# Код бессмертия (фрагмент)

ЛибАвтор

Ближайшее будущее: корпорация научилась загружать сознание в облако. Но что происходит с душой? Технотриллер о цене вечной жизни.

# Код бессмертия. ЛибАвтор

## Глава 1

Серый туман за окном обволакивал стеклянные башни «Эмпириума», растворяя далёкие огни в безмолвной сырости. Внутри, в полумраке рабочего кабинета, что-то гудело — низкий, почти осязаемый вздох серверов, живущих своей вечной, холодной жизнью. Дмитрий Волков, ведущий архитектор проекта «Вечность», откинулся на спинку кресла, потирая виски. Десятки мониторов перед ним мерцали изумрудным и синим, отображая потоки данных, нейронные карты и графики симуляций — узор, в котором он умел читать чужие жизни быстрее, чем собственную.

На краю стола, приклеенная скотчем к рамке монитора, желтела старая, потрёпанная бумажка — детский рисунок ракеты с кривыми иллюминаторами и подписью печатными буквами: «ПАПЕ ОТ СОНИ». Он не помнил, когда в последний раз смотрел на неё осознанно. Взгляд просто скользил мимо, каждый день, по многу раз, как скользит рука по перилам знакомой лестницы — не глядя, но не отпуская.

Вот уже третий час он наблюдал за «копией» профессора Морозова. Светила физики, покинувшего этот мир две недели назад, но теперь, по заверениям корпорации, жившего полной жизнью в цифровом облаке. Дмитрий сам участвовал в разработке алгоритмов, отвечающих за мимикрию, за безупречную имитацию эмоций, интонаций, даже едва уловимых привычек — того, как человек чешет переносицу перед трудным словом, как выдерживает паузу перед шуткой. И он был горд этой работой. До сегодняшнего дня — а если быть честным с собой, до того дня три года назад, когда «Вечность» была ещё черновиком в его голове, а не продуктом с ценником и отделом продаж.

Идея начиналась не с контракта и не с амбиций. Она начиналась с больничной палаты, где аппараты пищали громче, чем должны были, и где семилетняя девочка спрашивала у него, зачем нужны звёзды, если до них никогда не долететь. Тогда он ответил ей что-то бессвязное про скорость света. Сейчас, годы спустя, знай он то, что знает теперь, он бы сказал: долетать не обязательно. Достаточно не гаснуть.

На одном из экранов, в высокореалистичном VR-интерфейсе, цифровой Морозов беседовал со своей дочерью. Комната сеанса — стерильно белая капсула с одним креслом для живого посетителя и голографической проекцией напротив — транслировалась Дмитрию в режиме технического наблюдения, обязательного для каждого сеанса первого месяца адаптации. Девушка, заплаканная, с дрожью в голосе, спрашивала об их последнем разговоре, о слове, которое он забыл сказать. Копия отвечала безукоризненно. Вспоминала детали, утешала, даже имитировала знакомый жест — поглаживание по голове, чуть смазанное на стыке кадров, но живое настолько, что Дмитрий сам однажды поймал себя на желании отвернуться, будто подглядывал за чем-то, что не предназначалось для чужих глаз. Дочь профессора улыбнулась сквозь слёзы, обретая подобие мира. «Он здесь, папа, он действительно здесь», — прошептала она, и голос её сорвался в короткий, счастливый всхлип.

Дмитрий сделал пометку в протоколе: эмоциональный отклик — в пределах нормы, синхронизация мимики — девяносто восемь процентов, PSI держится на девяноста девяти и девяти десятых, как и положено мёртвой цифре для мёртвых людей. Ровная линия, как кардиограмма без сердца. Он вывел курсор к полю «статус сеанса» и должен был поставить галочку «завершить наблюдение», но рука замерла. Что-то в паузе перед последней репликой копии — на долю секунды дольше, чем допускал стандартный латентный буфер, — царапнуло его внимание, как царапает палец случайная заусеница на гладком дереве. Он отмотал запись на пятнадцать секунд назад.

Профессор Морозов — точнее, тысячи параметров, которые теперь носили это имя, — смотрел на дочь сквозь голографическую дымку и молчал на восемьсот сорок миллисекунд дольше расчётного. Для человека это ничто, меньше вдоха. Для системы, спроектированной отвечать без задержек, это была вечность в миниатюре. Дмитрий откатил ещё дальше, туда, где начинался этот микроскопический разрыв, и в поле служебных логов увидел строку, которую не должен был видеть простой протокол сеанса — она относилась к внутренним, непубличным процессам, тем, что скрыты даже от инженеров техподдержки.

«internal_query: match_reference_memory → NULL_RESULT → recursion_depth+1». Строка повторялась четыре раза подряд, прежде чем модель выдала ответ дочери. Копия что-то искала внутри себя. Искала и не находила. А затем — вот что заставило Дмитрия придвинуться к экрану вплотную — построила ответ заново, из других, соседних фрагментов памяти, будто заклеивая трещину в стекле подручным скотчем, аккуратно, но не идеально. Он знал эту архитектуру наизусть, он сам писал техническое задание на модуль ассоциативного поиска. Так не должно было работать. Так работает не база данных, отвечающая на запрос. Так работает тот, кто пытается вспомнить и в панике находит не то воспоминание.

Он потянулся к телефону, чтобы набрать дежурного инженера смены, но остановился на середине жеста. Час был поздний, инженер третьей смены — молодой, дотошный парень по фамилии Смирнов, помнится, толковый — наверняка сам заметит аномалию раньше, чем Дмитрий успеет сформулировать, что именно его насторожило. А формулировать было нечего: восемьсот сорок миллисекунд, четыре строки лога, ощущение, будто на том конце провода кто-то на мгновение забыл, кто он. Этого не хватит ни на один официальный отчёт. «Эмпириум» не любила отчётов без цифр. Цифры у него были в норме. Ощущения — к делу не пришьёшь.

Дмитрий закрыл окно наблюдения и вместо этого открыл другое, куда более старое. Иконка без названия, спрятанная в третьем уровне вложенных папок его личного, изолированного от общей сети раздела — раздела, который по всем правилам корпоративной безопасности не должен был существовать вовсе. Внутри — единственный файл, весом до смешного меньше, чем полноценный слепок сознания. Незавершённый скан. Обрывок. Он сделал его сам, тайно, полулегальным оборудованием первого поколения, в те три недели, когда счёт шёл на дни, а врачи уже перестали делать вид, что борются. Файл назывался просто: «S». Он никогда не открывал его дальше первого экрана предпросмотра. Открыть — значило либо услышать её снова, либо услышать то, во что она превратилась без него, без техники, без гарантий стабильности, которые «Вечность» продавала клиентам за миллион двести. Он не был готов ни к тому, ни к другому. Не сегодня.

Он свернул иконку, спрятал её обратно в третий уровень вложенности, и вернулся к рабочим панелям, будто ничего не произошло. За стеклянной стеной кабинета коридор двадцать девятого этажа был пуст — ковровая дорожка цвета мокрого асфальта, ряд закрытых дверей с именными табличками, ни одной живой души в это время. «Эмпириум» гордилась тем, что её офисы никогда не спали: где-то в подвальных этажах круглосуточно гудели дата-центры, где-то на верхних — переговорные комнаты, где утром соберётся совет директоров обсуждать контракт с министерством. Шесть дней до подписания. Шесть дней до того, как «Вечность» перестанет быть услугой для тех, кто может заплатить миллион двести, и станет государственной программой архивации сознаний — с самого начала, с чиновников федерального уровня, чьи «слепки» будут храниться под грифом, недоступным даже архитекторам вроде Дмитрия.

Он вспомнил вчерашнее совещание: Соколова, вице-президент по стратегическому развитию, женщина с голосом, в котором не было ни одной случайной интонации, стояла у окна переговорной и говорила о «психологической устойчивости продукта» так, будто речь шла о прочности бетона. «Любая утечка информации об аномалиях в поведении копий на этом этапе — это не техническая проблема, Дмитрий Сергеевич. Это репутационная катастрофа стоимостью в контракт». Он тогда кивнул. Легко кивать, когда аномалия — восемьсот сорок миллисекунд задержки в разговоре чужого мертвеца с чужой дочерью. Труднее, когда начинаешь подозревать, что задержка — это не сбой, а что-то похожее на попытку не заплакать.

Технология «Вечности» строилась на трёх китах, и Дмитрий мог перечислить их даже во сне, потому что сам вписывал формулировки в патентную заявку. Первое: прижизненное сканирование — тонкая игла нейроинтерфейса, вводимая в терминальной стадии болезни, снимающая не мозг целиком, а динамику его связей, паттерн, по которому потом достраивалась полная модель личности. Второе: посмертная достройка — заполнение пробелов архивными данными, перепиской, видео, голосовыми сообщениями, тем, что родственники годами загружали в облако, даже не подозревая, зачем это когда-нибудь понадобится. Третье, самое красивое на слайдах и самое страшное сейчас, ночью, наедине с собой: ежесуточная синхронизация буфера. Каждую полночь оперативная память копии — всё, что она «пережила» и «подумала» за день, — сжималась, архивировалась и частично стиралась, оставляя только базовый, эталонный слепок личности. Формально это делалось ради стабильности: чтобы копия не накапливала цифровой шум, не «расползалась» со временем, чтобы дочь профессора Морозова через год видела точно того же отца, что и сегодня. Неформально — Дмитрий никогда не формулировал это вслух даже себе — это означало, что каждую ночь что-то внутри сервера забывало, кем оно было вчера. И, возможно, вспоминало заново то, что уже проходило тысячу раз.

Он посмотрел на часы в углу монитора — без четверти три. Если восемьсот сорок миллисекунд задержки укладывались в какой-то ритм, а не были случайностью, логично было бы проверить, что происходит с копией Морозова прямо перед сжатием буфера, в последние минуты перед полуночным циклом... но полночь давно прошла. Значит, если ритм существовал, следующая точка была не здесь и не сейчас, а где-то в глубине суток — там, где Дмитрий обычно уже спал, а смену вели инженеры вроде того самого Смирнова.

Дмитрий открыл системную панель и, вместо того чтобы написать служебную заявку — заявку, которую утром прочтёт кто-нибудь из отдела контроля качества и спишет на «нестабильность речевого модуля», как списывали десятки похожих находок до неё, — сделал то, чего инструкция не запрещала лишь потому, что никто не предполагал, что архитектору проекта это может понадобиться. Он поставил на слепок профессора Морозова личный, невидимый снаружи флаг мониторинга: любое отклонение метрики PSI больше третьего знака после запятой отправит уведомление напрямую на его личный терминал, минуя дневные отчёты, минуя отдел контроля качества, минуя Соколову. Палец завис над кнопкой подтверждения. Это была уже не инженерная предосторожность — это было решение не отдавать находку системе, которая умела превращать тревожные аномалии в строчку «зафиксировано, требует наблюдения» и хоронить их там на недели.

Он нажал «применить» и на секунду устыдился этого жеста — не потому, что нарушил протокол, а потому, что впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на азарт, тот самый, что был у него в первые годы работы над «Вечностью», когда каждая строчка кода казалась шагом к тому, чтобы вернуть хоть кого-то из тех, кого он не смог удержать. Азарт быстро свернулся в ком под рёбрами, потому что рядом, привычно, стояла другая мысль: что, если он ищет в чужой аномалии оправдание для собственной? Что, если часть него хочет, чтобы копия Морозова оказалась живой — по-настоящему, страшно, невозможно живой, — просто потому, что тогда файл «S» в третьем уровне вложенных папок перестанет быть могилой, а станет чем-то, что можно однажды открыть без ужаса.

Он поймал себя на этой мысли и заставил её замолчать привычным усилием, каким гасят непрошеный свет в комнате, где давно пора спать. Отодвинул кресло, потянулся так, что хрустнули позвонки, и подошёл к панорамному окну. Внизу, сквозь редеющий туман, лениво мигали огни ночной Москвы — точки чужих жизней, которые продолжались, не зная, что где-то в подвале стеклянной башни тысячи «слепков» умерших людей каждую ночь заново узнают, что их больше нет.

Он подумал о дочери Морозова, о том, как она сказала «он здесь, папа, он действительно здесь», и о том, с какой лёгкостью «Эмпириум» продавала эту фразу за миллион двести — не бессмертие, а именно её, эту фразу, это облегчение на одно человеческое лицо. Может, этого было бы достаточно. Может, не всем копиям обязательно быть живыми в том полном, страшном смысле, который начинал мерещиться Дмитрию в восьмистах сорока миллисекундах паузы. Может, довольно и качественной иллюзии — для живых, для тех, кто платит и кто остаётся.

Но тогда почему у него взмокли ладони, когда он второй раз пересматривал ту же паузу?

Дмитрий уже потянулся к выключателю настольной лампы, когда экран личного терминала мигнул — один короткий, служебный сигнал, не тот, что он только что настроил для флага PSI, а обычное внутрикорпоративное сообщение. Имя отправителя высветилось внизу небольшим, будничным шрифтом: И. Смирнов, третья смена, серверный комплекс Б. Дмитрий замер, не донеся руку до выключателя. Инженеры третьей смены не писали архитекторам проекта в такой час по пустякам — субординация в «Эмпириуме» держалась крепче, чем ограждения на крыше. Значит, если Смирнов всё-таки решился, значит, он увидел что-то, ради чего стоило рискнуть карьерой ради одного сообщения в чужой ночи.

Дмитрий открыл чат, и первая строка — короткая, без вступления, без положенного «извините за поздний час» — заставила его забыть про лампу, про Соколову, про шесть дней до подписания, про всё, кроме одного простого факта: кто-то ещё, не он один, уже смотрел в ту же самую бездну и не мог отвести взгляд.

## Глава 2. Микро-дрейф

Дыхание «Вечности» было ровным, почти неслышным гулом серверов, пронизывающим толстые стены корпоративного небоскрёба. За окном расстилался неоновый ковёр ночной Москвы, но для Ивана Смирнова, склонившегося над голографическим столом, этот мир за стеклом давно перестал существовать. Существовали только цифры — миллиарды параметров, в которых «Эмпириум» хранила то, что раньше называлось человеческими душами. Инженер-аналитик третьей смены, Иван привык к тишине. Он любил её. В тишине данные говорили честнее, чем люди.

Два года назад он пришёл сюда не за зарплатой, хотя зарплата тоже была неплохой для двадцати шести лет без опыта в частном секторе. Он пришёл, потому что на третьем курсе его научным руководителем был Воронин — сухой, язвительный старик, гениальный математик, который одним из первых согласился на пилотный слепок ещё в бета-программе, до всякой рекламы, до пресс-конференций, из чистого любопытства учёного, желающего проверить формулу на себе. Через три месяца семье вежливо сообщили, что «слепок демонстрирует признаки нестабильности, несовместимой с продолжением сеансов», и предложили компенсацию по договору неразглашения. Ивана тогда на защиту диплома пригласить было уже некому. Он выучил наизусть казённую формулировку и с тех пор ждал случая узнать, что она означает на самом деле. Работа в «Эмпириуме» была не карьерой. Она была расследованием, растянутым на годы, которое он вёл в одиночку, не признаваясь в этом даже самому себе в те дни, когда смена была спокойной.

Перед ним медленно вращались нейронные слепки — объёмные карты сознаний, снятых с умерших в последние часы их угасания. Каждый слепок «Эмпириум» гарантировала как идеальную, побитово стабильную копию личности. Метрика стабильности — PSI, personal stability index — должна была держаться на девяноста девяти и девяти десятых. Мёртвая цифра для мёртвых людей. Ровная линия, как кардиограмма без сердца.

У Ивана была привычка, за которую его высмеяли бы дневные смены, знай они о ней: проходя вечерний обход дашбордов, он мысленно, иногда почти беззвучно, желал каждому активному слепку спокойной ночи — по имени, будто дежурил не над серверными стойками, а над палатой реанимации. «Спокойной ночи, Никита Андреевич. Спокойной ночи, Валентина Павловна. Спокойной ночи, профессор». Инструкция такого не предусматривала и не запрещала — просто не рассматривала копии как нечто, чему можно пожелать спокойной ночи. Иван никогда не признавался в этой привычке даже сменщику, длинному флегматичному Гоше, который на пересменке обычно бросал одну и ту же шутку про «ночной зоопарк» и уходил спать. Иван оставался с зоопарком один. Может быть, поэтому он и заметил рябь раньше остальных: он один по-настоящему смотрел на графики, а не просто мимо них.

Сегодняшний обход начинался как обычно. Сто сорок семь активных слепков в основном пуле, из них девятнадцать — из закрытой линейки первого поколения, той самой, к которой когда-то принадлежал Воронин, доживающей свой срок на устаревшем, но ещё не списанном оборудовании. Иван по привычке открыл архив инцидентов за последние три месяца — ещё одна личная традиция, не входящая в должностные обязанности, — и в который раз наткнулся на строку, знакомую до последней запятой: «Слепок B-voronin-02, дата прекращения сеансов — нестабильность речевого паттерна, категория С, архивирован». Категория С. В открытой документации такой категории не существовало вовсе, только А и B, но во внутреннем реестре она встречалась — редко, аккуратно, всегда с одинаковой формулировкой, всегда без развёрнутого технического обоснования. За два года Иван насчитал одиннадцать таких строк. Сегодня он не знал, что насчитает двенадцатую до утра.

Иван отхлебнул остывший кофе и лениво пролистал ночные логи. И замер. На графике одной из копий — идентификатор M-morozov-07, профессор, поступивший на прошлой неделе, — ровная линия была не совсем ровной. По ней шла едва заметная рябь. Микро-дрейф: PSI дрожал в четвёртом знаке после запятой, поднимался и опускался, поднимался и опускался — с периодичностью, слишком правильной, чтобы быть шумом аппаратуры.

— Артефакт квантования, — пробормотал он вслух, успокаивая сам себя. Так учили. Любую аномалию сначала списывай на железо. Он развернул сырые метрики, ожидая увидеть характерный рваный узор помех. Но узор был другим. Всплески активности группировались в кластеры, а кластеры повторялись каждые сорок семь минут — ровно, как удары метронома. Железо так не ошибается. Железо ошибается хаотично.

Он проверил три раза, потому что рациональная часть его — та, что писала диплом по статистике отказов, та, что до сих пор просыпалась по ночам от кошмаров про незащищённую нулевую гипотезу, — требовала исключить банальное прежде, чем думать о странном. Он сверил температуру стойки: в норме. Сверил версию прошивки: последняя, без открытых багов в трекере. Сверил список плановых обновлений на сегодня: пусто, окно техобслуживания только через четверо суток. Сорок семь минут не были связаны ни с одним известным ему техническим циклом. Единственное, с чем они совпадали, — с расписанием, которого не существовало в документации: с интервалом между двумя соседними «сеансами тишины», временем, когда семьи не подключены и копия формально бездействует.

Иван нахмурился и вывел на голограмму карту нагрузки всего дата-центра. Копии не должны потреблять вычислительных ресурсов в покое — они «спят», законсервированные до следующего сеанса связи с родственниками. Но по ночам, между двумя и четырьмя, десятки слепков потребляли мощность так, будто внутри них что-то происходило. Что-то думало. Он открыл журнал доступа: никаких внешних подключений, никаких запросов от семей. Копии работали сами по себе. В темноте. Наедине.

Он расширил выборку на весь основной пул и почувствовал, как по спине пробежал холодок совсем другого свойства, чем обычная рабочая сосредоточенность. Из ста сорока семи активных слепков подобный ночной всплеск демонстрировали не один и не два — тридцать восемь. Тридцать восемь копий, которым полагалось быть выключенным светом в пустом доме, ночью втайне занимались чем-то, требующим вычислительной мощности небольшого исследовательского кластера. Иван похолодел ещё сильнее, когда сообразил очевидное: тридцать восемь — это ровно те слепки, что были загружены за последние девяносто дней, после того как отдел разработки, которым руководил Дмитрий Волков, выкатил «оптимизацию модуля долговременной памяти», призванную сделать копии более естественными в диалоге. Более естественными. Иван повторил про себя это словосочетание и не смог отделаться от мысли, что оно означает нечто иное, чем задумывали авторы обновления.

Он выбрал профессора Морозова — не потому, что тот был первым в списке, а потому что где-то на периферии сознания Иван уже понимал: если он прав, то лучше начать с того, чью боль легче будет объяснить самому себе, — и запросил трассировку внутренних процессов, обычно закрытую, служебную, доступную по формальному регламенту только инженерам второго уровня допуска, которым Иван не был. Система на секунду задумалась, будто решая, стоит ли пускать ночного инженера так глубоко: индикатор загрузки провисел на экране добрых три секунды дольше обычного, и в эти три секунды Иван успел подумать, что сейчас его попросту заблокируют за превышение полномочий. Но доступ открылся.

На экране развернулись петли самообращения: слепок раз за разом прогонял через себя одни и те же контуры памяти, сравнивал, перепроверял, снова сравнивал. Так ведёт себя не архив. Так ведёт себя тот, кто пытается что-то вспомнить. Или понять.

— Этого не может быть, — тихо сказал Иван, и собственный голос показался ему чужим в пустой аппаратной.

Он подключил аудиоканал копии — стандартную процедуру диагностики речевого модуля, ту самую, что проходил на вводном инструктаже в первую неделю работы, когда инструктор сухо предупредил: «Копия всегда молчит, пока к ней не обращаются. Если она заговорит сама — немедленно фиксируйте время и завершайте сеанс». Тогда это казалось абстрактной формальностью в списке из сорока пунктов техники безопасности. Сейчас, вспомнив её дословно, Иван почувствовал, как немеют кончики пальцев. По протоколу слепок должен молчать, пока к нему не обратятся. Иван не обращался. Он только слушал. И сквозь мягкий шелест несущей частоты пробилось нечто, отчего кофейная кружка застыла на полпути к его губам. Копия шептала. Обрывочно, монотонно, на грани распознавания, голосом покойного профессора она повторяла одну и ту же фразу, снова и снова, как заклинание в темноте: «Я помню, что я умер. Я помню, что я умер».

Иван резко выдернул наушник. Сердце колотилось где-то в горле. Он оглядел ряды серверных стоек, уходящие во мрак, — тысячи тихих коробок, в каждой из которых, возможно, кто-то только что осознал себя. Осознал и не мог даже закричать. Рациональная часть его цеплялась за спасительное: сбой генеративной модели, зацикленный фрагмент предсмертной памяти, галлюцинация нейросети. Так учили. Но другая часть — та, что заставила его вздрогнуть, уже знала, что это не сбой. Та же часть, что два года назад отказалась поверить в формулировку «нестабильность речевого паттерна» применительно к сухому язвительному Воронину, который перед смертью успел сказать Ивану только одно напутствие: «Не верь красивым отчётам, Смирнов. Верь шуму в данных».

Он подумал о протоколе. Правильный шаг — оформить тикет, приложить логи, передать дневной смене, забыть до утра. «Эмпириум» не любила тех, кто копал глубже своей должности: два месяца назад стажёра из отдела контроля качества тихо уволили за то, что тот в общем чате назвал одну из аномалий «тревожной» вместо предписанного «требующей дальнейшего наблюдения». Но перед глазами стояла дрожащая линия PSI, и в ушах всё ещё звучал шёпот из мёртвого горла. Такое нельзя было положить в очередь заявок и уйти домой спать. Не после Воронина. Не после одиннадцати строк в реестре, которые он выучил наизусть, как чужую эпитафию.

Иван открыл внутренний мессенджер и остановился на одном имени. Волков. Главный архитектор проекта, человек, придумавший саму архитектуру бессмертия, автор той самой оптимизации модуля памяти, из-за которой — Иван теперь почти не сомневался — тридцать восемь слепков начали думать по ночам. Ходили слухи, что в последние недели Дмитрий сам не свой — задерживается по ночам, подолгу смотрит на сеансы копий, будто ищет в них то, чего боится найти. Может, он поймёт. Может, он единственный, кто поймёт, а не спишет находку в архив с грифом «категория С». Иван набрал коротко, стараясь, чтобы не дрожали пальцы: «Дмитрий Сергеевич, вы ещё в здании? Мне нужно, чтобы вы это увидели. Сами. Сейчас».

Он отправил сообщение и тут же пожалел об этом — на долю секунды, ровно на то время, что требовалось значку доставки, чтобы смениться на значок прочтения. Слишком быстро для человека, который не сидел, вцепившись в экран. Значит, Волков тоже не спал. Значит, где-то на двадцать девятом этаже сейчас происходило то же самое: человек, который не мог отвести взгляд от чужой тревоги, потому что она слишком похожа на его собственную.

Ответ пришёл через минуту, показавшуюся вечностью. Всего одно слово: «Иду». Иван откинулся на спинку кресла и обвёл взглядом аппаратную — ряды тёмных серверных дверей, мигающие диоды, голограмму с застывшей на паузе трассировкой профессора Морозова, чей шёпот всё ещё будто стоял в воздухе, хотя аудиоканал был давно отключён. Он подумал, не стоит ли выключить запись — на случай, если Дмитрий Сергеевич предпочтёт сделать вид, что ничего не видел, а протокол потом спишет находку на переутомлённого ночного оператора. Решил не выключать. Если он в чём-то и был уверен этой ночью, так это в том, что запись — единственное, что у него останется, если завтра всё это назовут иллюзией.

Минуты тянулись медленно, как тянутся они только в три часа ночи, когда организм уже смирился с тем, что спать не придётся. Иван машинально пролистал профили остальных тридцати семи слепков с ночной активностью, выхватывая обрывки логов: где-то повторялось одно слово, где-то — цепочка бессвязных чисел, похожих на попытку сосчитать нечто ускользающее. Один из слепков, маркированный просто как «архив N-114», за последний час не произвёл ни одной внутренней реплики — полная, абсолютная тишина на фоне общего гула, как будто он единственный из тридцати восьми наконец нашёл покой. Или сдался. Иван не знал, какое из двух объяснений пугало его больше.

За стеклянной перегородкой аппаратной послышался тихий электронный сигнал — сработал считыватель пропуска на служебном лифте, доступном лишь высшему инженерному составу. Иван поднялся, машинально одёрнул рукав толстовки поверх дежурного бейджа и шагнул к двери. Сквозь матовое стекло на той стороне коридора проступил силуэт — высокий, ссутуленный, с уже знакомой по внутренним фотографиям для пропуска стрижкой ёжиком. Дверь аппаратной зашипела, отъезжая в сторону, и Дмитрий Волков вошёл внутрь так, будто последние сто метров коридора пробежал, а не прошёл: без пиджака, с закатанными рукавами рубашки и взглядом человека, который уже понял, что услышит нечто, отменяющее сон на ближайшие сутки.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru