода.

— Сегодня в восемнадцать сможете? У меня отменилась запись.

— Смогу.

— Свободы, тридцать четыре, третий этаж, кабинет двенадцать. Домофон не работает, стучите в стекло.

Разговор занял пятьдесят секунд. Марина посмотрела на погасший экран и подумала, что на голубую рубашку сегодня ушло вдвое больше.

В половине шестого Соня разбирала лоток, чтобы подписать бирки: на каждой вещи картонный ярлычок, фамилия, дата, две строчки про работу. Марина уже надевала пальто, когда Соня подняла над лотком гладкое кольцо пятьсот восемьдесят пятой пробы и повернулась.

— Марин Андреевна, а на это чью фамилию писать?

В подвале стало очень тихо. Гудела одна вытяжка.

— Ветлугина, — сказала Марина.

Соня посмотрела на нее, потом на дверь, над которой той же фамилией было написано «Ветлугина. Ювелирная мастерская», потом опять на нее.

— Так это же вы.

— Значит, не перепутаешь.

Соня взяла ручку и очень аккуратно, печатными буквами, вывела на ярлычке девять букв. И не спросила ничего. Двадцать три года, колечко в носу, сорок первая страница третий месяц подряд, а вот тут не спросила ничего, и Марина впервые за день чуть не села на табурет.

До Свободы она дошла пешком за двадцать две минуты, хотя обычно выходило восемнадцать. Дом тридцать четыре оказался трехэтажной коробкой с вывесками в два ряда: «Печати за час», «Оценка ущерба после залива», «Крапивина Д. О., семейный юрист». Марина постучала в заклеенное пленкой стекло, ей открыли, и она пошла наверх, считая ступени. Насчитала сорок четыре и еще одну лишнюю, со сколотым углом, и почему-то именно эта лишняя ступень ее и добила.

У двенадцатого кабинета она остановилась. Дверь была крашеная в белый, с прямоугольником бумаги в файле: часы приема, шесть строк. Марина смотрела на этот файл дольше, чем нужно, чтобы прочитать шесть строк. Потом развернулась и сделала два шага обратно к лестнице.

На третьем шаге дверь открылась сама.

— Вы Марина? — спросила женщина в проеме. — Заходите. Я вас в глазок уже минуту наблюдаю.

Кабинет был метров двенадцать: стол, два стула, шкаф с папками до потолка, на подоконнике три кактуса в стаканчиках из-под сметаны, подписанные фломастером «Толя», «Боря» и «Витя». Дарье Олеговне было лет пятьдесят, короткая стрижка, очки на цепочке и обручальное кольцо на правой руке. Марина отметила кольцо первым делом, потому что не отметить его не могла.

— Чай не предлагаю, у меня в шесть вечера уже нечем, — сказала Крапивина, садясь. — Вы уже решили или еще решаете?

— Я пришла узнать, сколько это стоит.

— Развод стоит шестьсот пятьдесят рублей госпошлины с каждого. Все остальное стоит по-разному и не деньгами. — Она открыла блокнот. — Дети есть?

— Нет.

— Тогда через ЗАГС, если оба согласны, месяц на подумать. Если делим имущество, это отдельная история и она долгая. Что делим?

Марина начала перечислять и услышала себя со стороны: квартира на Тутаевском шоссе, шестьдесят два метра, ипотеку закрыли четыре года назад, последний платеж восемнадцать четыреста; машина, шестой год, оформлена на Игоря; дача за Курбой, теплица и полдома; мастерская, оборудование, лазер в лизинг, до конца выплат четырнадцать месяцев. Цифры выходили ровные и заученные, как таблица умножения.

— Квартира на кого оформлена? — спросила Крапивина, не поднимая головы.

— На нас.

— На нас это на кого?

Марина открыла рот и обнаружила там пустое место.

Квартиру покупали в первый год брака. Часть денег дала Раиса Максимовна: продала родительский дом в Тутаеве и добавила почти половину. Бумаги подписывали в ноябре, и этот ноябрь Марина помнила плохо, потому что в ноябре умирал отец, и она моталась из мастерской в больницу и обратно, а в промежутках подписывала все, что ей подкладывали, и Игорь говорил: «Это формальность, потом переоформим на двоих».

Потом было двенадцать лет.

— Я не помню, — сказала она вслух и сама услышала, как это звучит. — Я подписывала не глядя.

— Обычное дело, — отозвалась Крапивина без всякого осуждения, и это было хуже осуждения. — Пишите список.

Она диктовала, Марина писала на обороте бланка: паспорт, свидетельство о браке, документы на машину, справки о доходах за три года, кредитный договор и справка о закрытии ипотеки, договор аренды подвала, бумаги на оборудование, выписки по счетам. Десять пунктов. Одиннадцатым Крапивина сказала:

— И выписку из ЕГРН на квартиру. Закажите сегодня же, через приложение, это три рабочих дня.

— Я думала, это как раз последнее по важности.

— Ее почти все и заказывают последней, — сказала Дарья Олеговна и наконец подняла глаза. — Поэтому я прошу первой.

На улице было мокро и уже совсем темно. Список Марина сложила вчетверо и убрала во внутренний карман пальто, чтобы завтра переложить в карман халата, туда, где год пролежала визитка. Саму визитку она оставила у Крапивиной на столе: адрес она теперь знала наизусть, а таскать в кармане две бумажки об одном и том же было бы уже суеверием.

Выписку она заказала на остановке, стоя под козырьком: приложение, пароль, четыре нажатия, двести девяносто рублей. Срок исполнения до трех рабочих дней. Значит, к концу недели.

Дома Игорь смотрел хоккей и грел ту же микроволновочную еду в том же контейнере.

— Ты чего поздняя?

— Заказ отдавала.

— Угу.

Это был третий оттенок из пяти: слышу, но занят. Марина села напротив, посмотрела на его руки, на которых обручальное кольцо сидело плотно и, кажется, давно уже не снималось даже в душе, и подумала, что человек, который ни разу не спросил, где ее кольцо, сегодня получил на этот вопрос ответ от постороннего восьмидесятилетнего мужчины в подвале на набережной.

Ночью она лежала и мерила знакомое расстояние: три локтя и ладонь. Кольцо осталось в мастерской, в лотке для срочных заказов, с картонным ярлычком, на котором Сонина рука вывела девять печатных букв ее девичьей фамилии. Марина так его и не надела.

До воскресенья оставалось четыре дня.

## Глава 3. Пирог с капустой

В субботу вечером Марина заехала в мастерскую за забытым зарядником и простояла над лотком для срочных заказов минут восемь.

Кольцо лежало там же, где Соня его оставила, с картонным ярлычком на нитке. Девять печатных букв, дата, а в графе «работа» Соня из добросовестности вывела: «без работ, хранение».

Марина отвязала ярлычок, положила его в тетрадь для промеров, а кольцо опустила в правый карман пальто, к ключам. Надевать не стала. Просто решила, что завтра оно будет при ней, в двадцати сантиметрах от руки, и этого пока хватит. Всю дорогу домой она чувствовала его сквозь ткань, как чувствуют камешек в ботинке.

Раиса Максимовна жила на улице Победы, в пятиэтажке без лифта, на пятом этаже. Семьдесят шесть ступеней. Марина знала это число так же твердо, как пробы металлов, потому что за двенадцать лет прошла их приблизительно тысячу раз в одну сторону и столько же в другую, и на площадке между третьим и четвертым всегда сбивалась со счета из-за окна, у которого стояла банка с окурками.

Они приехали в тринадцать пятьдесят восемь. Игорь всегда рассчитывал так, чтобы позвонить в дверь за минуту до срока: не раньше, чтобы не поймать мать в халате, и не позже, чтобы не выслушивать про пробки.

На площадке четвертого этажа Марина отстала на пару ступеней, сунула руку в карман и вынула кольцо. Оно было холодное и легче, чем помнилось. Она подержала его на ладони ровно столько, сколько надо, чтобы решить, и не решила ничего. Наверху Игорь уже вдавил кнопку звонка. Кольцо вернулось в карман, к ключам.

Стол был накрыт тот же, что и всегда. Скатерть в два слоя, клеенка снизу и белая сверху, потому что белую жалко. Оливье в той же салатнице с отбитым краем, который развернут к стене. Пирог с капустой, разрезанный на девять квадратов. Компот из сухофруктов в графине. Три вида варенья, из которых едят одно, вишневое, а два стоят для вида уже который год.

Марина как-то от нечего делать посчитала: воскресений в году пятьдесят два, минус отпуска, минус болезни, минус две поездки в Тутаев на похороны. Вышло четыреста восемьдесят с чем-то обедов. Четыреста восемьдесят раз оливье и пирог, и каждый раз Раиса Максимовна говорила: «Ой, да я ничего и не готовила».

— Ой, да я ничего и не готовила, — сказала Раиса Максимовна.

Она тридцать один год отработала раскройщицей на «Красном Перекопе», и это была не биография, а способ смотреть на мир. Она видела перекос в два миллиметра, видела, где у пальто вытянулась подкладка, видела чужие руки лучше, чем чужие лица. Про руки Марина знала давно: за столом у Раисы Максимовны сначала обсуждали ногти, потом уже все остальное.

На четвертой минуте Марина потянулась через стол за салатницей.

Ложка Раисы Максимовны остановилась на полпути ко рту.

— А кольцо где?

Игорь ответил раньше, чем Марина успела вдохнуть.

— Она паяет, ма.

Раиса Максимовна медленно положила ложку на край тарелки, а не в тарелку, что означало высшую степень внимания.

— Сегодня воскресенье.

Никто ничего не сказал. Марина поставила салатницу на подставку, ровно в центр, поправила ее на сантиметр. За окном во дворе кто-то заводил машину и не мог завести, и этот звук занял, наверное, секунд десять, но их хватило на все.

Игорь посмотрел на Марину сбоку, коротко, тем взглядом, каким проверяют, не идет ли следом собака. Он ждал, что она подтвердит. Двенадцать лет она подтверждала: да, паяю, да, забыла, да, ерунда, мам. Двенадцать лет она была той стенкой, за которую он прятал все неудобное, включая самого себя.

Марина взяла кусок пирога и не сказала ничего.

Молчание длилось четыре секунды, и это очень много за столом на троих.

— Дорогу на дачу подсыпали наконец, — сказал Игорь громко. — Гравий привезли, теперь до самой калитки можно доехать.

— Хорошо, — сказала Раиса Максимовна, глядя не на него.

Дальше был обычный обед. Про соседку с восьмого этажа, у которой сын развелся, «и правильно, она ему всю душу вымотала». Про кардиолога Собко, который принимает теперь по нечетным. Про то, что телевизор стал показывать полосой. Про капли, которые оказались подходящие, спасибо, Мариночка. Игорь ел много и быстро, как ест человек, который хочет, чтобы обед скорее кончился, и два раза сказал «угу» невпопад, потому что смотрел в телефон под столом.

Раиса Максимовна больше про кольцо не спрашивала. Она просто смотрела на левую руку Марины каждый раз, когда та поднимала вилку. За полтора часа, наверное, раз тридцать.

Марина ела пирог и считала, потому что считать было легче, чем сидеть просто так. Девять квадратов, из них два всегда заворачивают с собой. Три вилки, четыре тарелки, потому что одна лишняя стоит под пирогом. Двадцать сантиметров от бедра до кармана, в котором лежало то, о чем сейчас думали все трое и не говорил никто.

После обеда, как всегда, мыть посуду ушли вдвоем, а Игорь, как всегда, лег на диван под передачу. Кухня была четыре с половиной метра, с окном во двор и с той же самой клеенкой на подоконнике, которую Марина помнила со свадьбы. Раиса Максимовна мыла, Марина вытирала. Двенадцать лет одинаковый порядок, ни разу не менялся.

— Он не пьет, — сказала Раиса Максимовна в раковину. — Не бьет. Деньги в дом несет.

— Я знаю.

— Я не оправдываю. Я перечисляю, что есть.

Марина взяла из ее рук тарелку, вытерла и поставила в сушилку узором к себе.

— Раиса Максимовна, я в среду была у юриста.

Вода шумела еще несколько секунд, потом Раиса Максимовна закрутила кран, и в кухне стало слышно, как в комнате смеются в телевизоре.

— Он знает?

— Нет.

— И ты мне сказала раньше, чем ему.

— Получилось так.

Раиса Максимовна вытерла руки о полотенце, аккуратно повесила его на дверцу и села на табурет у окна, тот, что с подложенной под ножку сложенной газетой. Марина стояла с чашкой в руках.

— В марте он мне звонил, — сказала свекровь. — Спрашивал, что тебе подарить. Я говорю: сережки. Он говорит: она сережки не носит. Я говорю: тогда сама придумай, что она любит. — Она помолчала. — И он замолчал. Долго молчал, Марина. Я тогда трубку положила и думала весь вечер.

— О чем?

— О том, что мой сын не знает, что любит его жена. И что виновата в этом я, потому что растила его одна и все за него придумывала, а он привык, что придумывают другие.

Марина поставила чашку. За окном во дворе так и не завелась машина.

— Я ведь про внуков давно не спрашиваю, — сказала Раиса Максимовна. — Ты замечала?

— Замечала.

— Семь лет не спрашиваю. С той весны, как ты в больнице лежала и он ко мне приехал ночевать, потому что дома ему было пусто. — Она поправила полотенце на дверце, хотя оно висело ровно. — Я тогда посмотрела, как он в моей кухне сидит, тридцатилетний мужик с чаем, и все про вас поняла. И замолчала. Я не бестактная, Марина. Я трусливая.

— Я овдовела пятнадцать лет назад, — сказала Раиса Максимовна ровно. — А ушла из своего брака за два года до этого. Не из дома. Внутри. Ходила, готовила, стирала, а меня уже не было. И никто не заметил. Ни он, ни сын, ни я сама сначала. — Она посмотрела на Марину прямо, без всякой жалости. — Я знаю, как выглядит женщина, которая уже ушла. Я в зеркало на нее два года смотрела.

Марине стало нечем дышать в этой кухне четыре с половиной метра.

— Вы меня отговариваете?

— Я тебе рассказываю, чем это кончается, если сидеть. — Раиса Максимовна поднялась и снова открыла кран. — Разводись или не разводись, это ваше. Ты только капли мне все равно привози. Не потому, что обязана. У меня, кроме тебя, некому название запомнить.

— Привезу, — сказала Марина.

И это было единственное, в чем она за весь день оказалась абсолютно уверена.

Домой ехали в половине пятого. Уже темнело, шел мелкий дождь, и дворники Игорь включил на второй режим, хотя хватило бы прерывистого, потому что нервничал. Она знала его руки на руле лучше, чем его лицо.

— Мать чего-то накрутила? — спросил он на выезде со двора.

— Нет.

— Ну она умеет. Ты не бери в голову.

— Игорь, скажи, что я делала в среду.

Он посмотрел на нее, потом обратно на дорогу.

— В смысле?

— В прямом. В среду. Что я делала.

— Работала.

— А еще?

Он молчал. Они проехали светофор на Свободы, потом еще один, потом площадь, где всегда стоят голуби на проводах.

— Марин, я не понимаю, чего ты хочешь.

— Я хочу, чтобы ты не угадывал, а спросил.

— Ну хорошо. — Он сжал руль. — Что ты делала в среду?

— Я была у юриста. По разводу. Свободы, тридцать четыре, кабинет двенадцать, с восемнадцати до девятнадцати сорока.

Он не затормозил, не закричал, не съехал на обочину. Он просто вел машину дальше, и вел ее очень аккуратно, даже слишком аккуратно, как ведут после того, как чуть не задели человека на переходе.

— Я знаю, — сказал он.

Марина повернула голову.

— Что ты знаешь?

— Про Крапивину. — Он произнес фамилию правильно, с первого раза, без запинки, как произносят то, что повторяли про себя. — Я нашел визитку год назад. В коробке из-под чая, искал страховку на старую машину.

Дождь усилился, и дворники наконец попали в такт.

— Год, — сказала Марина.

— Год.

— И ты ни разу не спросил.

— Не спросил.

— Почему?

Он долго молчал, и Марина уже решила, что ответа не будет, что сейчас будет «угу» четвертого оттенка, тот, за которым включают радио.

— Потому что я боялся, что спрошу, а ты скажешь да, — сказал Игорь. — И тогда это будет уже сказано вслух, и обратно не заберешь. А пока не спросил, вроде и нет ничего.

Марина смотрела на мокрое стекло и думала про восьмидесятилетнего мужчину, которому на этот же самый выбор потребовался один вечер. Один. Понедельник, кольцо на подоконнике, вопрос до полуночи. У Игоря на это ушел год, и год он честно считал, что бережет их обоих.

— Я в тот вечер домой приехал в семь, — сказал он вдруг. — Помнишь? Я тогда месяца два ездил в семь. Ты еще спросила, не уволили ли меня.

Она помнила. Она правда помнила: два месяца прошлой осенью он приезжал рано, привозил то виноград, то какую-то дурацкую лампу для верстака, а потом это кончилось само собой, и она решила, что кончился аврал на работе.

— Это была попытка? — спросила она.

— Это было все, что я придумал.

— Игорь, я не заметила.

— Я знаю. — Он свернул во двор и заглушил мотор, и стало слышно, как дождь бьет по крыше. — Скажи, что мне сделать. Список дай. Я сделаю.

И вот тут Марина поняла, что он услышал. Не то, что ему удобно, а по-настоящему: голос у него сел, руки лежали на руле неподвижно, и он впервые за много лет смотрел не в лобовое стекло, а на нее.

— В этом и дело, — сказала она тихо. — Ты просишь список. Двенадцать лет ты просишь список. Что купить, что сказать маме, когда приехать. А я не хочу быть человеком, который выдает тебе задания на нашу жизнь.

— Значит, ничего нельзя.

— Значит, надо было спрашивать самому. Год назад. Пять лет назад.

Он положил лоб на руль. Так он не делал никогда, ни разу за двенадцать лет, и Марина увидела на его затылке седину, которой раньше как-то не замечала, хотя видела эту голову каждый день.

— Я не хочу разводиться, — сказал он в руль.

— Я знаю, что не хочешь. Ты и жениться не хотел бросать. Ты вообще ничего не хочешь менять, Игорь, и это не упрек, это просто правда про тебя.

Они посидели еще минуту. Потом он вышел, взял с заднего сиденья пакет с банкой варенья, которую мать все-таки всучила, и пошел к подъезду, не оглядываясь, и Марина пошла следом, отстав на пять шагов.

На площадке между третьим и четвертым телефон в кармане дважды коротко дернулся.

Госуслуги. Выписка из ЕГРН готова. Раньше обещанного срока, в воскресенье вечером, когда ее совсем не ждали.

Марина остановилась у окна, у которого всегда сбивалась со счета, и открыла файл. Экран был мокрый от дождя, она вытерла его о рукав. Кадастровый номер. Площадь: шестьдесят два и четыре. Дата регистрации права: ноябрь, тот самый, в котором она подписывала все не глядя, пока отец умирал в третьей городской.

Вид права: собственность. Не долевая. Не совместная. Единоличная.

В графе «Правообладатель» стояла одна строка. Фамилия была общая на троих, привычная до невидимости. А имя и отчество были не Игоря и не ее.

Марина стояла и считала, потому что ничего другого в этот момент делать не умела. Ипотеку они платили восемь лет. Девяносто шесть платежей. Со своего счета она внесла шестьдесят три.

Шестьдесят три платежа в чужую квартиру.

Сверху хлопнула дверь, и в пролете загорелся свет.

— Марин, ты идешь? — крикнул Игорь.

Она подняла голову. В правом кармане, рядом с ключами, лежало кольцо, которое она сегодня продержала на ладони и не надела, и теперь было понятно, что и не наденет.

До их площадки оставалось девять ступеней, и Марина впервые за двенадцать лет не была уверена, что хочет их пройти.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru