# Книга сама выбрала меня

Октавия Пеллинор

Ника Соловьева думала, что худшее в ночную смену это уснуть над каталогом. Но однажды за золотым мотыльком с бумажными крыльями она уходит к стеллажу, которого нет, и берет в руки книгу, что светится изнутри маминым почерком. Мама пропала двенадцать лет назад. А теперь выясняется, что она была девятой, кого выбрала «Книга без переплета», и ни один из читателей не дописал ее и не вернулся домой. Междубиблиотека, где истории живые, ждет последнюю строку. Гниль тянет дымные щупальца из недописанных миров, а по следам избранных идет Правщик, который стирает их начисто вместе с историей. Цена простая: год жизни за каждое написанное слово. У Ники есть дар дописывать чужие судьбы и одна ночь до рассвета, чтобы понять, спасает она чужую книгу или заканчивает собственную.

## Глава 1. Полка, которой нет

В библиотеке имени Брюсова ночью пахнет остывшим кофе, старой бумагой и немного страхом. Тем самым детским страхом, когда кажется, что за спиной кто-то стоит и ждет, пока ты обернешься. Я работала здесь ночным каталогизатором второй год и давно отучилась оборачиваться. Мертвые не читают, живые в три часа ночи сюда не заходят. Только я, тележка со скрипучим колесом и восемь этажей молчащих книг.

Колесо скрипело на каждом третьем обороте. Скрип, скрип, тишина, скрип. Я знала этот ритм наизусть, как знают дыхание человека, с которым спишь в одной комнате.

— Тридцать четвертый стеллаж, — сказала я вслух, сверяясь с потрепанной описью. — Философия, шкаф «Г». Кант, Камю, Кьеркегор. Кто вообще берет Кьеркегора в июле, скажите на милость.

Никто не ответил. Никто и не должен был. За такие разговоры с пустыми полками меня однажды уже спросили, все ли у меня хорошо дома, и я честно ответила, что дома у меня кот и долги, а больше ничего, так что беседовать особо не с кем. С тех пор я разговариваю с книгами тише.

Электронные часы на запястье показывали три часа четырнадцать минут. До конца смены оставалось два часа сорок шесть минут, до конца долга по кредиту за комнату оставалось четыре года и триста сорок тысяч. Кот Мякиш дома, наверное, уже разодрал угол дивана. Сканер штрихкодов, как всегда, показывал ошибку на каждой третьей книге, и Зинаида Павловна, наша заведующая, утром опять скажет, что при ней в девяносто восьмом описи вели от руки и никто не жаловался.

Я поставила Кьеркегора на место корешком ровно, как учили. Достала из кармана халата открытку и посмотрела на нее, хотя знала там каждую букву.

«Нике на четырнадцать. Расту вместе с тобой».

Открытка была мятая, с обломанным углом, и почерк на ней шел с наклоном влево, а буква «д» заканчивалась завитком, похожим на скрипичный ключ. Так писала только мама. Двенадцать лет назад она вышла вечером за хлебом и не вернулась. Милиция сказала: ушла к другому. Соседка сказала: утонула в карьере. Отец сказал, чтобы я перестала реветь и села делать уроки, и это было последнее, что он сказал мне по существу.

Я помню ту ночь до последней мелочи, потому что двенадцать лет подряд перебирала ее, как перебирают карманы пропавшего пальто. На плите стояла кастрюля с супом. Мама надела не выходную куртку, а домашнюю, значит, действительно собиралась в булочную за углом. Взяла кошелек, оставила телефон. И еще она зачем-то взяла с собой читательский билет, хотя библиотека в тот час была уже закрыта. Билет потом нашли на столе в подсобке Брюсовки вместе с сумкой. Как сумка попала в закрытое здание, следователь объяснять не стал. Он вообще был человек занятой и уставший, и через полгода дело закрыли.

Мне было шестнадцать. Я перешла в десятый класс и весь тот июль ходила по району с ее фотографией, распечатанной в фотоателье по сорок рублей за штуку. Расклеила восемьдесят четыре штуки. Я считала.

Телефон в кармане халата дзинькнул. Банк напоминал, что платеж просрочен на девять дней, и предлагал реструктуризацию, и это было единственное живое существо, которое писало мне в три часа ночи.

Я убрала открытку в карман, туда, где ей полагалось лежать, и покатила тележку дальше.

Свет я заметила не сразу. Сначала решила, что это блик от телефона, забытого на подоконнике. Потом подумала на аварийную лампу над лестницей. Но свет был живой: он двигался. Маленькая золотая точка плыла между стеллажами, поднималась и опускалась, будто дышала.

— Мотылек, — сказала я себе с облегчением, потому что мотылек это понятно и не страшно. — Залетел на огонек. Бывает.

Мотылек описал круг под потолком и спустился прямо ко мне. Сел на тыльную сторону ладони. И я едва не закричала.

У него были крылья из бумаги. Тонкие, желтоватые, исписанные мелким почерком. Они шевелились, и по строчкам бежал свет, будто кто-то прямо сейчас, невидимой рукой, дописывал их изнутри. Я поднесла ладонь к глазам, стараясь не дышать. На левом крыле, поперек чужих слов, стояло одно слово, которое я узнала мгновенно.

Мое имя. «Ника». Не Вероника, как в паспорте, не Вероника Игоревна, как звали студенты на практике, а именно так, коротко и тепло, как звала меня только мама.

И буква «н» была написана с тем самым наклоном влево.

Сердце ударило раз, другой, гулко, в самое горло. За двенадцать лет я научилась не думать о ней в рабочее время. Днем получалось. Днем были формуляры, читатели, вечно ломающийся сканер. А по ночам мама все равно приходила: в снах, в запахе чужих духов в метро, в чужом смехе на лестничной клетке. И вот теперь ее почерк сидел у меня на ладони и светился, будто она была где-то совсем рядом, в соседнем зале, и просто не могла дозваться.

— Это переутомление, — сказала я твердо, потому что переутомление это понятно, это лечится отпуском и валерьянкой. — Я слишком много читаю по ночам. Мне мерещится.

Мотылек вспорхнул и полетел вглубь зала.

И я, взрослая женщина двадцати восьми лет, с ипотекой на комнату и тремя просроченными счетами, пошла за ним, как маленькая. Тележку бросила прямо в проходе, между Кантом и Камю. Ноги сами понесли.

Он вел меня медленно, будто нарочно давал возможность одуматься. Мимо зала периодики, где на подоконнике стоял чей-то забытый термос. Мимо гипсового бюста основателя, у которого еще до меня отбили ухо. Мимо витрины с выставкой «Книги, пережившие войну», где под стеклом лежал том с дырой от осколка. Я шла и считала стеллажи, потому что считать было легче, чем думать. Тридцать шесть. Тридцать семь. Тридцать восемь.

Мотылек остановился в воздухе и стал ждать.

Тридцать девять.

Я знаю эту библиотеку наизусть. Знаю каждую щербину на паркете, каждую перегоревшую лампу, знаю, что за сороковым стеллажом батарея гудит зимой, как трансформаторная будка. И я точно знаю, что между тридцать девятым и сороковым всегда была глухая стена с портретом основателя в тяжелой раме.

Сейчас там уходил в темноту узкий проход.

Стена не исчезла. Она просто расступилась, как расступается толпа, и портрет висел теперь чуть боком, будто его подвинули, чтобы дать пройти. В проходе тянуло сквозняком, и сквозняк был теплый, хотя в июле подвальные этажи Брюсовки всегда холодные.

— Ладно, — сказала я. — Так. Это сон. Я задремала над Кьеркегором, и поделом мне.

Голос прозвучал жалко даже для меня самой. Я достала телефон, чтобы включить фонарик, но экран не отзывался: черный, глухой, будто в него налили смолы. Часы на запястье, наоборот, шли исправно. Три часа шестнадцать минут.

Разумный человек на этом месте развернулся бы и пошел в дежурку пить чай. Я и развернулась. Сделала три шага обратно, к тридцать восьмому стеллажу, к нормальному миру с ошибками сканера и просроченным платежом.

И остановилась.

Потому что если я сейчас уйду, то завтра приду сюда днем, и стена будет стеной, и портрет будет висеть ровно, и я всю оставшуюся жизнь буду знать, что один раз в жизни мне показали дверь, а я испугалась. Двенадцать лет мне говорили, что мама ушла сама. Я в это почти поверила. Почти.

Я шагнула в проход.

Он оказался коротким, шагов десять, и стены в нем были не оштукатуренные, а книжные: корешки, плотно уложенные один к другому, старые, потрескавшиеся, с осыпающимся золотом на буквах. Я провела по ним пальцами, и мне показалось, что корешки чуть подались, как подается под рукой бок спящей собаки.

В конце прохода стоял шкаф.

Черного дерева, без стекол, без единой книги, кроме одной. Она лежала на средней полке и светилась изнутри ровным золотом, будто внутри переплета горела свеча. Свет пробивался между страницами тонкими полосками и ложился на пол.

Я подошла ближе. Переплет у книги был странный: кожаный, но без корешка, без тиснения, без названия. Просто стопка страниц, обернутая кожей, перевязанная тонким шнуром, и шнур был развязан. Кто-то развязал его до меня и не завязал обратно.

На нижней полке шкафа лежала пыль, ровная и нетронутая, а на верхней стоял стакан. Обычный граненый стакан с чаем, недопитым до половины. Чай был еще теплый. Я потрогала стекло тыльной стороной пальца и отдернула руку, будто меня застали за чужим столом.

В библиотеке, где я знаю все восемь этажей, кто-то только что пил чай в стене.

— Не трогай, — сказала я себе. — Что бы ты ни делала, дура, не трогай светящуюся книгу в подвале.

Книга открылась сама.

Без ветра, без руки. Обложка поднялась, страницы зашелестели, перелистываясь все быстрее, и с каждой страницы срывался золотой мотылек. Один, три, десяток, сотня. Они взлетали к потолку, и там, наверху, где полагалось быть трубам и облупленной побелке, разгоралось звездное небо. Настоящее, глубокое, с чужими созвездиями.

Зал вокруг меня начал растягиваться. Стеллажи росли вверх и вдаль, теряясь в синей мгле, и не было им конца.

Я протянула руку и коснулась страницы.

Бумага оказалась теплой, как чужая ладонь. И в ту же секунду я поняла две вещи с ледяной, окончательной ясностью. Первое: это не сон и никогда им не был. Второе: строчки на странице были написаны маминым почерком. Тем самым, с наклоном влево и завитком на «д», каким она подписывала мне открытки.

Я стала читать, и голос у меня сел на второй фразе.

«Ника растет упрямая. В нее говоришь, а она делает по-своему, и я не знаю, в кого это, потому что я всю жизнь делала как сказали. Если она когда-нибудь возьмет в руки эту книгу, я хочу, чтобы она знала: я не бросала ее. Я не уходила. И когда Ника вырастет, я расскажу ей, что на самом деле случилось той ночью, я расскажу ей про...»

И все. Дальше была пустота. Чистая, ждущая бумага, ровная, как первый снег.

Я перевернула страницу. Пусто. Еще одну. Пусто. Я листала все быстрее, обеими руками, уже не боясь порвать, и мне в лицо били теплые бумажные крылья, а страницы шли и шли, белые, белые, белые.

— Мама, — прошептала я, и голос сорвался, как в четырнадцать лет. — Мама, что ты хотела рассказать? Про что?

Страница под моей ладонью потеплела сильнее. И там, где я держала пальцы, проступили новые буквы. Не мамины. Чужие, ровные, печатного вида, будто их вывела машина.

«Читатель принят. Десятый».

Я отдернула руку. На запястье, под ремешком часов, что-то зачесалось. Я сдвинула ремешок и увидела на коже тонкую золотую строчку букв, ползущую от косточки к ладони. Буквы были живые: они шевелились, укладываясь в слова, и слова эти складывались в мое имя, а потом рассыпались и складывались снова.

Я потерла кожу большим пальцем. Потом послюнявила палец и потерла сильнее, до красноты. Буквы остались.

Мотыльки закружились вокруг меня плотным золотым вихрем.

Пол под ногами дрогнул и стал не полом, а корешками книг, уложенными в бесконечную дорогу. Библиотека Брюсова, город, июльская ночь, недоделанная опись, кот Мякиш и триста сорок тысяч долга: все это осыпалось с меня, как штукатурка с потолка, обнажая что-то куда более старое и огромное, что пряталось за этим всю мою жизнь.

Последним, что я услышала оттуда, из прежнего мира, был скрип брошенной тележки. Кто-то толкнул ее в темноте, и она покатилась.

Я прижала книгу к груди обеими руками. Часы на запястье показывали три часа восемнадцать минут, и цифры горели зеленым, единственное знакомое, что у меня осталось.

А потом сзади, совсем близко, кто-то заговорил. Голос был сухой и очень спокойный, будто его обладатель всю жизнь читал вслух чужие описи.

— Двенадцать лет она ждала, когда ты возьмешь ее в руки, — сказал он. — Ты, конечно, опоздала. Но лучше поздно, читатель, чем совсем никогда. У тебя есть время до рассвета, и рассвет сегодня в четыре тридцать одну.

## Глава 2. Междубиблиотека

Я обернулась так резко, что закружилась голова.

Позади стоял старик. Высокий, сухой, в длинном сером сюртуке, застегнутом на все пуговицы до самого горла, хотя пуговиц было не меньше двадцати и застегивать их пришлось бы полчаса. Лицо у него было цвета старого пергамента. А глаза совершенно черные, без белков, как две капли пролитых чернил.

В руке он держал масляную лампу. Свет от нее падал не вниз, а вверх, к бесконечным полкам, уходящим в звездную темноту, и от этого тени на его лице лежали неправильно, вывернуто.

— Где я? — выговорила я. Голос вышел чужой, севший. — Что это за место?

— Ты в Междубиблиотеке, — ответил он так буднично, будто называл остановку в трамвае. — В той, что стоит между всеми написанными книгами и всеми, которые еще только могли бы быть написаны. Люди приходят сюда во снах и думают, что им приснился длинный коридор. Ты пришла наяву. Тебя позвали.

Он чуть склонил голову.

— Меня зовут Корвус. Я библиотекарь. Один из тех, кто следит, чтобы истории не вытекали наружу.

— Куда наружу?

— В ваш мир. В любой мир.

Он двинулся вдоль полок, и мне пришлось пойти за ним, потому что оставаться одной в этой синей бездне было невыносимо. Книгу я прижимала к груди обеими руками. Она была теплая и чуть подрагивала, как задремавшая кошка.

Зал не имел ни конца, ни потолка. Стеллажи поднимались на такую высоту, что верхние ярусы терялись в золотистой дымке, и там, наверху, что-то двигалось: не то птицы, не то страницы. Пол был выложен темным деревом, но сквозь щели между досками пробивался свет, будто где-то глубоко внизу горел ровный огонь. По залу тянуло сквозняком, и сквозняк пах воском, пылью и немного медом.

А книги дышали.

Я не сразу это поняла. Сначала просто заметила, что корешки на полках шевелятся: чуть вздымаются и опускаются, вздымаются и опускаются. Потом услышала шелест, и это был не ветер. Это были голоса. Тысячи невидимых голосов, читающих вслух, каждый свое, и вместе они складывались в ровный гул, похожий на дождь.

— Они живые, — сказала я.

— Разумеется. — Корвус даже не обернулся. — Не в том глупом смысле, в каком любят говорить у вас на земле. По-настоящему. Внутри каждой книги есть мир, и в мире живут люди, и люди эти не знают, что они чернила. Они рождаются, ссорятся, пекут хлеб, хоронят стариков. Для них это не метафора, читатель. Это единственное, что у них есть.

Я протянула руку к ближайшему тому, потом отдернула.

— Можно?

— Трогать можно. Открывать нельзя.

— Почему?

— Потому что если ты откроешь дописанную книгу, ничего не случится, а если недописанную, случится многое. — Корвус остановился и посмотрел на меня своими чернильными глазами. — Пока книга дописана до конца, ее мир замкнут и спокоен. Последняя строка держит его, как ободок держит бочку. Но если история осталась без последней строки, ободка нет. И тогда она начинает искать.

— Искать что?

— Чем себя дописать.

Он поднял лампу и показал ею в темноту между стеллажами.

Я посмотрела туда и не сразу поняла, что вижу. На дальней полке лежала книга. Она лежала отдельно от остальных, на боку, и она гнила. Иначе не скажешь. От корешка расползалось серое пятно, похожее на плесень на хлебе. Страницы чернели по краям и осыпались трухой. А из трухи тянулись вверх тонкие дымные щупальца, и они ощупывали соседние тома, как слепые пальцы ощупывают лицо.

Одно щупальце нашло соседнюю книгу, скользнуло по корешку и просунулось между страниц.

Соседняя книга дернулась.

— Смотри внимательно, — тихо сказал Корвус. — Это стоит того, чтобы посмотреть один раз и запомнить навсегда.

Книга, в которую вошел дым, выгнулась дугой. Из нее послышался звук: далекий, тонкий, будто где-то очень глубоко закричал ребенок и ему сразу зажали рот. По обрезу страниц поползла чернота.

— Что там происходит?

— Там был приморский городок, — ровно сказал Корвус. — Соляные варницы, рыба, две сотни жителей, свадьба в третьей главе. Сейчас соль в варницах чернеет, и никто не понимает почему.

Он шагнул вперед и провел лампой поперек щупальца.

Свет из лампы ударил не вверх, а вбок, и был он не желтый, а белый, режущий. Щупальце зашипело, отдернулось и втянулось обратно в гниющую книгу. По залу прошел вздох, будто кто-то огромный перевел дыхание.

Лампа в руке Корвуса стала заметно тусклее. Он посмотрел на нее и поджал губы.

— Каждый раз дешевле не становится, — сказал он.

— Вы можете ее просто закрыть? Гниющую?

— Не могу. — Он двинулся дальше. — Закрыть историю может только последняя строка. А написать последнюю строку может только тот, кого книга выбрала. Читатель. Не библиотекарь, не смотритель, не тот, кто мимо шел. Именно тот, кого она позвала.

Я оглянулась назад. Прохода, из которого я пришла, не было. Была стена из корешков, плотная, без единой щели, и по ней шла надпись золотом на языке, которого я не знала.

Я вернулась к ней и стала ощупывать. Корешки под пальцами были твердые и холодные, как кирпич.

— Мне надо домой, — сказала я в стену. — У меня смена до шести. У меня кот некормленый.

— Кота покормят, — отозвался Корвус из-за спины.

— Кто?

— Никто. Время в вашем мире стоит, пока ты здесь. Тележка твоя катится и до сих пор не докатилась.

Я посмотрела на часы. Три часа двадцать четыре минуты. Секунды шли ровно, зеленые цифры перещелкивали одна за другой, и это было единственное на всю Междубиблиотеку, что вело себя нормально.

— Часы идут, — сказала я.

— Часы идут, — согласился Корвус. — И это как раз то, что тебе надо было заметить. У вас там ночь стоит, а твое собственное время идет. Оно у тебя одно на два мира, и его немного. — Он поднял лампу и посмотрел сквозь стекло на фитиль. — «Книга без переплета» открывается только в темноте и закрывается на рассвете. Не на здешнем, здешнего не бывает. На твоем. В твоем городе сегодня светает в четыре тридцать одну.

— А если я не успею?

— Тогда книга закроется вместе с тобой внутри. Как закрылась вместе с твоей матерью.

Я вспомнила теплую страницу под пальцами. Мамин почерк. Оборванную фразу.

— Та книга, — сказала я и посмотрела на золотой том у себя в руках. — Она выбрала меня?

Впервые за весь разговор Корвус посмотрел на меня прямо, и в его чернильных глазах мелькнуло что-то очень похожее на жалость.

— Не просто выбрала.

Он помолчал, будто прикидывал, сколько правды я вынесу за один раз.

— Это «Книга без переплета». Самая старая недописанная история в этом крыле. Ее начали писать две тысячи лет назад, а закончить не смогли ни разу. За эти две тысячи лет она выбрала девятерых читателей. Ни один не дописал ее до конца. Ни один не вернулся домой.

Внутри у меня стало холодно и очень тихо.

— Что с ними стало?

— С кем-то одно, с кем-то другое. — Корвус переложил лампу в левую руку. — Троих взяла Гниль. Двое застряли каждый в своей истории и сидят там до сих пор. Один остался внутри и ходит по залам, хотя ходить ему давно нечем. А остальных троих вычеркнули.

— Как это, вычеркнули?

— Буквально, читатель. Есть здесь и другая сила. Не Гниль, а ее противоположность. Тот, кто считает, что незаконченные истории надо не дописывать, а стирать. Начисто. Вместе с читателем, которого они посмели позвать, вместе с его именем, его домом и всеми, кто его помнил. — Корвус произнес это ровно, как зачитывают опись. — Мы зовем его Правщик. И он очень, очень не любит, когда «Книга без переплета» кого-нибудь находит.

Мотыльки все еще вились вокруг меня. Один сел на запястье, поверх золотых букв, и буквы под ним побежали быстрее.

— А это что? — Я показала руку. — Не стирается. Я уже пробовала.

— И не сотрется. Ты связана с книгой. С этой минуты ее история твоя история. — Он остановился и повернулся ко мне всем корпусом, и говорил медленно, как говорят с человеком, которому потом придется это повторять по памяти. — Слушай правило, читатель, оно у нас одно, но неотменяемое. Каждая строчка, которую ты в этой книге прочтешь, станет твоей памятью. Каждая строчка, которую ты в ней напишешь, станет явью. Ты можешь дописать чужую судьбу. В этом и дар, и вся беда.

— Так это же... — я запнулась. — Это же прекрасно. Я могу написать что угодно?

— Можешь.

— И оно сбудется?

— Сбудется.

— В чем подвох?

Корвус впервые улыбнулся, и лучше бы он этого не делал.

— Чернила берутся не из воздуха, — сказал он. — Их берут из того, кто пишет. Год жизни за слово. Не за строку, не за страницу. За слово. Напишешь «пусть будет свет» и станешь на три года старше, и никто тебе их не вернет.

Я засмеялась. Смех получился короткий и некрасивый.

— Год за слово, — повторила я. — Вы серьезно.

— Я работаю здесь дольше, чем существует ваш город, — сказал Корвус. — У меня нет времени быть несерьезным.

Он достал из внутреннего кармана сюртука небольшую книжицу в клеенчатой обложке, похожую на амбарную. Раскрыл ее и повернул ко мне.

Это был список. Столбик имен, выведенных разными почерками, разными чернилами, в разные, судя по выцветанию, века. Возле каждого имени стояла пометка. Я не понимала языка, но пометки были одинаковые, все девять, и напротив последнего имени пометка была свежая, еще черная.

А само имя я прочитала без труда, потому что оно было написано по-русски, с наклоном влево, и буква «д» заканчивалась завитком, похожим на скрипичный ключ.

«Соловьева Ирина Львовна».

Мир качнулся. Я схватилась за полку, и книги под моей ладонью испуганно шевельнулись.

— Это моя мать, — сказала я. — Это ее почерк. Она сама себя сюда записала?

— Читатель расписывается сам. — Корвус закрыл книжицу и убрал. — Таков порядок.

— И вы ей сказали? Про год за слово, про то, что никто не вернулся, про все это вы ей сказали?

Он молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы я поняла ответ.

— Я сказал ей то, что положено говорить, — наконец произнес Корвус. — Полки не могут ждать, пока читатель дозреет. Гниль в тот год пошла по третьему ярусу, и я подписал бы кого угодно.

— Вы подписали мою мать.

— Да.

Он сказал это без всякого выражения, и от этого стало только хуже.

— Двенадцать лет назад по вашему счету, — добавил он. — В июле. Она вошла так же, как ты. Среди ночи, за золотым мотыльком. Она была смелее многих, читатель. Она дошла дальше всех девяти.

Я стояла и смотрела на его сюртук, застегнутый на все двадцать пуговиц, и думала совершенно ненужную мысль: что мама всегда говорила мне застегиваться доверху, а то горло продует.

— Значит, она была одной из девяти, — сказала я. — Которой по счету?

Корвус долго молчал. Лампа в его руке чуть дрогнула, и тени на полках качнулись, будто вся Междубиблиотека затаила дыхание вместе с ним.

— Девятой, — сказал он очень тихо. — Твоя мать была девятой. А ты, читатель, десятая. Последняя, кого эта книга успеет выбрать. Она не протянет еще одного отказа.

Я хотела спросить, что значит «не протянет».

Я не успела.

Где-то в глубине зала, за стеллажами, раздался звук, и от этого звука золотые мотыльки замерли в воздухе все разом, будто их пришпилили булавками. Звук был тихий и оттого страшный: скрип пера по бумаге. Ровный. Терпеливый. Приближающийся.

Лампа в руке Корвуса погасла.

— Не оборачивайся, — одними губами сказал он, и вся его пергаментная невозмутимость слетела в одно мгновение. — Открой книгу. Читай вслух. Что угодно, любую строку, только не молчи.

## Глава 3. Тот, кто правит начисто

Книга сама раскрылась у меня в руках, будто ждала команды.

Страницы нашли нужное место без моей помощи: последнюю исписанную страницу, ту, где мамин почерк обрывался на середине фразы. Я держала книгу локтями прижатой к животу, потому что руки тряслись, и от этого буквы прыгали.

За спиной скрипело перо. Ровно, неторопливо, как скрипит стул под человеком, который устраивается поудобнее и никуда не спешит.

— Читай, — прошипел Корвус.

— Что читать?

— Все равно.

Я набрала воздуха и начала.

— «Ника растет упрямая. В нее говоришь, а она делает по-своему, и я не знаю, в кого это, потому что я всю жизнь делала как сказали».

Скрип оборвался.

Тишина после него была такая полная, что я услышала, как в лампе Корвуса потрескивает остывающий фитиль. Мотыльки висели в воздухе неподвижно, как пылинки в столбе света.

— Хорошо, — почти беззвучно сказал Корвус. — Не останавливайся. Ни на вдох.

Я почувствовала на затылке дыхание. Сухое, безжизненное, пахнущее пылью и типографской краской. Краем глаза, у самой границы зрения, я увидела руку. Длинную, бледную, в черной перчатке, с тонким пером, с которого не капала, а стекала, как слюна, чернильная тьма. Перо тянулось к странице. К моей строке. К моему имени.

— «Если она когда-нибудь возьмет в руки эту книгу, — читала я, и голос у меня дрожал, но звучал, звучал по-настоящему, — я хочу, чтобы она знала: я не бросала ее. Я не уходила».

На каждом слове перо замирало, будто натыкалось на стену.

А со мной начало происходить другое.

Корвус говорил: каждая строчка, которую прочтешь, станет твоей памятью. Я думала, это фигура речи. Это не была фигура речи.

Я читала мамину фразу вслух, и одновременно вспоминала, как ее писали. Вспоминала не глазами, а руками: как затекает плечо, если писать стоя, положив тетрадь на полку. Как холодно ступням, потому что туфли остались где-то в третьем зале и идти за ними далеко. Как пахнет фитиль в лампе библиотекаря. Как страшно поднять голову, потому что если поднимешь, увидишь, сколько еще полок, и тогда сядешь на пол и больше не встанешь.

Я вспомнила, как думала про дочь, которая сейчас спит дома и не знает.

Это была не моя память, но она легла в меня, как своя, и заняла место, и стало тесно.

— «Я не бросала ее, — читала я, и голос уже не дрожал, потому что дрожать было некогда. — Я не уходила».

И вместе с этими словами пришло еще одно воспоминание, короткое и очень четкое: мамина рука выводит их, а поперек страницы ложится тень, и тень имеет форму пера.

Я поняла, что читаю ее последнюю запись.

И тут я увидела, что под маминой оборванной фразой на странице появилось кое-что новое.

Строка. Свежими чернилами, еще влажными, они блестели. Почерком, который я знала лучше маминого, потому что видела его каждый день в описях и формулярах.

Своим.

«И тогда Ника поняла, что пришла сюда не спасти историю, а закончить то, что начала мама».

Я не писала этой строки. Я готова была поклясться чем угодно, что не писала ее. Но золотая вязь на моем запястье жгла так, будто я только что вывела эти слова собственной рукой, и в правой ладони стояла тупая ноющая боль, какая бывает после долгого письма.

Читать надо было дальше. Я читала.

— «И тогда Ника поняла, что пришла сюда не спасти историю, а закончить то, что начала мама».

Перо за спиной издало звук. Не то вздох, не то шорох осыпающихся страниц.

А потом он заговорил, и голос его был как шелест книги, из которой вырывают лист за листом.

— Дочитала. Умница.

Я не обернулась. Я держала глаза на странице и лихорадочно искала следующую строчку, но следующей не было: дальше шла чистая бумага.

— Твоя мать тоже была умница, — сказал он. — Она думала, что если читать без остановки, я устану ждать.

Перо чиркнуло по воздуху у самого моего виска.

— Я никогда не устаю, читатель.

Горло у меня саднило. Я читала всего минуту, а связки уже дергало, как после часа лекций, и я вдруг поняла с полной ясностью простую арифметику: он может стоять здесь до утра, а я нет.

— Она перечитывала, — сказала я. Голос сел на середине фразы. — Мама. Если строки кончались, она перечитывала сначала. Да?

— Девять суток подряд, — согласился Правщик. — На десятые у нее пошла кровь горлом, и она замолчала на четыре секунды. Мне хватило трех.

— И что вы сделали?

— Стер ей лицо, — сказал он спокойно. — Не из жестокости. Просто с лица удобнее начинать.

Я развернулась.

Не потому, что я смелая. Потому, что тело сделало это раньше головы.

Он стоял в двух шагах. Высокий, в длинном одеянии не то монашеского, не то канцелярского покроя, застиранном до цвета мокрой золы. Лица я не разглядела: там, где полагалось быть лицу, все время что-то менялось, как меняются буквы, если смотреть на них не в фокусе. Правая рука в черной перчатке держала перо. Левая была голая, очень старая, с коричневыми пятнами, и на среднем пальце краснела мозоль от письма.

Такая же мозоль была у мамы. У всех, кто много пишет от руки.

— Читай дальше, — тихо сказал Корвус сбоку. — Читатель, читай.

— Мне нечего читать, — сказала я. — Там пусто.

— Перечитывай.

— Не буду.

Я сказала это и сама удивилась. Правщик тоже, кажется, удивился: перо у него остановилось.

— Объясни, — попросил он почти вежливо.

— Потому что вы все равно дождетесь. — Горло драло, и я говорила медленно, экономя голос. — Девять суток или девять минут, какая разница. Я не умею читать вечно. Так что давайте вы сначала скажете, за что.

Он молчал долго. Мотыльки начали опускаться на пол, как опадает пепел.

— За порядок, — сказал он наконец. — Ты держишь в руках историю, которую не смогли закончить две тысячи лет. Пока она не закончена, она голодна. Пока она голодна, она жрет соседей. Ты видела гниющую полку?

— Видела.

— Это ее работа. — Перо качнулось в сторону книги у меня в руках. — Твоя ласковая книжечка с маминым почерком выела в этом крыле четыре яруса. Четыре яруса, читатель. В каждом томе свой мир, в каждом мире свои люди. Библиотекарь тебе об этом не рассказывал?

Я посмотрела на Корвуса. Корвус смотрел в пол.

— Он рассказывал про читателей, — сказал Правщик. — Про то, какая это честь. Он всегда рассказывает про честь.

— Я делаю свою работу, — ровно ответил Корвус.

— Ты подписываешь живых людей в книгу, из которой не выходят. Девять раз подписал. — Правщик снова повернулся ко мне, и от его движения меня обдало запахом старой бумаги. — Я предлагаю простое решение, читатель. Не дописывать. Стереть. Начисто, вместе с корешком, вместе с двумя тысячами лет. Гниль умрет вместе с ней, потому что Гниль и есть она. Четыре яруса перестанут гнить. Никто больше не придет сюда ночью за золотым мотыльком.

Я слушала его и понимала неприятную вещь: он говорил разумно.

Всю жизнь мне казалось, что чудовища должны нести чушь. Что если оно тянется к тебе черной перчаткой, то и в голове у него черно. А этот стоял и излагал по пунктам, и по пунктам выходило, что одну старую книжку разумно сжечь, чтобы не сгорела вся полка. Я сама так делала на работе: списывала подчистую заплесневевший том, чтобы плесень не пошла по фонду. Подписывала акт и не считала себя злодейкой.

— Сколько было тех, кого вы стерли? — спросила я.

— Шестеро.

— Они кричали?

— Двое. — Перо чуть качнулось. — Остальные благодарили. Ты не была внутри недописанной истории, читатель. Когда человек проводит там достаточно долго, он начинает просить.

— И мама?

— Твоей матери нет уже двенадцать лет, — сказал он.

Это было сказано так буднично, что я поверила ему на целую секунду. Целую секунду внутри у меня была ровная серая пустота, и в этой пустоте было даже спокойно.

А потом я вспомнила влажные чернила на странице. Чернила сохнут за минуту. Кто-то писал в этой книге только что.

— Врете, — сказала я.

— Хочешь, покажу тебе, где она стоит?

И тьма справа от меня раздвинулась.

За ней открылась полка. Короткая, всего на несколько книг, вделанная в стену на уровне груди. Восемь корешков стояли плотно, один к одному, и все восемь были подернуты серым инеем, и от инея тянуло холодом, как из морозильной камеры. Имена на них не читались: буквы выцвели до призрачных вмятин.

Девятый корешок стоял отдельно. Ровный, золотой, живой. На нем было вытиснено имя, и я прочитала его по буквам, хотя буквы плыли.

«Соловьева Ирина Львовна».

А ниже, мелким шрифтом, как ставят на титуле год издания:

«История не закончена».

Я шагнула к полке. Перо мгновенно оказалось между мной и корешком.

— Не трогай.

— Она жива, — сказала я. — Здесь так и написано. Не закончена.

— Не закончена не значит жива. — Правщик убрал перо. — Это значит, что она застряла посередине. Как заноза. Как заусенец. Ты знаешь, что делают с заусенцем, читатель?

Я не ответила. Я смотрела на десятое место на полке.

Оно было пустое. Просто щель между маминым корешком и стенкой. Но пока я смотрела, в щели начало сгущаться: сначала как пар от дыхания на стекле, потом плотнее, и вот там уже стоял корешок, тонкий, еще без золота, и на нем медленно проступали буквы.

«Соловьева Вероника Игоревна».

А ниже, тем же мелким шрифтом:

«История закрыта».

— Видишь ли, — почти ласково сказал Правщик, и перо наконец коснулось страницы, — твою историю уже дописали. Двенадцать лет назад, в ту самую ночь. Осталось только стереть черновик.

Перо пошло по строке. Золотые буквы моего имени на бумаге начали медленно, безвозвратно бледнеть, и одновременно с ними стало холодеть запястье, и вязь на коже поблекла, будто ее смывали водой.

Я не почувствовала боли. Я почувствовала, как из меня уходит что-то, чему я даже не знала названия, и как вместе с этим тускнеет память: вот только что я помнила, что на кухне у нас стояла кастрюля с супом, а теперь помнила, что стояла какая-то кастрюля, а теперь просто кухня, а теперь и кухни нет.

— Мама, — сказала я, чтобы удержаться хоть за что-то.

И тут зал залило светом.

Он ударил сбоку, белый, режущий, и Правщик отшатнулся, вскинув перчатку к тому месту, где у людей глаза. Перо оторвалось от страницы. Холод отпустил запястье.

В десяти шагах от нас, в проходе между стеллажами, стоял человек в длинном черном пальто. Он держал в поднятой руке книгу, и книга горела: не огнем, а светом, ярким, как сварка. Дым, которого я до этого не замечала, зашипел по углам и втянулся под полки.

— Уходи, правщик, — сказал человек. Голос у него был сухой, с хрипотцой, будто он давно не пил воды. — Она читала. Ты слышал сам. По уставу она вписана до рассвета.

— Устав, — прошелестел Правщик. — Ты будешь говорить мне про устав, восьмой?

Он еще раз посмотрел на меня, вернее, повернул ко мне то, что было вместо лица. Потом поднял перо и очень аккуратно, как ставят точку в конце отчета, коснулся им страницы.

И ушел. Просто перестал быть в этом месте, без вспышки, без шороха, как перестает быть строчка, если провести по ней ластиком.

Я стояла и глотала воздух. Корвус поднял с пола свою лампу, а человек в черном пальто опустил горящую книгу, и свет померк.

— Ты цела? — спросил он.

— Кажется.

Я опустила глаза на «Книгу без переплета», чтобы убедиться, что она на месте.

Она была на месте. И мамин почерк был на месте. Только текст на странице стал короче.

Фразы «Я не бросала ее. Я не уходила» на ней больше не было.

## Глава 4. Восьмой читатель

Мы шли уже минут десять, и я успела возненавидеть эту лестницу.

Она была винтовая, узкая, свинченная из книжных полок вместо ступеней, и на каждой полке лежали книги, и на каждую книгу приходилось наступать. Я старалась ставить ногу на корешки, а не на обрезы. Не потому, что берегла имущество. Потому, что под подошвой они шевелились.

— Не смотри вниз, — сказал человек в черном пальто, не оборачиваясь. — Внизу неинтересно.

Я посмотрела вниз.

Лестница уходила в темноту витками, и в темноте на разной глубине светились огоньки: одни ровно, как ночники, другие часто мигали, третьи почти погасли. Между витками там и сям висел дым. Он не поднимался, а лежал слоями, как в комнате, где долго курили.

— Меня зовут Северьян, — сказал человек, когда мы вылезли на площадку. — Хотя имя тебе вряд ли что-то скажет.

— Мне сейчас никакое имя ничего не скажет.

Он засмеялся коротко и невесело.

Здесь можно было наконец рассмотреть его как следует. Высокий, худой, в длинном черном пальто не по сезону: впрочем, никакого сезона тут и не было, я по-прежнему не чувствовала ни тепла, ни холода. Лицо худое, скулы острые, глаза бледно-серые, почти прозрачные, с золотыми крапинками, как у тех мотыльков. Лет ему было на вид сорок с небольшим.

А потом он взялся за перила, и я увидела его руку.

Кожа на ней была полупрозрачная. Сквозь нее просвечивали кости: не так, как на рентгене, а так, как просвечивает узор на просвет через тонкую бумагу. Я видела сквозь его ладонь темные перила и свои собственные пальцы.

— Ага, — сказал он, поймав мой взгляд. — Смотри, смотри. Все равно потом будешь коситься.

— Что с вами?

— Я восьмой читатель этой книги. — Он сел на верхнюю ступеньку и вытянул ноги. — Вошел сюда в семьдесят шестом году, по вашему счету полвека назад. Работал наборщиком в типографии, в ночную смену, как и ты. У нас там тоже была тележка со скрипучим колесом, только с гранками.

— И вы не дописали.

— Я дописал двести сорок страниц, — сказал Северьян. — Последнюю строку не написал. Между этими двумя вещами разница как между лестницей и последней ступенькой, и я узнал об этом слишком поздно.

Он поднял руку и посмотрел сквозь ладонь на дальние полки.

— Незакрытая история не отпускает своего читателя. Но и держать целиком ей нечем, у нее самой конца нет. Поэтому она держит частями. Сначала уходит вес. Потом отражение. Потом руки. Меня уже наполовину нет, читатель. Я строчка, которую стерли ластиком: бумага помнит, а буквы не разберешь.

— А что вы писали? — спросила я. — Двести сорок страниц это много.

— Я писал себе жизнь, — сказал он просто. — Первые полгода честно правил чужую историю, а потом сообразил, что перо не спрашивает, о чем строка. И начал вписывать в книгу себя. У меня в той жизни осталась жена, Тоня, и она болела. Я написал: «Тоня выздоровела». Два слова.

— И?

— И выздоровела. Умерла в две тысячи одиннадцатом, в семьдесят три года, от чего угодно, только не от того. — Он потер полупрозрачные пальцы друг о друга, будто грел их. — Потом я написал, чтобы у нее был дом. Потом чтобы кто-то был рядом. Потом чтобы она меня не искала, потому что искать было больно смотреть. Это последнее оказалось самым дорогим, читатель, восемь слов. Я тогда за одну ночь поседел весь.

— Вы не выглядите на семьдесят.

— Я и не дожил до семидесяти. — Северьян усмехнулся. — Я истратил свои годы до последнего и застрял на том, сколько во мне осталось. Вот эта прозрачность и есть долг. Мне нечем платить, а книга не прощает.

Я села рядом с ним, потому что ноги перестали держать.

Часы показывали три тридцать одну. Я поймала себя на том, что смотрю на них каждые полминуты, как смотрят на чайник, который никак не закипит, только наоборот.

— Час, — сказала я вслух.

— Ровно час, — согласился Северьян. — И это, между прочим, много. Твоей матери хватило бы часа. Мне хватило бы часа, если бы я тогда знал, куда идти.

Снизу, с лестницы, поднялся Корвус со своей лампой. Фитиль он успел раздуть, и свет опять шел вверх, но был слабее прежнего.

— Не рассказывай ей лишнего, — сказал он Северьяну.

— Лишнего, — повторил Северьян. — Библиотекарь, ты в своем журнале графу для лишнего заведи. И ставь галочку, когда молчишь.

— Я делаю свою работу.

— Ты подписал ее мать.

— Я подписал девятерых, — сказал Корвус ровно. — И, если понадобится, подпишу одиннадцатого. Полки стоят не для того, чтобы мы с тобой чувствовали себя хорошими людьми.

Я слушала их и понимала, что они говорят об этом не первый век и никогда не договорятся.

— Ладно, — сказала я. — Я поняла, что все виноваты. Мне надо к маме. Где она?

Оба замолчали.

— Далеко, — наконец ответил Северьян. — В нижнем зале. Туда есть три дороги, и все три плохие.

— Выбираем ту, что короче.

— Короткая идет через Гниль.

— Тогда следующую.

Он встал и пошел, и мы пошли за ним.

Дорога вывела нас в длинную галерею, где полки были забраны решетками, а на решетках висели замки, и замки были запаяны свинцом.

— А тут что? — спросила я.

— Закрытые истории, — сказал Корвус. — Дописанные. Спокойные.

— Можно посмотреть?

Он подумал и снял с пояса связку. Ключей на ней не было, вместо ключей висели плоские латунные закладки с зубцами. Одной из них он отпер решетку и вынул книгу в тяжелом переплете с медными углами.

— Смотри быстро.

Я открыла.

Внутри был город. Черепичные крыши, площадь, фонтан, рынок в разгаре. Женщина протягивала торговцу монету, торговец тянулся за ней рукой. Голуби висели над площадью с расправленными крыльями. Мальчишка бежал через площадь, отталкиваясь одной ногой, и вторая нога была в воздухе.

Ничего не двигалось.

Я смотрела и ждала, что вот сейчас голубь сядет, монета упадет в ладонь. Голубь не садился. Я держала книгу и слушала: ни звука. Ни рынка, ни воды в фонтане, ни голосов. Это была не картина, я видела, что все они живые, что у женщины на щеке дрожит мышца, что мальчишка вот-вот засмеется. Они просто были на паузе, и пауза длилась столько же, сколько существовала книга.

— Они мертвые? — спросила я шепотом.

— Они закрытые, — сказал Корвус. — Их история рассказана. Последняя строка держит их всех, до единого, в том положении, в каком застала. Это и есть покой, читатель. Другого покоя у книг не бывает.

Я закрыла том и отдала ему, вытирая ладони о халат, хотя ладони были чистые.

— И вот к этому вы всех ведете, — сказала я. — К вечному базарному дню.

— Я веду к тому, чтобы не гнило, — ответил Корвус, запирая решетку. — Про счастье в моей должностной инструкции ничего нет.

Северьян за моей спиной хмыкнул.

— Спроси его, как выглядит книга, которую он закрыл сам, — сказал он. — Он тебе не покажет.

Ярус, на который мы поднялись, был устроен иначе. Полки тут стояли не рядами, а кругами, и в середине каждого круга был колодец света. Книги лежали корешками наружу, тесно, и почти все дышали ровно.

Почти все.

Одна книга на нижней полке дергалась.

Я остановилась. Она была небольшая, в матерчатом переплете, вылинявшем до цвета застиранной наволочки, и с ней было что-то не так: она то раздувалась, то опадала, слишком быстро, как дышит человек, которому не хватает воздуха. Из-под обреза сыпалась серая труха.

— Не трогай, — сказал Корвус.

Я присела на корточки.

— Что с ней?

— Ее не дописали. — Корвус поднял лампу выше. — Автор умер в тысяча девятьсот четвертом году, посреди фразы. Книга висит на середине сто двадцать лет.

— И что там?

— Тебе не понравится.

Я все-таки открыла ее. Не до конца, на палец, как открывают дверь в комнату к спящему.

Внутри был двор. Обычный двор, деревянные ворота, поленница, снег. У ворот сидел пес: большой, лохматый, весь в свалявшихся сосульках, и смотрел на дорогу. Дорога уходила в поле и пропадала. Пес сидел так, как сидят собаки, которые ждут: подобрав лапы, чуть подавшись вперед, и вздрагивал ушами на каждый звук.

Судя по сугробу вокруг него, он ждал очень давно.

— Хозяин уехал за доктором в конце главы, — сказал Корвус. — Автор умер, не успев его вернуть. Сто двадцать лет там идет один и тот же вечер. Пес ждет.

— И его нельзя... — я не договорила.

— Можно, — сказал Северьян. — Одно слово, читатель. Ты можешь.

Корвус резко повернулся к нему.

— Не смей.

— Пусть попробует на мелочи, — жестко ответил Северьян. — Или ты хочешь, чтобы она в первый раз в жизни взялась за перо в последнюю минуту, над последней строкой, с Гнилью на плечах? Пусть узнает цену сейчас, на дешевом.

— На дешевом, — повторил Корвус с отвращением. — Год ее жизни это дешево.

— Год ее жизни это дешевле, чем ее жизнь.

Я сидела на корточках между ними и смотрела на пса.

Он повернул морду, будто услышал шаги. Никого не было. Он подождал и снова уставился на дорогу.

— Как это делается? — спросила я.

Северьян присел рядом. Из внутреннего кармана пальто он достал перо: простое, стальное, вставленное в деревянную ручку, обгрызенную с одного конца.

— Чернил не надо, — сказал он. — Чернила у тебя внутри. Просто напиши на полях. И, читатель, слушай внимательно, это важно. Пиши коротко. Каждое лишнее слово это лишний год, и книга не торгуется. Не пиши «и тогда наконец вернулся его любимый хозяин». Пиши минимум.

Я взяла ручку. Пальцы были липкие.

Поля в книге были узкие, желтоватые. Я примерилась и вывела на них одно слово, самое короткое, какое придумала:

«Пришел».

Ручку выдернуло у меня из пальцев, будто ее рвануло магнитом. Внутри книги ударил свет. Я успела увидеть: снег, ворота, дорога, а на дороге, далеко, черная точка, и точка растет, и пес встает, и хвост у него начинает ходить из стороны в сторону, коротко, недоверчиво.

Потом свет погас, и книга захлопнулась сама.

А со мной случилось вот что.

Сначала стало жарко в затылке. Потом заломило кисти рук, как ломит на погоду, хотя мне двадцать восемь и на погоду у меня никогда ничего не ломило. Я посмотрела на свои руки и увидела, что кожа на них стала суше. Не сильно. Так, как бывает у женщин после сорока, если много моют посуду.

Я подняла глаза. Северьян держал раскрытую крышку от чего-то, отполированную до зеркального блеска, и в ней отражалось мое лицо.

У левого виска, от пробора вниз, шла седая прядь. Ее не было пятнадцать секунд назад.

— Один год, — тихо сказал Северьян.

Я сдвинула ремешок часов. Под золотой вязью на запястье, там, где раньше была чистая кожа, проступила цифра. Тонкая, отчетливая, будто вытисненная изнутри.

Единица.

— Счетчик, — сказала я.

— Счетчик, — кивнул он. — Книга ведет учет. Она аккуратная.

Я сидела и трогала седую прядь пальцами. Волос как волос, только жестче.

И, честно говоря, внутри у меня было не отчаяние, а что-то совсем другое, о чем я потом не решилась рассказать никому. Я двадцать восемь лет прожила так, что от меня ничего не зависело. Не поступила, куда хотела. Не ушла оттуда, откуда надо было уйти. Не нашла маму. А сейчас я написала одно слово, и в чужом мире сто двадцать лет кончилась зима.

За год я бы это купила и еще бы спасибо сказала.

— У тебя лицо нехорошее, — сказал Северьян, глядя на меня сбоку. — Такое было у меня на второй сотне страниц.

— Какое?

— Довольное.

Он поднялся и подал мне руку. Ладонь была полупрозрачная, но твердая. Я взялась.

Пальто у него распахнулось, и из внутреннего кармана, оттуда, откуда он доставал ручку, выпал сложенный вчетверо лист. Он спланировал на пол и лег к моей ноге.

Я подняла его раньше, чем Северьян успел нагнуться.

Бумага была тонкая, много раз сложенная и расправленная, на сгибах протертая до дыр. И на ней, поперек, шли всего две строчки, написанные знакомым мне почерком с наклоном влево и завитком на букве «д».

«Не приводи ее сюда. Никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах. И. С.»

## Глава 5. Дым между полками

Северьян не стал ни отпираться, ни вырывать листок.

Он стоял и смотрел, как я читаю, и лицо у него было такое, будто ему наконец сняли с плеча что-то очень тяжелое, что он таскал полвека и уже сросся с этим.

— Она написала это одиннадцать лет назад, — сказал он. — На четвертый месяц, когда поняла, куда попала.

— Вы знали, что она моя мать.

— С первой минуты.

— И привели меня сюда.

— Нет. — Он покачал головой. — Тебя я не приводил, читатель. Тебя позвал мотылек, а мотыльков я пускать не умею. Я привел ее.

Я сложила листок обратно вчетверо, по старым сгибам. Руки работали сами, ровно, аккуратно, будто это была самая важная задача на свете.

— Расскажите.

— Двенадцать лет назад я стоял вот там же, где сегодня стоял ты. — Он кивнул куда-то в сторону нижних ярусов. — Я был здесь тридцать восемь лет. Тридцать восемь лет без веса, без отражения, без единого человека, с которым можно сказать два слова. И я знал только одно: если книгу допишут, она закроется, а закрытая история отпускает свои долги. Меня бы отпустило. Я бы просто перестал быть, и это, поверь, лучше.

— Вы искали, кем дописать.

— Я искал кого угодно. — Северьян сказал это не оправдываясь, ровно, как читают приговор себе самому. — Я нашел женщину, которая работала в ночную смену и разговаривала с полками. Она была из тех, кто дочитывает чужие книги до конца из уважения к автору. Такие дописывают. Я знал, что такие дописывают.

— Вы ей сказали, сколько это стоит?

— Я сказал, что за слова платят годами.

— А что не выйдешь, сказали?

Он молчал.

— Значит, нет, — сказала я.

— Я думал, она выйдет, — сказал Северьян. — Я до сих пор думаю, что она бы вышла. Она дошла до последней страницы за одиннадцать суток, читатель. Одиннадцать суток, я такого не видел ни до, ни после. Она села писать последнюю строку, и я стоял рядом, и я был счастлив, как дурак.

— И?

— И она отложила перо.

Он посмотрел на меня своими бледными глазами с золотыми крапинками.

— Она посчитала цену последней строки и отложила перо. С тех пор она пишет что угодно, только не конец. Двенадцать лет.

— Почему?

— Спроси у нее, — сказал Северьян. — Мне она не ответила ни разу.

Я посмотрела на часы. Три часа сорок одна минута. Пятьдесят минут до рассвета, и я до сих пор не знала даже, в какую сторону идти.

— Хорошо, — сказала я. — Давайте так. Вы двое можете ненавидеть друг друга дальше, я не мешаю. Мне нужно другое. Мне нужно, чтобы кто-то из вас сказал прямо: что будет с мамой, если я допишу книгу?

Северьян открыл рот и закрыл.

— Ну?

— История закроется, — сказал он.

— Это я слышала. Что будет с мамой?

Он посмотрел куда-то мимо меня.

— То же, что с тем городом под медными углами, — сказал наконец Корвус вместо него. — Она останется внутри в том положении, в каком ее застанет последняя строка. Навсегда.

Я стояла и переваривала это, и мне казалось, что кто-то очень аккуратно вынул у меня из груди все, что там было, и положил обратно неправильной стороной.

— То есть я или дописываю, и она в вечном базарном дне, — сказала я. — Или не дописываю, и Гниль сжирает четыре яруса. И третьего нет.

— Третье есть, — сказал Корвус. — Правщик.

— Стереть.

— Стереть, — подтвердил он. — Тогда не будет ни истории, ни Гнили, ни ее.

Корвус вдруг поднял голову и повел ею из стороны в сторону, как собака, которая ловит запах.

— Тихо, — сказал он.

Я не сразу поняла, что изменилось. Потом поняла: шелест. Тот ровный гул тысяч читающих голосов, к которому я успела привыкнуть за час, исчез. Книги на полках вокруг нас замолчали все разом и лежали неподвижно, не дыша.

В дальнем конце прохода, между стеллажами, клубился дым.

Он не плыл по воздуху. Он полз по полу, тягучий и маслянистый, и там, где он касался дерева, оставались черные обугленные следы. В глубине дыма что-то мерцало: багровое, горячее, похожее на тлеющий уголек. Или на чей-то глаз.

— Назад, — сказал Северьян. — Медленно.

Мы пошли назад. Я держала книгу обеими руками и чувствовала, что она стала горячее.

Дым остановился. Потом дернулся и выбросил вперед щупальце: черное, жирное, толщиной с мою руку. Оно ударило в пол в двух шагах от меня. Доски под ним мгновенно почернели и рассыпались в труху.

Я отскочила и врезалась спиной в стеллаж. Книги посыпались на меня градом, теплые, живые, они били по плечам и голове, как птицы, залетевшие в комнату.

— Держи книгу! — закричал Северьян. — Что бы ни было, держи книгу!

Второе щупальце пришло сверху.

Я не увидела его. Я почувствовала, как воздух стал густым и горячим, а потом мир погас. Не потемнел, а именно погас: пропали стеллажи, лампа Корвуса, золотые мотыльки. Осталась только темнота, липкая и дышащая мне в лицо гнилостным теплом, и в этой темноте зашевелилось что-то огромное.

Что-то взяло меня за горло.

Рука была длинная, неестественно бледная, с черными ногтями, и пальцев на ней было больше, чем нужно. Она сжалась не до конца, а ровно настолько, чтобы я могла дышать через раз и слышать.

— Ты пахнешь ею, — произнес голос.

Он был ни мужской, ни женский. Скрежещущий, как ржавые петли, и при этом внимательный, будто говорящий прислушивался к собственному звуку.

— Десятая, — сказала Гниль. — Наконец-то. Я ждала тебя двенадцать лет.

Книга выскользнула у меня из-под локтя и упала куда-то во тьму. Я дернулась за ней. Хватка на горле стала жестче.

Из дыма проступило то, что было вместо лица: черная воронка, без глаз, без рта, и из воронки сочился дым, а по краям ее шевелились обрывки страниц, вклеенные в плоть, как чешуя.

— Допишешь за нее, — прошептала Гниль, приближая воронку к моему лицу. — Или я съем тебя прямо сейчас, страницу за страницей, косточку за косточкой, и ничего от тебя не останется, даже строчки.

— Отпусти ее.

Голос раздался сбоку.

Гниль дернулась. Буквально всем своим бесформенным телом дернулась на голос, и хватка на миг ослабла. Я рванулась, вдохнула, и воздух обжег горло, пахнущий гарью и старой бумагой.

Северьян стоял в трех шагах. В поднятой руке он держал «Книгу без переплета», поднятую с пола, и она горела: не огнем, а светом, режущим глаза. Дым перед ним расступался, шипел и сворачивался кольцами.

— Положи ее, — тихо сказал Северьян. — Ты не имеешь права трогать читателя, пока книга не дописана. Таков устав.

— Устав.

Из воронки вырвался смех, похожий на кашель.

— Ты говоришь мне про устав, восьмой? Ты, кто сам его нарушил, когда привел мне девятую? Ты подал ее мне на блюде, с руками, с ногами, с чистыми страницами в голове. Я взяла ее не потому, что имела право. Я взяла ее потому, что ты мне ее отдал.

Северьян побелел. Я видела, как дрогнула его рука, сжимающая книгу. Свет на миг потускнел, и дым рванулся вперед, но Северьян вскинул книгу выше, и тьма отступила.

— Она жива, — сказал он.

— Жива, — легко согласилась Гниль. — К моему большому огорчению.

Хватка на моем горле разжалась, и я упала на четвереньки, кашляя. Пол под ладонями был теплый и шершавый.

— Что? — выговорила я.

Воронка повернулась ко мне.

— Твоя мать жива, дитя, — сказала Гниль почти ласково. — Она сидит в нижнем зале за столом и пишет. Двенадцать лет пишет. И вот что я тебе скажу: я не могу ее взять. Не потому, что она сильная. Потому, что она умная.

— Не слушай ее, — сказал Корвус откуда-то из дыма.

— Пусть слушает. — Гниль подтянула к себе дым, собираясь плотнее, и стала похожа на человека, сидящего на корточках. — Твоя мать не дописывает книгу нарочно. Пока последней строки нет, история открыта. Пока история открыта, я привязана к ней и не могу уйти дальше этого крыла. Она держит меня двенадцать лет, как собаку на цепи, и цепь эта из ее собственных чернил. Каждый день она пишет одну лишнюю страницу, чтобы конец отодвинулся еще на день.

Я стояла на четвереньках и слушала, и внутри у меня что-то медленно поворачивалось, как ключ в старом замке.

— То есть она не может дописать? — спросила я. — Или не хочет?

— А ты подойди поближе, — сказала Гниль. — Я тебе кое-что покажу, и ты сама решишь, кто тут чего не хочет.

— Не подходи, — сказал Северьян.

Я подошла на шаг.

Дым перед воронкой стал прозрачнее, как мутное стекло, если протереть его рукавом. И я увидела, что у Гнили внутри.

Там были люди.

Трое. Они висели в дыму неглубоко, у самой поверхности, лицами наружу, и лица эти были прижаты изнутри, как прижимают ладони к стеклу. Мужчина в широкой рубахе, с бородой лопатой. Молоденькая девушка в чепце. И еще один, совсем старик, с проваленным ртом.

Они были живые. Они смотрели на меня.

Девушка в чепце открыла рот и что-то сказала, и звука не было, но по губам читалось ясно, как по строке. Одно слово. Она повторила его дважды, и на втором разе дым затянулся, и лицо ее ушло вглубь.

«Пиши».

— Третий, пятый и седьмой, — сказала Гниль почти с нежностью. — Со мной уже пятьсот лет, двести лет и восемьдесят. Мне некуда их деть, дитя. Они внутри истории, а история не кончена, и потому они не кончены тоже. Я не убийца. Я желудок, который не может переварить и не может выплюнуть.

Я стояла и смотрела на то место, где только что было лицо девушки.

Часы на запястье показывали три часа сорок семь минут.

— Спроси у нее сама.

И дым перед ней разошелся.

За ним, в глубине прохода, я увидела свет. Обычный теплый свет настольной лампы, домашний до слез. Под лампой стоял стол, заваленный бумагами, и стопки бумаг возвышались по краям, как крепостные стены.

За столом сидела женщина. Худые плечи, темные волосы, забранные в узел, много седины. Она писала, склонившись низко над листом, и рука ее двигалась быстро, привычно, без остановок.

Она подняла голову.

Я узнала эти глаза. Я смотрела в них каждое утро в зеркале. Серые, чуть раскосые, с темными кругами от недосыпа. Мои глаза. Ее глаза.

Лицо вокруг них было чужое. Старое. Кожа сухая, в мелких морщинах, губы бледные, шея как у старухи. Женщине за этим столом можно было дать семьдесят лет.

Маме этим летом исполнилось бы пятьдесят два.

— Ника? — Голос у нее был хриплый, сорванный, будто она не говорила годами. — Ника, доченька.

Она встала, опрокинув стул.

— Не смотри на меня. Беги. Беги отсюда, слышишь?

— Мама.

Я рванулась вперед, забыв обо всем. Забыв о дыме, о Гнили, о Северьяне, о часах на запястье. Я побежала к ней по горячим доскам, и мне оставалось шагов пятнадцать, и я видела, как она протягивает ко мне руки, и на пальцах у нее чернильные пятна.

Пол подо мной провалился.

Доски разошлись беззвучно, будто их и не было. Я успела ухватиться за край, но край раскрошился в труху под пальцами, и я полетела вниз.

Сверху донесся крик мамы. Он оборвался.

Я падала долго, и мимо меня летели книги, сорванные со стен колодца, и свет от них выхватывал кирпичную кладку, ржавые скобы, чьи-то кости на выступах. Потом я ударилась о что-то мягкое, покатилась и остановилась.

Я лежала на спине и минуту не могла вдохнуть. Наконец воздух пошел, я закашлялась и села.

Подо мной были книги. Старые, рассыпающиеся, они приняли удар на себя и теперь оседали под моим весом с сухим шорохом.

Я подняла голову. Далеко вверху, в прямоугольнике света, стояла Гниль, и вся ее огромная бесформенная туша нависала над провалом, заслоняя свет. Рядом маячил силуэт Северьяна.

— Она упадет на последнюю страницу, — сказала Гниль вниз, и голос ее раскатился по колодцу. — И допишет книгу. Своей кровью.

Я встала, пошатываясь, и огляделась.

Это было круглое помещение, похожее на дно колодца. Стены сплошь из полок, уходящих вверх. Книги на них светились каждая по-своему: одни мягко, как ночники, другие мигали, третьи почти погасли.

В центре комнаты стоял пюпитр.

Я подошла. На пюпитре лежала раскрытая книга с чистыми страницами. Правая была девственно бела, без единой буквы.

А внизу, у самого обреза, мелким дрожащим почерком было выведено одно слово.

«Допиши».

Я узнала почерк.

Мой.

## Глава 6. Колодец недописанных

Сверху перестало доноситься все.

Ни голоса Гнили, ни крика мамы, ни шагов. Провал, в который я упала, затянулся: я задирала голову и видела вместо прямоугольника света ровный купол из книжных корешков, и он был так высоко, что корешки казались кирпичами.

Я села на кучу трухи и стала считать вслух до двадцати, потому что меня трясло.

На восемнадцати перестало.

— Так, — сказала я. — Хорошо. Я жива. Ничего не сломано. Дальше.

Голос в этой круглой яме звучал глухо, будто я говорила в шкаф. Часы показывали три часа пятьдесят две минуты. Тридцать девять минут.

Я обошла помещение по кругу, ведя рукой по полкам.

Оно было маленькое, шагов пятнадцать в поперечнике, и все стены снизу доверху состояли из книг. Они лежали вповалку, торчали углами, вываливались, и почти все были в плохом состоянии: разбухшие от сырости, с прогрызенными корешками, с обрезами, изъеденными до кружева.

Некоторые светились. Я поняла закономерность довольно быстро: чем ровнее свет, тем целее книга. Мигали те, у которых сыпались страницы. Совсем темные лежали внизу, в трухе, и трогать их не хотелось.

Я вытянула одну наугад, из тех, что светились ровно.

Внутри был мост через реку и человек, стоящий на перилах. Он стоял, наклонившись вперед, держась одной рукой за фонарный столб. Внизу шла вода. Человек не падал и не слезал. По его лицу было видно, что он давно уже не решает, а просто стоит, потому что автор бросил его в этом месте и ушел.

Я аккуратно закрыла книгу и поставила обратно.

Вытянула вторую. Там была кухня, женщина у плиты и телефон на стене. Женщина сняла трубку и держала ее у уха, и ждала, когда на том конце скажут. На том конце никогда никто не скажет.

Третью я открывать не стала.

— Ладно, — сказала я стенам. — Я поняла. Вы все ждете.

В центре комнаты стоял пюпитр, и я обошла его два раза, прежде чем подойти. Не из страха. Просто я уже начала понимать, как здесь все устроено, и мне не хотелось, чтобы это подтвердилось.

Оно подтвердилось.

На пюпитре лежала книга. Тонкая, в новом переплете без потертостей, каких я тут больше нигде не видела. Открыта она была на чистом развороте, и внизу правой страницы стояло написанное моим почерком слово «Допиши».

Я перелистнула назад.

И увидела свою жизнь.

Не описание, не биографию, а именно то, как это пишут в романах. Первая глава начиналась с того, как трехлетняя Ника вырвалась из руки матери у перехода и побежала на дорогу, и как мать успела. Я этого не помнила. Мне об этом никогда не рассказывали.

Дальше шло все, что я помнила. Школа с зеленой краской по стенам до половины. Отец, который читал газету и не поднимал глаз. Кружок рисования, в который я ходила два года и бросила, потому что смеялись. Институт культуры, вторая попытка. Комната в общежитии. Комната в ипотеку. Мякиш, которого я подобрала у мусорных баков, потому что он был единственный из выводка, кто не убежал.

Я листала быстрее.

Двенадцать лет назад. Июль. Глава называлась «Ночь, после которой». Я читала и узнавала каждую строчку, кастрюлю с супом, домашнюю куртку, восемьдесят четыре фотографии по сорок рублей.

А потом наткнулась на абзац, которого не было в моей памяти.

«В ту ночь Ника проснулась от того, что мать сидела на краю ее кровати. Мать говорила долго и тихо, и Ника слышала все, но спала так крепко, как спят только в шестнадцать, и утром не помнила ни слова. Мать знала, что так и будет. Она для того и пришла ночью, чтобы сказать это в единственный раз, когда ее нельзя было переспросить».

Я перечитала абзац три раза.

Мама приходила ко мне в ту ночь. Мама сидела и говорила. И я все проспала.

Внутри поднялась такая злость, что стало горячо в ушах. Я не знала, на кого именно. На маму, на себя шестнадцатилетнюю, на весь этот дом с полками, который двенадцать лет держал у себя мою жизнь в виде переплетенного тома.

Ближе к концу, в главе про этот год, мне попался абзац про июль.

«В первую неделю июля Ника трижды видела у окна кухни золотую точку. Первый раз решила, что это отблеск от машины во дворе. Второй раз, что уличный фонарь мигает. Третий раз она подошла к окну и постояла минуту, и точка была совсем рядом, за стеклом, и Ника задернула штору».

Я помнила эту штору. Я помнила, как задергивала.

Кто-то стучался ко мне три раза, а я закрыла окно, потому что была уверена, что ко мне никто никогда не стучится.

Я долистала до конца.

Последняя исписанная страница была короткая. Всего один абзац внизу, и я наклонилась ближе, потому что буквы вдруг поплыли.

Я моргнула. Не помогло. Отвела книгу на вытянутую руку, и тогда стало почти четко, и я поняла, что случилось с моими глазами, и почему.

Один год.

«И той же ночью Вероника Соловьева умерла в подвале библиотеки имени Брюсова, в проходе между тридцать девятым и сороковым стеллажами, и тело ее нашли только в понедельник».

Ниже, отдельной строкой, стояло:

«Конец».

А еще ниже, тем же моим почерком, что и на чистой странице: «Допиши».

Я закрыла книгу.

Постояла. Потом села прямо на пол, привалившись спиной к полкам, и минут пять просто дышала.

Он не соврал. Правщик не соврал ни в чем: моя история действительно уже была написана, и последняя строка в ней стояла, и датирована она была сегодняшней ночью. Осталось только совпасть.

— Не совпаду, — сказала я вслух.

Мне никто не ответил, но одна из книг на полке напротив мигнула чаще, будто согласилась.

Я поднялась и осмотрела стены как следует, теперь уже не глазами испуганной женщины, а глазами человека, который двенадцать лет работает с фондами и умеет искать. Выхода не было. Полки шли сплошняком, за корешками была кладка, кладка была цельная. Вверх не залезть: книги вываливались из-под руки уже на втором ярусе.

Зато я нашла другое.

В простенке, там, где полки расходились и открывался кусок голого кирпича, кто-то писал по стене. Не углем, не мелом: буквы были выцарапаны чем-то острым, глубоко, с нажимом, и в бороздках лежала засохшая чернильная чернота.

Я подошла вплотную и стала читать, отодвинув голову подальше, потому что вблизи буквы плыли.

Это был столбик. Слева слова, справа цифры.

«Дверь. 1.

Тепло. 1.

Пусть придет помощь. 3.

Пусть здесь будет вода. 4.

Ника найдет дорогу домой. 5.

Ника не придет сюда никогда. 5. Вычеркнуто, нельзя писать про живых снаружи.

Последняя строка. Не знаю. Больше, чем у меня есть».

Ниже, отдельно, крупнее и криво, будто писали в темноте:

«Я посчитала все, что можно посчитать. У меня не хватает. И. С.»

Я стояла перед этой стеной и понимала, что смотрю на двенадцать лет чужой работы. Женщина сидела в яме и считала цену слов, как считают в тетрадке долги по квартплате: аккуратно, столбиком, вычеркивая невозможное.

Я провела пальцем по последней строке. Бороздка была глубокая. Она царапала эти буквы долго и, судя по нажиму, злилась.

Я села обратно и сунула руки в карманы халата, как делаю всегда, когда думаю.

В правом кармане лежала мамина открытка.

В левом лежал огрызок карандаша.

Я вытащила его и посмотрела на него, как на старого знакомого. Обычный простой карандаш, стертый до пяти сантиметров, с обкусанным торцом. У всех библиотекарей в кармане такой. Мы пишем ими на закладках, отмечаем номера полок, ставим галочки в описях. Я таскала его с собой три года и ни разу о нем не подумала.

Пять сантиметров дерева и графита. Единственный инструмент, который у меня был.

Я подошла к стене и выбрала место между двумя полками, где кладка была видна лучше всего.

И тут меня начало трясти всерьез.

Потому что одно дело написать слово в чужой книге, стоя на коленях рядом с двумя мужчинами, которые за тебя решили. И совсем другое дело сесть считать самой.

Я считала минуты три.

«Пусть в стене будет дверь». Пять слов, пять лет. Мне двадцать восемь, было бы тридцать четыре, и это, если честно, отвратительно, но терпимо.

«Дверь». Одно слово, один год. Дешевле впятеро. Только я не знала, куда она откроется и откроется ли вообще: слово без указания места могло вылезти где угодно, хоть под потолком, хоть в другом крыле.

«Здесь дверь». Два слова. Уже лучше.

Я стояла с карандашом у стены и торговалась сама с собой за собственные годы, как торгуются на рынке за килограмм картошки, и в какой-то момент поймала себя на этом и засмеялась, и смех вышел нехороший.

Труха под ногами шевельнулась.

Я опустила глаза. По полу, из-под нижней полки, тонкой струйкой полз дым. Он шел низко, стелясь, ощупывая пол перед собой, и там, где он проходил, труха сворачивалась в черные катышки.

Струйка была одна. Потом их стало три.

Я попятилась к пюпитру. Дым не спешил. Он вел себя как вода, которая заполняет подвал: без злобы, без цели, просто потому, что так устроено.

— Я тебя вижу, — сказала я громко.

Дым не ответил, но одна струйка приподнялась над полом сантиметров на десять и повернулась ко мне слепым концом, и это было хуже любого ответа.

Потом я вспомнила про часы.

Три часа пятьдесят восемь минут. Тридцать три минуты.

Я вспомнила лицо девушки в чепце, прижатое изнутри к дыму. Я вспомнила маму, встающую из-за стола и опрокидывающую стул. И я поняла, что торгуюсь не за годы, а за право не решать.

Я приложила карандаш к кладке и вывела, аккуратно, как пишу шифр на закладке:

«Пусть в стене будет дверь».

Карандаш рассыпался в пыль у меня в руке.

Стена вздохнула.

По кладке от моей надписи побежали трещины, ровные, как разрез, и очертили прямоугольник в человеческий рост. Раствор осыпался. Прямоугольник качнулся вперед и стал дверью: простой, дощатой, с железной скобой вместо ручки.

И одновременно со мной случилось то, что должно было случиться.

Это не было больно. Просто мир на секунду отодвинулся, будто меня качнуло, а когда вернулся, я поняла, что стою по-другому: чуть тяжелее, чуть осторожнее, и колени сообщают о себе, чего раньше не делали. Я подняла руки к лицу. Кожа на тыльной стороне ладоней собралась в мелкие складки. Ногти стали толще.

Я нашла книгу, поднесла к глазам и убедилась: мелкий шрифт с расстояния вытянутой руки я еще читаю, а вблизи уже нет. Совсем.

Ремешок часов я сдвинула медленно, потому что уже знала, что там увижу.

Цифра на запястье была теперь другая.

Шесть.

Двадцать восемь и шесть. Тридцать четыре.

— Ничего, — сказала я вслух, и голос прозвучал ровно, и это меня успокоило больше всего. — Ничего. Тридцать четыре это молодость.

Дым за спиной заволновался. Он собрался в кучу, поднялся горбом и пошел ко мне уже быстро, потеряв всякое терпение.

Я взяла свою книгу с пюпитра, сунула ее за пазуху, под халат, потому что оставлять ее здесь было нельзя ни при каких обстоятельствах. У самой двери я обернулась и посмотрела на стену с маминым столбиком.

Дым дошел до нее и полез вверх по кладке, закрывая буквы одну за другой.

— Не хватает у нее, — сказала я стене. — Посмотрим.

Подошла к двери и взялась за скобу.

Скоба была раскаленная.

Я отдернула руку, обмотала ладонь полой халата и потянула снова.

За дверью не было ни лестницы, ни коридора, ни темноты.

За дверью был полдень.

## Глава 7. Город, где всегда полдень

Первое, что меня ударило, был запах.

Не книжный. Живой: нагретый камень, рыба, лошадиный навоз, чей-то суп с чесноком, и поверх всего этого горячая пыль. Я стояла на верхней ступени короткой лестницы, а подо мной лежала площадь, и солнце висело прямо над головой, и тени под ногами были короткие, как обрубки.

Я обернулась. Дверь, в которую я вошла, оказалась дверью обычного дома, беленого, с облупившимся косяком.

Потом я посмотрела на площадь и поняла, почему тут так тихо.

Ничего не двигалось.

Женщина в синем платке протягивала торговцу монету, а торговец тянулся за ней рукой, и между их пальцами было расстояние в палец, и это расстояние никуда не девалось. Над черепицей висели голуби с расправленными крыльями. Из чаши фонтана поднималась струя, изогнутая и остановленная на середине, и капли стояли в воздухе, каждая отдельно, как бусины, с которых порвали нитку.

Через площадь бежал мальчишка. Одна нога на камне, вторая в воздухе, рот открыт, в руке лепешка.

Я узнала его.

Меньше часа назад Корвус отпер решетку, вынул книгу с медными углами и дал мне посмотреть, и я видела эту площадь, этот фонтан, этого мальчишку с лепешкой. И Корвус сказал: смотри быстро.

Я села на ступеньку, потому что колени опять решили за меня.

Часы показывали четыре часа две минуты.

— Он мне не сказал, чья это книга, — произнесла я вслух.

— Он и себе не говорит, — ответили с площади.

Правщик шел ко мне между застывшими людьми, и он был здесь единственным движущимся предметом, если не считать меня. Пыль под его ногами не поднималась. Он обходил стоящих аккуратно, чуть боком, как обходят мебель в темной комнате, зная ее наизусть.

Вблизи, при свете, лицо у него все равно не собиралось. Оно шевелилось, как шевелится текст, если смотреть сквозь слезы.

— Пришла, — сказал он. — Я ждал тебя не здесь, но и здесь неплохо.

— Это ваш город.

— Кальвия, — сказал он. — Две тысячи лет назад тут делали красную посуду и очень плохое вино. Восемь тысяч жителей.

Он показал перчаткой на женщину с монетой.

— Терция, торгует шерстью, у нее пятеро. Вон тот, у фонтана, Марк, он мне чинил ставни. Мальчик Публий, ему девять, он всегда бежит, у него ни разу в жизни не получилось пройти площадь шагом.

Правщик замолчал, и молчал он долго.

— Я написал последнюю строку в полдень, — сказал он наконец. — Меня уговорили, что это спасение. Мне сказали то же, что тебе: история голодна, история жрет соседей, у тебя дар, у тебя одна ночь. Я поверил. Я был писец, читатель, я всю жизнь верил в написанное.

— Как вас звали?

— Кассиан.

Он произнес это имя так, как произносят название болезни, которой болели в детстве.

— Я дописал книгу и закрыл ее, и Гниль в этом крыле умерла в ту же минуту, и библиотекарь того века сказал мне «благодарю» и записал в журнал. — Правщик повернулся ко мне. — А потом я вышел за дверь, чтобы позвать жену. И дверь захлопнулась.

— И они...

— Они целы, — сказал он. — Это самое главное, что тебе надо понять, читатель, и никто, кроме меня, тебе этого не скажет. Они не умерли. Ни один. Все восемь тысяч живы, и будут живы столько, сколько простоит книга. Терция сейчас додумывает мысль про то, что шерсть надо было брать не у Гая. Публий бежит. У моей жены в этот момент во рту слово, которое она начала мне говорить.

— Какое?

— Я не знаю, — сказал Правщик. — Я две тысячи лет прихожу сюда и смотрю ей в рот.

Я поднялась и пошла за ним, потому что он двинулся вглубь площади, и мне почему-то показалось невежливым остаться сидеть.

Мы шли между людьми. Я старалась не задевать их, но один раз все-таки коснулась плечом какого-то старика в бурой накидке, и он был теплый. Живой, теплый человек, и под накидкой у него стучало сердце: я услышала, приложив ухо, потому что не смогла удержаться. Один удар. Растянутый, длинный, как гудок вдалеке.

За фонтаном стояли двое.

Женщина лет сорока, в простом платье, с корзиной у бедра. Рядом девочка лет двенадцати, вцепившаяся в подол. Женщина смотрела чуть вбок и вверх, губы у нее были приоткрыты, и на лице стояло то самое выражение, какое бывает у человека, которого окликнули и он поворачивается.

Правщик остановился в двух шагах и дальше не пошел.

— Юния, — сказал он. — Приска.

Он стоял и смотрел, и черная перчатка у него на руке чуть дрожала.

— Я могу подойти ближе, — сказал он. — Могу взять ее за руку. Рука теплая. Я пробовал первые сто лет, потом перестал.

— Почему перестали?

— Потому что она не изменится. — Он повернул ко мне лицо, и на секунду оно собралось, и я увидела там глаза, темные и совершенно человеческие, и лучше бы не видела. — Ты можешь прожить с этим сто лет, читатель. Двести. Приходить, разговаривать, рассказывать, как прошел день. А потом однажды понимаешь, что разговариваешь с мебелью, и что это ты сделал их мебелью, своей рукой, за один вечер, из лучших побуждений.

Он отвернулся.

— Вот тогда и начинаешь думать, что лучше бы книгу стерли. Их не было бы совсем. И меня не было бы совсем. И это, поверь мне, милосерднее.

Пока он говорил, с кончика пера у него сорвалась капля.

Она падала медленно, я успела проследить ее взглядом от перчатки до земли. Черная, густая, с масляным отливом. Капля коснулась плиты и исчезла.

Вместе с куском плиты.

В камне осталась выемка размером с ноготь, круглая, с идеально гладкими краями, будто ее не выбили, а вырезали из чертежа. Ни крошки, ни пыли, ни осколков. Просто в этом месте камня больше не было и, судя по краям, никогда не было.

Я присела и потрогала. Дно выемки было теплое.

— Не суй туда палец, — сказал Правщик, не оборачиваясь.

— Это чернила?

— Это то, чем правят. — Он поднял перо и посмотрел на кончик. — Обычные чернила прибавляют, читатель. Эти убавляют. Разница только в направлении.

Я выпрямилась и запомнила выемку в камне так, как запоминают номер полки: наизусть, без записи.

Мы постояли молча.

Я думала о том, что мне следует его ненавидеть, и что ненависти не получается, и что это очень неудобно.

— Шестерых вы стерли, — сказала я. — Вы сами назвали это число.

— Шестерых читателей, — поправил он. — И двоих библиотекарей, но библиотекарей никто не считает, даже они сами.

— Из наших сколько?

— Из ваших трое, — сказал Правщик. — Первый, второй и четвертый. Остальные из соседних крыльев, ты про них не слышала и не услышишь, в этом и смысл.

— Вы помните их имена?

— Я помню все имена, которые стер. — Он сказал это ровно. — Это единственное, что от них осталось, и хранить их больше некому. Если хочешь, перечислю.

— Не хочу.

— Правильно, — сказал Правщик. — Твоя мать тоже не захотела.

— А чем стирание лучше? — спросила я. — Их же тоже не будет.

— Тем, что их не будет нигде, — сказал Правщик. — А сейчас они есть и им никак. Ты держала в руках книгу с мостом? С человеком на перилах?

— Держала.

— Он там уже двести лет. Как ты думаешь, что он чувствует?

— Ничего, — сказала я. — Он же остановлен.

— Он чувствует ровно то, что чувствовал в ту секунду, — сказал Правщик. — Все двести лет. Одну и ту же секунду. Ты хотела бы двести лет подряд чувствовать самое худшее, что было в твоей жизни?

Я подумала про ту ночь. Про кастрюлю с супом.

— Нет, — сказала я.

— Вот и я нет.

Он пошел назад к лестнице, и я пошла за ним. Голуби висели над нами, и с одного из них медленно, но не падая, свисало перышко.

— Теперь о деле, — сказал Правщик. — Я не буду тебя обманывать, читатель, мне это давно не нужно. Я предлагаю тебе сделку и говорю в ней всю правду, а ты решай.

— Слушаю.

— Ты отдаешь мне «Книгу без переплета» добровольно. Из рук в руки, до рассвета. Я стираю ее начисто. Гниль умирает вместе с ней, потому что Гниль это ее голод и больше ничего. Четыре яруса перестают гнить. Тот приморский городок с солью остается жить дальше и никогда не узнает, что был на волосок.

— А я?

— А ты уходишь домой.

Он достал из-за пазухи что-то тонкое и показал мне, не давая в руки. Это была страница. Моя страница, вырванная из моей книги, и я узнала последний абзац: подвал, тридцать девятый стеллаж, понедельник.

— Я сотру и это, — сказал он. — Мне не нужна твоя смерть. Мне вообще ничего от тебя не нужно, кроме книги. Ты вернешься в свою библиотеку, доработаешь смену, поедешь домой кормить кота. Долг за комнату, к сожалению, останется.

Я стояла и смотрела на страницу с собственной смертью.

И вот тут, если честно, мне стало по-настоящему страшно. Не когда меня душили за горло. Не когда я падала в колодец. А сейчас, на солнечной площади, где мне вежливый человек предлагал забрать все плохое и отпустить домой.

Потому что я хотела согласиться.

Я двадцать восемь лет прожила, соглашаясь. Мне всегда предлагали разумное. Не поступай туда, не потянешь. Не подавай в суд, себе дороже. Не ищи мать, ее нет. Каждый раз это было разумно, и каждый раз я соглашалась, и вот я стою в чужом полдне, седая с одного виска, и мне тридцать четыре года вместо двадцати восьми, и мне опять предлагают разумное.

Я оглянулась на площадь.

Женщина с монетой. Мальчик с лепешкой. Старик в бурой накидке, у которого сердце сделало один удар за время нашего разговора.

— А если по-другому, — сказала я. — Если книгу дописать так, чтобы конец был хороший? Чтобы люди внутри застряли не на плохом, а на хорошем? Вы говорили про мост. А если написать, что он слез с перил, и на этом закрыть?

Правщик помолчал.

— Умница, — сказал он, и в его шелесте впервые прозвучало что-то живое. — Ты придумала это за три минуты. Я придумывал сто лет.

— И?

— И это работает, — сказал он. — Ровно один раз и ровно на одну секунду. Я закрыл Кальвию в самый счастливый день, какой у нас был. Праздник, рынок, жена вышла ко мне навстречу. Я специально выбирал.

Он развел руками, показывая на площадь.

— Вот он, счастливый день. Две тысячи лет. Посмотри на него внимательно и скажи мне, счастливый ли он теперь.

Я посмотрела.

Женщина протягивала монету. Голубь висел. Струя стояла.

— Нет, — сказала я.

— Секунда счастья длиной в две тысячи лет перестает быть счастьем на четвертой минуте, — сказал Правщик. — Я стоял тут и засекал.

— Мама, — сказала я. — Что будет с мамой?

Правщик не стал делать вид, что не понял.

— Твоя мать внутри книги, — сказал он. — Я сотру книгу вместе со всем, что в ней. Ее не станет. И, читатель, слушай внимательно, потому что это важно: ее не станет не только здесь. Ее не станет и там. Она исчезнет из вашего мира задним числом, из всех бумаг, из всех фотографий, из головы твоего отца, из головы соседки, из твоей головы. Не будет женщины, которая ушла за хлебом. Не будет восьмидесяти четырех фотографий на столбах.

— И из моей головы тоже?

— И из твоей.

— То есть я даже горевать не буду.

— Ты не будешь знать, о чем горевать, — сказал он. — Это и есть подарок. Я предлагаю тебе не смерть, читатель. Я предлагаю тебе не иметь дырки.

Струя фонтана стояла в воздухе. Капли висели.

Я подумала о том, что у меня в жизни, кроме этой дырки, в общем-то, ничего и нет. Что вся моя жизнь двенадцать лет держалась вокруг нее, как мясо вокруг кости. Что если убрать кость, мясо ляжет ровно, и будет обычная спокойная женщина двадцати восьми лет с котом, долгом и ночными сменами, и она даже, наверное, будет счастливее.

— Нет, — сказала я.

Правщик убрал страницу за пазуху.

— Хорошо, — сказал он без всякого раздражения. — Я не тороплю. У тебя двадцать четыре минуты, и все это время предложение в силе. Я приму книгу из твоих рук в любую минуту до рассвета.

— А после?

— А после я возьму ее сам, — сказал он. — И тогда без страницы.

Он показал перчаткой в дальний конец площади, туда, где между домами уходила вниз узкая улица.

— Иди туда. Улица выведет тебя к матери, я не собираюсь тебе мешать. Наоборот, дойди и поговори. Я две тысячи лет наблюдаю, как люди принимают решения, и знаю: тебя переубедит не Правщик. Тебя переубедит она.

Я пошла.

Уже на углу, шагов через тридцать, он сказал мне в спину, спокойно и негромко, и голос его прекрасно дошел через всю площадь:

— И спроси у нее про мотылька, читатель. Спроси, кто его послал и когда.

## Глава 8. Женщина за столом

Улица шла под уклон и кончилась не поворотом, а стеной книг.

Я уперлась в нее ладонями, поискала щель и нашла: между двумя корешками был зазор в ладонь, и из зазора тянуло знакомым теплом. Я развернулась боком и протиснулась.

И оказалась в маминой комнате.

Это не была комната в обычном смысле. Просто круг света посреди огромного темного зала, а по краям круга стопки бумаги, выстроенные стенами в мой рост, местами в два. Стопки стояли плотно, как кладка. Внутри круга был стол, стул, настольная лампа с зеленым стеклянным колпаком и, в углу, узкий топчан, застеленный чем-то серым.

За столом сидела женщина и писала.

Я стояла в проеме между стопками, и она не слышала меня, потому что писала быстро и рука ее скребла по бумаге, а других звуков тут не водилось.

Я смотрела на нее, наверное, полминуты.

У нее была маленькая голова с волосами, забранными в узел, и волосы были не седые, а белые. Плечи острые, спина круглая. Кофта на ней была та самая, домашняя, вязаная, в которой она ходила по квартире и в которой пошла за хлебом. Кофта расползлась на локтях и держалась на нитках.

Рука, которой она писала, лежала на бумаге неправильно. Пальцы были скрючены и не разгибались, ручку она держала не тремя пальцами, а всей ладонью, как держат нож, и вела ее плечом.

— Мама, — сказала я.

Ручка остановилась.

Мама подняла голову, и я во второй раз за эту ночь увидела свои глаза на чужом лице.

— Ты дошла, — сказала она.

И это было не то, что я ждала. Я ждала «доченька», ждала слез, ждала, что она бросится ко мне. Она сказала «ты дошла» голосом человека, который двенадцать лет проверял расчеты и вот увидел сходящийся баланс.

Потом ее лицо поехало.

Она встала, задев стол, и лампа качнулась, и тени в стопках побежали. Я сделала три шага и обняла ее, и обнимать было почти нечего: кости, кофта и запах, который я не думала, что вспомню, а вспомнила мгновенно, потому что запах человека помнится дольше лица.

Она была на голову ниже меня. Раньше мы были одного роста.

— Тише, тише, — говорила мама куда-то мне в ключицу. — Тише. Все, все.

Мы простояли так, наверное, минуту. Я слышала, как далеко в темноте что-то шуршит, и понимала, что это дым ходит между полками, и мне было все равно.

Потом мама отстранилась и взяла меня за подбородок, повернула голову к свету.

И увидела прядь.

Пальцы у нее дернулись. Она перехватила мою руку, задрала рукав халата, сдвинула ремешок часов, и все это одним движением, будто репетировала.

На запястье стояла шестерка.

— Шесть, — сказала мама.

— Мам.

— Шесть лет. — Она отпустила мою руку и отступила на шаг. — За три часа. Шесть лет за три часа, Ника.

— Мне надо было выйти из колодца.

— Что ты написала?

— «Пусть в стене будет дверь».

Мама закрыла глаза.

— Пять слов, — сказала она. — «Здесь дверь» было бы два. Ты потратила три года на вежливость.

— Я не знала.

— Я знаю, что ты не знала, — сказала она. — Это я не сказала.

Она села обратно на стул, тяжело, придерживаясь за стол. Я села на топчан напротив, потому что больше сесть было некуда.

— Сколько тебе сейчас лет? — спросила она.

— Двадцать восемь. Тридцать четыре.

— А мне пятьдесят два, — сказала мама. — Восемьдесят один.

Я посмотрела на ее руки и все поняла раньше, чем она договорила.

— Двадцать девять лет, — сказала она. — За двенадцать лет я истратила двадцать девять. Некоторые главы стоили дороже, чем я рассчитывала.

— Зачем ты вообще писала?

— Чтобы книга не кончилась, — сказала мама. — Каждый день я пишу одну лишнюю страницу. Не последнюю, а лишнюю. Историю нельзя закончить, пока в ней есть незакрытые ходы, а я умею открывать новые ходы быстрее, чем она умеет их закрывать. Двенадцать лет я развожу эту книгу, как разводят мост.

— Зачем?

Мама посмотрела на меня очень внимательно.

— Тебе объяснили, что будет, если ее дописать?

— Все останутся внутри. Как в том городе.

— Все, — сказала мама. — И я. И трое, которые в Гнили, они там прижаты лицами к стеклу и так и останутся навсегда, с этим лицом. И еще Гниль умрет, а с ней умрет то, что было девятью читателями до меня, и они тоже. Каждый в той позе, в какой его застанет точка.

Она положила скрюченную руку на стол ладонью вверх.

— И вот еще что тебе не сказали, — добавила она. — Ни библиотекарь, ни восьмой. Я узнала это сама, на девятый год, из старой описи в третьем ярусе.

— Что?

— Книга закрывается на читателе, — сказала мама. — Это не метафора, Ника, это техника. Последняя строка не держится сама по себе. Ее должен держать кто-то, кто внутри и кто согласен. Если написать конец и уйти, книга не закроется, а лопнет, и тогда все, что в ней, вытечет наружу, и никакой Гнили уже не надо будет.

Я сидела и складывала это.

— То есть, — сказала я медленно, — тот, кто пишет последнюю строку, должен остаться внутри.

— Не тот, кто пишет. Кто-то из читателей. Хотя бы один. — Мама смотрела на меня, не мигая. — Я двенадцать лет держала эту должность за собой. Я тут читатель, я тут и останусь. Все посчитано, все справедливо, я сама подписалась в его журнал.

— А кто тогда напишет строку?

— Ты, — сказала мама.

В зале было тихо. Далеко шуршал дым.

— Ты дописываешь последнюю строку, — говорила мама ровно, как объясняют дорогу. — Расплачиваешься годами и выходишь. Книга закрывается на мне. Гниль умирает. Ярусы перестают гнить. Правщику нечего стирать, он уходит. Ты возвращаешься домой к шести утра, и все.

— Мам.

— Строку надо писать короткую, — продолжала она. — Я подобрала. Три слова, я двенадцать лет их подбирала, и три это минимум, меньше не выходит. Три года, Ника. Ты выйдешь в тридцать семь. Это ерунда, это вообще ерунда, в тридцать семь женщины только начинают.

— Мама. Мотылек.

Она замолчала.

— Правщик сказал спросить у тебя, кто его послал.

Мама сняла очки.

Я только теперь заметила, что она в очках: старые, в тонкой металлической оправе, с треснувшим левым стеклом, перемотанные на дужке ниткой. Она положила их на стол и стала тереть глаза, и я увидела, что глаза у нее совсем плохие: белесые, с мутноватой пленкой.

— Я, — сказала она.

— Когда?

— В начале июля. — Она не отводила взгляда. — Три раза посылала. Ты трижды не открыла окно, и я, дура старая, обрадовалась. А на четвертый раз я послала его сюда, к полке, и он тебя дождался.

— Ты одиннадцать лет писала Северьяну, чтобы он меня не приводил.

— Писала.

— И что изменилось?

Мама подняла свою скрюченную руку и показала мне.

— Вот это, — сказала она. — В апреле я не смогла написать слово «дождь». Я его писала полтора часа, буква за буквой, и оно вышло криво, и книга его не приняла. Рука кончилась, Ника. Я больше не могу разводить мост. Еще месяц, может, два, а потом я перестану успевать, и книга дойдет до конца сама, без последней строки, и лопнет.

Она сказала это буднично, и от буднишности у меня заломило в переносице.

— И ты позвала меня.

— Я позвала себе замену, — сказала мама. — Не спасательницу. Ты правильно услышала, я именно так и думала, и не буду сейчас переделывать это в красивое. Мне нужен был живой читатель с целыми руками, который допишет и уйдет. Я перебрала всех, кого могла достать мотыльком. Ты была единственная, кого книга принимала.

— Потому что я твоя дочь.

— Потому что ты моя дочь.

Я встала и прошлась по кругу света. Три шага туда, три обратно. Стопки бумаги стояли стенами, и я провела по ним рукой: листы были плотно спрессованы, как в тюке.

— Как ты тут жила? — спросила я.

Мама пожала плечами.

— Хлеб на четвертой полке, — сказала она. — В книжках, где описан хлеб, можно взять кусок, если аккуратно и понемногу. Вода из одной морской истории, если отстоять сутки, соль оседает. Спала вон там. Дни считала по страницам: одна страница один день, у меня их четыре тысячи триста восемнадцать.

Я посмотрела на стопки вокруг нас, и стопки перестали быть стенами и стали календарем.

— Мыться? — спросила я зачем-то.

— Раз в неделю, из ведра, — сказала мама. — Ника, ты спрашиваешь ерунду, потому что боишься спросить главное.

— Я знаю.

— Так спроси.

— Правщик предложил мне отдать книгу. — Я сказала это и посмотрела ей в лицо. — Он сотрет ее. И тебя. И память о тебе, у всех сразу. Он сказал, что это милосердно.

— Он не врет, — сказала мама. — Это милосердно.

— Ты бы согласилась?

Она долго молчала. Потом сняла очки, которые уже успела надеть обратно, и положила их на стол во второй раз.

— Я соглашалась, — сказала она. — На седьмой год. Я сама его позвала, Ника. Пришла к третьему ярусу, встала посередине и звала его вслух, пока не сорвала голос. Он пришел. Я сказала: сотри.

— И?

— И он спросил, все ли я понимаю. Я сказала, что все. Он спросил: а девочка? Я сказала, что девочке будет легче, если меня не было совсем.

Мама говорила ровно, глядя на свои скрюченные пальцы.

— Он занес перо, — сказала она. — И я в последнюю секунду закричала «нет».

— Почему?

— Потому что я представила, как ты живешь и у тебя никогда не было матери, — сказала мама. — Не умершей, не пропавшей, а никакой. И как ты идешь по улице, и ничего не екает. И я поняла, что готова оставить тебе дырку, лишь бы в этой дырке была я.

Она наконец подняла глаза.

— Это не героизм, Ника. Это самая обыкновенная жадность. Я семь лет держала мост ради четырех ярусов, а на восьмом передумала помирать начисто ради того, чтобы моя дочь иногда обо мне плакала. Так что не смотри на меня как на святую. Я тебя за эти двенадцать лет использовала два раза: сначала чтобы не исчезнуть, потом чтобы прислать замену.

— Двенадцать лет, — сказала я. — Ты знала, что я тебя ищу?

— Знала.

— Ты могла хоть раз...

— Нет, — сказала мама. — Я могла один раз. Одно письмо наружу это семь лет, я считала. Семь лет за листок, который ты, может, и не получила бы. Я решила, что эти семь лет полезнее потратить на страницы, потому что каждая страница это лишний день, когда Гниль не выходит в город.

Она помолчала.

— Я много раз пересчитывала, Ника. Каждый год пересчитывала. Всегда выходило одно и то же, и я всегда злилась, что выходит одно и то же.

Я подошла к столу, взяла ее очки и повертела в руках. Стекла были толстые, тяжелые.

— Возьми, — сказала мама. — Тебе теперь нужнее. Ты уже щуришься.

Я надела их.

Мир прыгнул и стал резким. Я увидела строчки на верхнем листе стопки, и они были мамины, и я увидела ее лицо в подробностях, каждую морщину, и лучше бы, честное слово, я осталась близорукой.

— Мам, — сказала я. — Я не буду писать строку, чтобы закрыть ее на тебе.

— Будешь, — сказала мама. — Ты просто еще не досчитала.

— Я досчитала.

— Тогда считай вслух, — сказала она, и в голосе у нее прорезалось то, чего я не слышала двенадцать лет: учительское, жесткое, «к доске, Соловьева». — Ну. Вариант первый.

И тут сверху капнуло.

Капля упала на стол, между нами, прямо на исписанный лист, и чернила под ней расплылись синим пятном.

Я подняла голову. Высоко над нами, в темноте, потолка не было, там были полки, уходящие вверх. И с них капало.

Мама отодвинула стул и встала.

Вторая капля упала ей на плечо. Третья на мою руку. Я тронула ее пальцем и лизнула, потому что уже поняла, но хотела убедиться.

Соленая.

— Соляной берег, — сказала мама очень тихо. — Она прорвала соседа. Ника, море идет сюда.

## Глава 9. Соляной берег

Вода прибывала быстрее, чем мы собирались.

Мама хватала со стола листы и совала их за пазуху, и я хотела крикнуть, что бумага сейчас не главное, и не крикнула, потому что для нее эти листы были двенадцатью годами.

— Наверх, — сказала она. — Там лестница, за седьмой стопкой.

Вода уже стояла по щиколотку и была теплая, как в мелком заливе к вечеру. Стопки бумаги внизу темнели и оседали. Лампа с зеленым колпаком плавала на боку и еще горела.

Лестница оказалась вбитыми в полку скобами. Мама полезла первой, и лезла она плохо: скрюченная рука не держала, она цеплялась локтем.

На третьей скобе сверху свесилась чужая ладонь.

— Давай, — сказал Северьян.

Он вытянул маму одним движением, будто она ничего не весила, и повернулся ко мне. Я поймала его руку и увидела сквозь нее собственные пальцы.

— Вы живы, — сказала я, влезая на ярус.

— Я не живой уже полвека, но спасибо.

Он смотрел не на меня. Он смотрел на маму, и мама смотрела на него, и это длилось секунды две, но за эти две секунды между ними прошло больше, чем я успела бы сказать за час.

— Здравствуй, Ирина, — сказал он.

— Здравствуй, — сказала мама. — Ты все-таки привел ее.

— Ее привела ты.

— Я знаю, — сказала мама. — Пошли.

Ярус, на который мы выбрались, был широкий, и на нем стоял Корвус.

Лампа у него в руке почти не давала света: фитиль тлел красной точкой. Он стоял перед полкой и держал ладонь на корешке одной книги, и по корешку из-под его ладони расползалось серое пятно.

— Опоздали, — сказал он вместо приветствия. — Прорыв тут.

Книга была толстая, в переплете цвета мокрого песка. Из нее лило.

Не из корешка, не из обреза: она стояла на полке, и прямо через ее бок, сквозь кожу и картон, шла вода. Струя толщиной в руку била в проход, разбивалась о доски и уходила вниз, туда, откуда мы только что вылезли.

— «Соляной берег», — сказал Корвус. — Тот самый.

Я вспомнила первый час в Междубиблиотеке, гниющую книгу и щупальце, лезущее к соседу, и слова Корвуса: соляные варницы, рыба, две сотни жителей, свадьба в третьей главе.

— Что там происходит?

— Ее едят изнутри. — Корвус убрал ладонь, и серое пятно поползло дальше. — Гниль вошла через седьмую главу и жрет описание берега. Там, где было описание, теперь нет ничего. А море описано, и море осталось. Морю больше некуда идти, кроме как в дырку.

— Их можно вытащить?

— Некуда вытаскивать. Они чернила, читатель. Вне книги их нет.

Мама шагнула вперед и посмотрела на струю.

— Сколько у них времени?

— Минут десять, — сказал Корвус.

Я сняла мамины очки, протерла их полой халата и надела обратно. Не потому, что они запотели. Просто руки надо было чем-то занять.

— Я туда, — сказала я.

Все трое повернулись ко мне.

— Ты что, — сказала мама.

— Там двести человек.

— Там двести чернильных человек, а у тебя на запястье шестерка!

— Мама. — Я взялась за корешок. — Я тебя двенадцать лет искала. Дай мне десять минут.

Она открыла рот и закрыла.

Корвус молча снял с пояса связку латунных закладок, выбрал одну и вставил ее в обрез книги, как вставляют клин.

— Обратно только через это место, — сказал он. — Другого выхода тебе не найти, а я держать долго не смогу.

— Я с ней, — сказал Северьян.

— Ты не пройдешь, — сказал Корвус. — Ты сам почти строчка. Тебя там размоет.

Северьян постоял, потом кивнул. И это, пожалуй, было самое честное, что он сделал за ночь.

Я открыла книгу и шагнула.

Первое, что было, это ветер.

Настоящий, соленый, злой, бьющий в лицо мокрым песком. Я стояла по колено в воде на улице приморского городка, и улица шла в гору, и по ней вверх бежали люди.

Городок был маленький, дощатый, беленый известью. Слева тянулись варницы: длинные навесы, под ними квадратные ямы с рассолом, и рассол в них был черный, как деготь. Над варницами стоял дым, и дым этот я узнала бы теперь где угодно.

Море шло сзади.

Оно шло не волной, а сплошняком, как поднимается вода в ванне: ровно, без всякой злобы, и это было страшнее любого шторма. Дальний конец улицы уже не существовал. Не был затоплен, а именно не существовал: там, где кончалось описание берега, воздух был белый и пустой, как непропечатанный лист, и вода уходила в эту белизну беззвучно.

Люди бежали в гору, к маяку.

Маяк стоял на скале в конце улицы: приземистый, толстый, с широким каменным основанием, единственное здание тут, сложенное из камня. К его двери вела лестница, и на лестнице уже толпилось человек полтораста.

Я побежала туда.

Вода поднялась до бедра, идти стало тяжело. Меня толкали, кто-то ухватился за мой халат и потащил, я схватила его в ответ, и мы вылезли на ступени вдвоем: это оказалась женщина с двумя ведрами, которая почему-то не бросала ведра.

Наверху, у двери, кричали.

Дверь маяка была дубовая, окованная, с висячим замком в кулак. Ключ был у смотрителя, а смотритель, как выяснилось из криков, третьего дня уехал в город и не вернулся, потому что города в седьмой главе уже не было.

Мужчины били в дверь плечами. Дверь не думала поддаваться.

Я протолкалась к ней, положила ладонь на доски и почувствовала, какая она толстая.

— Отойдите! — крикнула я. — Дайте место!

Меня не слышали. Тогда я полезла обратно вниз, к воде, потому что мне нужно было место, где писать, и никакой бумаги у меня, разумеется, не было.

И тут меня дернули за рукав.

Мальчишка. Лет десяти, худой, обгоревший на солнце до кирпичного цвета, с руками, обметанными белой коркой: у солеваров такие руки, я поняла это сразу, хотя ни одного солевара в жизни не видела.

— Тетенька, ты умеешь? — сказал он.

— Что умею?

— Ты не отсюда. — Он смотрел снизу вверх, спокойно, как смотрят дети, которые уже все решили. — У нас все белые, а ты серая. Значит, ты которая пишет. К нам приходила такая, давно, тоже серая. Она написала, чтобы у бабки прошла грудь.

Мама. Двенадцать лет назад. Одна лишняя страница в день.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Тимош.

— Тимош, у тебя есть чем писать?

Он полез за пазуху и достал перо.

Гусиное, обрезанное косо, потемневшее от рук. Отцовское, которым метят бочки и ведут счет соли, я потом узнала, что не ошиблась.

— Пиши, — сказал он и вложил мне перо в ладонь.

Я села на ступеньку.

Вода была уже под ступенькой. Люди над нами били в дверь. Сто пятьдесят человек на лестнице, еще полсотни внизу, и белая пустота ползла по улице, съедая дома по одному.

Писать было не на чем и не по чему, и я сделала единственное, что придумала: перевернула ладонь и стала писать по собственному предплечью, поверх золотой вязи.

Считала я на ходу, и считала честно, потому что после маминой стенки в колодце уже умела.

«Открой дверь» это два, но кому открой, дверь не имеет ушей.

«Дверь маяка открыта» это три. Три года.

Мне было тридцать четыре. Станет тридцать семь.

Я успела подумать, что в тридцать семь женщины только начинают, я это сегодня уже слышала.

И написала.

Перо шло по коже туго, и след за ним оставался золотой.

«Дверь маяка открыта».

Наверху грохнуло.

Замок не открылся: он просто перестал быть замком и осыпался на камень мелкой ржавой крупой, а дверь пошла внутрь сама, и люди повалились в проем, и был крик, и в крике этом был кусок смеха, потому что так всегда бывает.

А меня качнуло.

На этот раз было хуже. Меня повело вбок, и я села мимо ступеньки, и сердце сделало три быстрых удара подряд, а потом пропустило один, и я успела очень отчетливо подумать: вот, значит, как это бывает.

Тимош схватил меня за халат и тянул вверх, упираясь пятками.

— Вставай, тетенька. Вставай, ты чего.

Я встала. Ноги были чужие. Спина отозвалась в пояснице тем самым тупым, ноющим, о чем я слышала от женщин на работе и что до сегодняшней ночи меня не касалось.

Мы поднялись в маяк последними. Кто-то захлопнул за нами дверь, и в темноте пахло рыбьим жиром, канатами и мокрой одеждой, и двести человек дышали в тесноте, и никто не спрашивал, кто я такая.

Я стояла, привалившись к стене, и смотрела в узкое окно, как вода дошла до основания скалы и остановилась.

Она не отступила. Она просто остановилась и стояла, и это значило, что море нашло себе новую границу и на этой границе успокоилось.

Городка больше не было. Была вода и белая пустота там, где раньше стояли варницы.

— Наши все? — спросил кто-то в темноте.

— Гаврила остался, — ответили. — И бабка Пелагея не пошла.

Двести минус двое. Я закрыла глаза.

Внизу, у самой лестницы, кто-то заплакал, и его сразу зашикали. Женщина рядом со мной раздавала из передника сушеную рыбу, по одной штуке, и мне тоже сунула, и я взяла, потому что отказаться было нельзя.

Рыба была настоящая. Соленая, жесткая, с косточками, которые надо выбирать языком.

Я стояла, жевала чужую рыбу и думала про слово «чернила».

Корвус сказал: они чернила, вне книги их нет. И он был прав, я это понимала головой. Но у женщины с рыбой были обкусанные ногти. У мужчины, который держал фонарь, дрожала рука, и он прятал ее за спину, чтобы не видели. В углу сидели двое молодых, парень и девушка, и девушка была в венке из сухих цветов, съехавшем набок, и парень держал ее за руку так, как держат первые двое суток.

— Это вас в третьей главе поженили? — спросила я.

Они посмотрели на меня непонимающе.

— В воскресенье, — сказала девушка. — Позавчера.

— Совет вам да любовь, — сказала я, потому что ничего другого в голову не пришло.

Парень кивнул серьезно, как кивают взрослому, и поправил на ней венок.

Я дожевала рыбу и решила для себя одну вещь окончательно и навсегда: если кто-нибудь еще раз при мне скажет, что эти люди чернила, я ему отвечу так, что он запомнит. Двести человек в круглой каменной башне пахли мокрой шерстью, рыбой и страхом. Чернила так не пахнут.

— Тетенька, — сказал Тимош у меня под локтем. — А ты обратно как?

— Через щель, — сказала я. — В книге есть закладка.

— Я знаю где, — сказал он деловито. — Я эту щель вторую неделю вижу, оттуда дым идет. Отец говорит, врешь, а я вижу. Пошли покажу.

Мы вылезли через верхнюю галерею маяка на скалу с обратной стороны.

Латунная закладка Корвуса торчала прямо из воздуха над камнями, косо, как нож, воткнутый в стол. Вокруг нее шел дрожащий контур, и сквозь него было видно полку, проход и три фигуры.

— Тимош, — сказала я. — Спасибо.

— Перо оставь себе, — сказал он. — У отца еще есть. Тебе нужнее, ты которая пишет.

Он посмотрел на воду, где раньше был его дом, и лицо у него было совершенно взрослое.

— Ты нам конец-то допиши потом, — сказал он. — А то мы так и будем на маяке сидеть.

Я перелезла в щель, и Корвус выдернул закладку, и струя воды за моей спиной оборвалась.

Меня подхватили под руки: мама с одной стороны, Корвус с другой.

— Девять, — сказала мама, глядя на мое запястье.

— Девять, — согласилась я. — Мам, там двести человек в маяке. Двое остались снаружи.

Мама не ответила. Она держала меня и мелко, часто гладила по плечу, как гладят ребенка, который упал и еще не решил, плакать ему или нет.

Часы показывали четыре часа двадцать одну минуту.

— Северьян, — сказала я. — Где Северьян?

Мы обернулись все трое.

В десяти шагах, на досках прохода, лежало черное пальто. Оно лежало плоско, распластанное, с пустыми рукавами, вывернутое так, будто человек внутри него не вышел, а перестал.

Рядом с воротником, на доске, было выведено одно слово тем стремительным почерком, которым пишут, когда времени нет.

«Задержал».

## Глава 10. Капля чернил

Пальто мы нашли пустым, а Северьяна нашли через два прохода, у самой полки с корешками.

Он сидел на полу, привалившись к стеллажу, и от него осталось меньше половины.

Не в смысле ран. Просто часть его больше не было: ног не было совсем, левой руки не было по локоть, а то, что осталось, просвечивало так сильно, что сквозь грудь я видела корешки за его спиной и могла бы прочитать на них буквы, если бы буквы там были.

— Не подходи близко, — сказал он. Голос шел ровно, не слабея, и это было хуже всего. — Я сейчас как мокрая известка. Заденешь, размажешь.

На досках рядом с ним лежала «Книга без переплета». Он подтолкнул ее ко мне остатком руки, и она проехала по доскам полшага.

— Забери, — сказал Северьян. — Я ее с собой не унесу, а держать мне уже нечем.

Я подняла книгу. Она была горячая, как утюг, который только что выключили из розетки, и в переплете у нее что-то мелко дрожало. Я сунула ее за пазуху, под халат, рядом со своей.

Мама опустилась рядом с ним на колени, тяжело, боком.

— Дурак, — сказала она.

— Ага.

— Зачем?

— Он шел к тебе, — сказал Северьян. — Ты сидела над столом спиной к проходу. Он бы стер тебя со спины, ты бы даже не обернулась.

Мама молчала.

— Я встал в проходе и стал читать вслух, — сказал Северьян. — Ты же меня учила, Ирина: пока читаешь, вписан. Я и читал. Только читать мне было нечего, я взял первое, что лежало.

— Что ты взял?

— Твою двенадцатую стопку, — сказал он. — Ту, где про весну. Хорошая, кстати, у тебя весна.

— И?

— И он стер стопку, — сказал Северьян. — Прямо из-под голоса. Я читал, а строчки уходили. Двадцать страниц он снял за минуту. Потом кончились страницы, и я замолчал.

Я стояла над ними и держалась за полку.

— Много он с вас взял? — спросила я, и голос у меня вышел сиплый, как чужой.

— Сколько видишь, столько и взял. — Северьян попробовал усмехнуться. — Читатель, у тебя горло село.

— Село.

— Тогда слушай и не спорь, потому что спорить тебе теперь дорого. — Он повернул ко мне то, что осталось от лица. — Я знаю, как закрыть книгу. Придумал, пока читал.

— Северьян, — сказала мама.

— Помолчи, Ирина. — Он смотрел только на меня. — Ты уже знаешь правило? Про то, что книга закрывается на читателе?

— Знаю.

— Читателей у этой книги двое живых, — сказал он. — Твоя мать и ты. И один я, который не живой и не мертвый, а числится. Я восьмой, я подписан в журнале, меня из списка никто не вычеркивал.

Он замолчал, будто набирал воздух, хотя набирать ему было нечем.

— Я тут пятьдесят лет, — сказал он. — Я знаю каждую полку в этом крыле. Я умею считать слова. Единственное, чего я не умею, это уйти. Так дайте мне уйти правильно.

— Нет, — сказала мама.

— Ирина.

— Нет! — Она сказала это громко, и от ее голоса книги на нижней полке испуганно шевельнулись. — Двенадцать лет это была моя должность, и я ее ни на кого не переписывала. Я оставалась. Всегда планировалось, что остаюсь я.

— Ты планировала за всех, — сказал Северьян. — Это у тебя семейное, я вижу, у дочери то же самое.

Я хотела ответить, но в горле першило, и я только махнула рукой.

— Мам, — сказала я тихо. — Потом.

Скрип пера мы услышали все одновременно.

Правщик шел по проходу неспешно, как ходит человек, у которого в кармане расписание. За ним, в двух шагах позади, тек низкий стелющийся дым: Гниль шла следом и держалась на расстоянии, и это было самое неприятное из всего, что я увидела за ночь. Они не воевали. Они просто шли в одну сторону.

— Девять минут, читатель, — сказал Правщик.

Я разжала руки и показала ему пустые ладони.

— Ты не отдашь, — сказал он. — Я понял. Ты не отдашь, потому что ты дочь своей матери, а твоя мать однажды закричала «нет» в самую последнюю секунду и с тех пор считает, что победила.

Он повернулся к маме.

— Здравствуй, Ирина.

— Здравствуй, — сказала мама, поднимаясь с колен.

— Ты плохо выглядишь.

— Ты вообще никак не выглядишь, — сказала мама.

Правщик кивнул, будто согласился.

— Я забираю книгу, — сказал он. — Сроки вышли не у меня, а у вас. Через девять минут рассвет, и после рассвета эта история закроется сама, без последней строки, а такая, знаешь ли, не закрывается. Она лопается. Тогда все, что в ней, выйдет наружу разом. Не Гниль выйдет. Все.

— И четыре яруса, — сказал Корвус.

— И четыре яруса, — согласился Правщик. — И через четыре яруса дальше, потому что дальше некому останавливать.

Он был прав, и все мы это знали.

— Есть еще один вариант, — сказала я, и голос сел на середине.

— Я слушаю.

— Мы дописываем. Прямо сейчас. Строка есть, читатель есть.

— Кто остается? — спросил Правщик.

Мы все трое ответили одновременно, и получилось три разных ответа.

Правщик выслушал их и издал звук, отдаленно похожий на смех: шелест страниц, которые перелистывают большим пальцем.

— Вот поэтому за две тысячи лет и не закрыли, — сказал он. — Не потому, что не хватило слов. Потому, что каждый раз находилось трое, готовых остаться, и ни одного, готового позволить остаться другому.

Дым за его спиной шевельнулся и приподнялся горбом.

— А меня, значит, никто не спросит, — сказала Гниль.

Она собралась в человеческий рост, но не до конца: ниже пояса так и осталась дымом, растекающимся по полу. Воронка на месте лица повернулась ко мне.

— Дитя, — сказала она. — Слушай сюда, я тоже умею предлагать. Не пиши ничего. Просто не пиши. Сядь и досиди двенадцать минут, и книга дойдет до конца сама.

— Она лопнет, — сказала я.

— Она откроется, — поправила Гниль. — Это разные слова, и мне нравится мое. Я выйду. Мне надоело это крыло, я его знаю до последней полки. Я пойду дальше и буду есть дальше, и мне для этого не нужна ни ты, ни твоя мать. Хочешь, я тебя отпущу? Прямо сейчас. Дверь в твою библиотеку я открою, у меня хватит.

— А мама?

— Мать оставь мне, — сказала Гниль просто. — Она мне двенадцать лет портила жизнь, я хочу закончить этот разговор без свидетелей.

— Нет.

— Я так и думала, — сказала Гниль без всякой обиды. — Я, дитя, вообще ничего плохого не хочу. Я хочу перестать быть голодной. Меня сделали такой те девять, что не дописали, и десятая, которая нарочно не дописывала. Ты хоть понимаешь, что это такое, когда тебя двенадцать лет держат в трех шагах от еды?

— Понимаю, — сказала я. — Я работала в буфете на первом курсе.

Мама фыркнула. Гниль медленно повернула воронку к ней, потом обратно ко мне.

— Дерзкая, — сказала она. — Мне такие нравятся. Такие быстрее пишут.

Правщик поднял перо.

— Ирина, отойди от полки.

— Не отойду.

— Тогда читай, — сказал он почти мягко. — У тебя голос цел. Читай, я подожду.

Мама вытащила из-за пазухи листы, спасенные из воды, и стала читать.

Голос у нее был хриплый, но громкий, и она читала свою собственную двенадцатилетнюю писанину, описание какого-то сада, где яблони и мокрые доски дорожки, и по мере того как она читала, перо Правщика останавливалось перед ней, как останавливается собака перед забором.

Он не стал ждать долго.

Он просто прошел мимо нее, свободно, потому что она стояла на месте, и подошел к стопке листов, которую мама положила на пол.

И провел пером по верхнему листу.

Мама вскрикнула и осеклась.

Лист под пером не сгорел и не порвался. С него просто ушел текст: строчка за строчкой, сверху вниз, ровно и быстро, как уходит вода из раковины. Через три секунды это была чистая бумага.

Он перевернул его и взялся за следующий.

— Не надо, — сказала мама.

Правщик не ответил. Он снимал текст лист за листом, и лица у него не было, и невозможно было понять, делает он это со злостью или как санитар, который моет пол.

Я стояла и смотрела, как исчезает двенадцать лет.

Двенадцать лет по одной странице в день. Двадцать девять лет ее жизни, переведенные в чернила. Сад с яблонями, весна, четыре тысячи триста восемнадцать дней. Все это уходило в белизну, а мама стояла и не читала больше, потому что читать было нечего.

И тогда я увидела каплю.

Она набухала на кончике пера, черная, с масляным отливом, точно такая же, как та, что вырезала выемку в камне на площади Кальвии. Она набухала медленно, потому что перо работало и чернила шли.

Я вспомнила гладкие края выемки. Вспомнила слова: обычные чернила прибавляют, эти убавляют, разница только в направлении.

И вспомнила страницу у него за пазухой. Мою страницу. Подвал, тридцать девятый стеллаж, понедельник.

Корвус стоял рядом со мной. Я, не глядя, взяла его за руку и разжала ему пальцы, и он не сопротивлялся, а когда я потянула с его пояса связку латунных закладок, только шевельнул бровью.

— Оно выдержит? — прошептала я.

Корвус посмотрел на каплю, потом на закладку.

— Служебное, — сказал он одними губами. — Оно ни в одной книге не записано. Стирать нечего.

Я сделала два шага и присела, будто подбирая с пола мамин лист.

Капля сорвалась.

Я подставила закладку.

Она легла на латунь и осталась лежать: черная бусина, дрожащая, как ртуть, и латунь под ней не изменилась. Я медленно, очень медленно свела вторую закладку сверху, накрыла, и получилась плоская коробочка в два пальца шириной.

Правщик снял текст с последнего листа и выпрямился.

— Ирина, — сказал он. — Это была не жестокость. Ты держала мост своими страницами, а мост надо было развести. Теперь книга дойдет до конца сама через восемь минут.

Мама подняла с пола пустой лист, посмотрела на него и положила обратно.

— Восемь, — повторила она.

— Восемь. — Правщик повернулся ко мне. — Читатель, последний раз. Отдай книгу.

Я покачала головой.

— Тогда я приду за ней в четыре тридцать одну, — сказал он. — Не потому, что мне нравится приходить. Потому, что после четыре тридцать одна вы уже никому ничего не решаете.

Он ушел, и дым за ним ушел тоже, и в проходе стало очень тихо.

Я посмотрела на часы. Четыре часа двадцать пять минут.

Шесть минут.

Странно, но именно в эту минуту меня отпустило. Всю ночь я торговалась, считала, боялась и уговаривала себя, а сейчас торговаться стало не о чем, и внутри у меня установилась ровная деловая пустота, какая бывает перед сдачей годового отчета, когда уже понятно, что ночь ты не спишь, и остается только разложить бумаги по порядку.

Я разложила.

Перо Тимоша во внутреннем кармане халата. Мамины очки на носу. Моя собственная книга за пазухой, с лишней строкой про понедельник. Латунная коробочка с каплей в кулаке. Открытка в правом кармане.

Хватит на все, если не делать глупостей.

Я разжала кулак и посмотрела на латунную коробочку. Она была теплая.

— Что ты взяла? — спросила мама.

— То, чем правят.

Мама шагнула ко мне и вцепилась в мою руку своей скрюченной.

— Ника, этим нельзя ничего дописать, — сказала она быстро. — Это не чернила, это наоборот. Ты можешь им только убирать.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что у меня в книге есть одна лишняя строчка, — сказала я. — Про подвал и про понедельник.

Северьян на полу засмеялся, и смех у него получился как шорох.

Корвус молча забрал у меня из рук вторую половину связки и повесил обратно на пояс. Потом поднял свою лампу, посмотрел на красную точку внутри и загасил ее совсем.

— Незачем, — сказал он на мой взгляд. — Светлеет.

Я подняла голову.

Он был прав. По всему залу с корешков книг сходило золото. Полки, которые час назад светились каждая по-своему, теперь стояли ровного пепельного цвета, и свет уходил из них снизу вверх, как уходит вода из отлива.

Рассветало.

Я вытащила из-за пазухи «Книгу без переплета», села прямо на доски, положила ее на колени и раскрыла на последней исписанной странице, чтобы понять наконец, что именно мне писать.

Страница была чистая.

Ни маминого почерка, ни моего, ни оборванной фразы. Ничего. Он снял и это тоже, походя, между делом, и я даже не заметила когда.

Я перелистнула назад. И еще назад.

Пусто, пусто, пусто.

Мамина последняя запись, та самая, с которой все началось, та, где «я расскажу ей про», исчезла целиком, и во всей Междубиблиотеке не осталось ни одного человека, который знал бы, чем она кончалась.

## Глава 11. Читатель остается

Первой лопнула книга через два прохода от нас.

Звук был совсем не страшный: как будто уронили на пол стопку тарелок, завернутых в одеяло. Потом из прохода потянуло холодом и по доскам пошел снег.

Настоящий снег, сухой, крупяной. Он летел горизонтально, и вместе с ним из прохода вылетели ворота, целые деревянные ворота с намерзшим на них льдом, и грохнулись плашмя, и рассыпались.

А по проходу, разбрызгивая снег, промчался пес.

Огромный, лохматый, весь в сосульках, и морда у него была совершенно счастливая, и он оглядывался на бегу. Следом, отстав шагов на десять, бежал мужик в тулупе, ругался и звал его, а пес не слушал, потому что сто двадцать лет ждал и теперь имел право.

Они пронеслись мимо нас и исчезли в другом конце яруса.

— Началось, — сказал Корвус.

Он произнес это тем ровным голосом, каким сообщают, что подошел ваш номер в очереди.

Лопнуло сразу в трех местах. Из полки над нами хлынула вода вперемешку с рыбой. Слева, в проходе, стало жарко, и я увидела, как оттуда выходит стена степного пожара, дошла до середины прохода и растворилась, потому что гореть в Междубиблиотеке было нечему.

Мимо меня прошел человек в мокром пальто, насквозь мокрый, с волос текло. Он остановился, посмотрел на свои руки, потом на нас.

— Я слез, — сказал он с удивлением. — Слышите? Я слез с перил.

И пошел дальше, разговаривая сам с собой.

— Двести лет держался, — сказал Корвус ему вслед. — А теперь идти ему некуда, потому что его реки уже нет.

Книга у меня на коленях дернулась.

Она вела себя как рыба в руках: выгибалась, била корешком, и страницы в ней шли волной. Я прижала ее локтями.

— Она доходит до конца, — сказала мама. — Ника, она доходит сама.

Дым появился одновременно со всех сторон.

Он больше не стелился и не прятался. Он лился с верхних ярусов сплошной серой рекой, и в нем шли обломки: страницы, куски мебели, чей-то стул, половина двери. Гниль росла на глазах, набирая в себя все, что вываливалось из лопающихся книг, и раздувалась, и в ее толще уже висело не три лица, а больше, и они прибывали.

— Мне хорошо! — крикнула она откуда-то сверху, и голос ее шел теперь отовсюду. — Дитя, мне впервые за двенадцать лет хорошо!

Щупальце ударило сверху, и ударило оно не в меня, а в полку с корешками, ту самую, где стояли восемь книг в инее.

Полка треснула пополам.

Инеевые корешки посыпались на пол, и один упал у самых моих колен. Иней на нем растаял мгновенно, буквы проступили, и я прочитала имя: чужое, длинное, с твердым знаком в конце.

Книга открылась сама.

Внутри не было ни мира, ни комнаты, ни неба. Внутри был человек. Он сидел, обхватив колени, в белом пустом пространстве, и когда на него упал свет, он поднял голову и посмотрел вверх, на меня, и в лице его не было ничего, кроме терпения.

Он был там один. Совсем.

— Шестой, — сказал Корвус. — Сто девяносто лет.

Я захлопнула книгу, потому что смотреть было нельзя.

— Он живой?

— Он ждет, — сказал Корвус. — Ты уже видела, как это выглядит. У собаки во дворе вышло лучше, у нее хотя бы была дорога, на которую смотреть.

Северьян зашевелился на полу.

— Ирина, — сказал он. — Подтащи меня к книге.

— Нет.

— Ирина.

— Я сказала нет!

Мама встала между ним и мной, растопырив руки, и это было так по-детски и так похоже на нее, что у меня перехватило горло.

— Двенадцать лет, — сказала она. — Двенадцать лет я держала эту дверь. Это моя работа, я ее не отдам, и не смей меня жалеть, я этого не выношу.

— Я тебя не жалею, — сказал Северьян. — Я тебя выгоняю.

Он сказал это спокойно, и от спокойствия мама осеклась.

— Посмотри на меня, — сказал Северьян. — Ирина, посмотри как следует. Что тут осталось? Голос и половина туловища. Я не человек, я остаток. Через час меня не будет вообще, потому что книга закроется или лопнет, и в обоих случаях таких, как я, стирают первыми.

— Ты можешь еще...

— Я ничего не могу, — сказал он. — Я пятьдесят лет ничего не могу. А сейчас впервые могу одно, и ты хочешь у меня это отнять.

Он повернул голову ко мне.

— Читатель. Подтащи меня.

Я посмотрела на маму.

Мама стояла, растопырив руки, старая, белая, в расползшейся кофте, и лицо у нее было такое, будто у нее отбирают последнее.

И я вдруг поняла одну вещь, которую надо было понять еще в колодце, у ее расчетов на стене.

Она не боялась остаться. Она этого хотела.

Двенадцать лет она сидела в яме и складывала цифры, и цифры всегда сходились на одном: она останется. Это стало ее должностью, ее оправданием, ее способом не выходить наружу к дочери, которую она бросила, и не отвечать за это. Остаться внутри было легче, чем выйти и посмотреть мне в глаза.

— Мама, — сказала я. — Ты боишься со мной ехать домой.

Она открыла рот.

— Ты боишься, что я тебя не прощу, — сказала я. — И правильно боишься, я, наверное, долго не прощу. Но ты все равно поедешь.

Мама опустила руки.

Я подползла к Северьяну на коленях, потому что вставать было уже дорого, взяла книгу и положила ее рядом с ним, раскрытой, страницами вверх.

— Что надо делать? — спросила я.

— Ничего, — сказал он. — Тебе ничего. Я числюсь в журнале восьмым, я подписывался сам, и никто меня не вычеркивал. Я просто лягу.

Он помолчал.

— Ирина, — сказал он. — Прости, что привел тебя.

— Я тебя двенадцать лет ненавидела, — сказала мама.

— Знаю.

— Я не перестала.

— И это знаю, — сказал Северьян. — Так честнее. Не надо мне ничего прощать, Ирина, мне от этого будет неловко, а я не умею.

Он посмотрел на меня в последний раз своими бледными глазами с золотыми крапинками.

— Читатель, у тебя перо есть?

— Есть.

— Хорошее?

— Гусиное. Мальчик дал.

— Хорошее, — сказал Северьян. — Пиши коротко.

И он лег на страницу.

Никакого света не было. Он просто наклонился, и то, что от него оставалось, коснулось бумаги и впиталось в нее, как вода уходит в промокашку: быстро, буднично, без единого звука. Секунду его контур еще держался над страницей, потом осел.

На бумаге проступила строка. Всего одна, чернилами того темного цвета, каким пишут в старых конторских книгах.

«Восьмой читатель остался при этой истории и держит ее изнутри».

Книга перестала биться.

Она легла у меня на коленях смирно и тяжело, как ложится уснувший ребенок, и по обрезу ее прошло тепло.

Мама села прямо на доски рядом со мной. Она не плакала. Она сидела и смотрела на строку, и губы у нее шевелились, будто она читала ее про себя, снова и снова.

— Он был хороший наборщик, — сказала она наконец. — Он мне тут первый год носил бумагу.

Корвус подошел и встал над нами.

Он молча достал из внутреннего кармана сюртука свою клеенчатую книжицу, ту самую, амбарную, раскрыл ее и присел на корточки, положив на колено.

— Читатель, — сказал он мне. — Ты хоть понимаешь, что твоя мать никуда отсюда не выйдет?

Я подняла голову.

— Она подписалась, — сказал Корвус, поворачивая ко мне страницу. — Вот тут. Своей рукой. Подпись держит крепче любых дверей, и когда книга закроется, она закроется и на подписи тоже. Твой восьмой лег на страницу и держит историю. А эту женщину держит вот этот листок.

— Так вычеркните, — сказала я.

— Вычеркну, — сказал Корвус.

Он сказал это без паузы, и я поняла, что он все решил еще до того, как подошел.

— Что вам за это будет?

— Мне будет ровно то, что положено. — Он достал из-за обшлага короткое серое перо. — Журнал ведет тот, кто сам в нем не значится. Я не значусь нигде, читатель, ни в одной книге, поэтому я и стою тут четыреста лет с лампой. Если я вычеркну живого читателя, я нарушу учет. А тот, кто нарушил учет, ведет его в последний раз.

— Не надо, — сказала мама.

— Ирина Львовна, — сказал Корвус, — за все годы вы ни разу меня ни о чем не попросили, и я это ценил. Не начинайте сейчас.

Он провел пером по строке.

Ничего не грохнуло. Просто буквы «Соловьева Ирина Львовна» побледнели и сошли с бумаги, а на их месте осталась ровная тонкая черта.

И тогда изменился он сам.

Чернота ушла у него из глаз, вытекла, как вытекает вода из наклоненной чашки, и под ней оказались обычные человеческие глаза, светло-карие, воспаленные, с красными веками. Пергаментное лицо пошло морщинами, настоящими, живыми. Он покачнулся и сел на доски, и я услышала, как у него хрустнули колени.

— Ох, — сказал Корвус с удивлением. — Больно-то как.

— Что с вами будет? — спросила я.

— Состарюсь, — сказал он. — Я четыреста лет не старел, теперь наверстаю. Не пугайтесь, если вдруг увидите потом.

Он захлопнул книжицу и сунул ее за пазуху, и руки у него тряслись.

Сверху рвануло. Целый ярус полок над нами перекосился, и оттуда посыпались книги, и каждая, ударяясь об пол, выпускала из себя кусок чужого мира: комнату, дорогу, кусок неба, лай, чей-то голос, зовущий Марью. Все это держалось секунду и растворялось.

Одна книга упала прямо передо мной и раскрылась, и из нее вышла кухня.

Кухня с плитой, с телефоном на стене. Женщина стояла с трубкой у уха, и трубка была отсоединена от аппарата, и провод болтался, и женщина смотрела на нас с таким лицом, будто мы должны были ей что-то объяснить.

— Алло, — сказала она. — Алло? Я вас не слышу.

Кухня стала прозрачной и пропала вместе с ней.

Я закрыла лицо ладонями и подержала так секунды две.

Потом убрала руки.

— Ника, — сказала мама. — Пиши.

Я разложила книгу на коленях, обмакнула перо в собственную ладонь, потому что чернил не надо, чернила внутри, и занесла руку над страницей.

Страница была чистая.

Совершенно чистая, от края до края, если не считать одной строки про восьмого читателя внизу.

И я поняла, что не знаю, что писать.

Я знала правило: коротко, три слова, каждое лишнее слово это год. Я знала, что должна закрыть историю. Но закрыть историю это не поставить точку, это сказать то единственное, ради чего она вся была. Две тысячи лет книга искала свою последнюю строку. Мама подбирала ее двенадцать лет и сказала, что подобрала.

— Мам, — сказала я. — Какие три слова?

Мама открыла рот. И закрыла.

— Мама.

— Я забыла, — сказала она.

Я посмотрела на нее.

— Он снял мои страницы, — сказала мама, и голос у нее пополз. — Ника, я держала их в стопках, я записывала все, я двенадцать лет ничего не помнила в голове, потому что все было на бумаге, и я нарочно не держала в голове, чтобы освободить место под счет. Он снял стопки. Оно ушло вместе с ними.

Она вцепилась себе в волосы скрюченной рукой.

— Я помню, что подобрала. Я помню, что радовалась. Я помню, что три. И все.

Я сидела с пером над чистой страницей, а рядом сидела моя мать и не могла вспомнить то, ради чего просидела в яме двенадцать лет.

Часы показывали четыре часа тридцать минут.

Дым сгустился вокруг нас плотным кольцом, и в нем стало темно, как в подвале, и все лица, которые были у Гнили внутри, повернулись к нам разом.

А потом Гниль засмеялась.

— Спроси у меня, — сказала она. — Дитя, ну спроси у меня. Я ела ее строчки двенадцать лет, я знаю в этой книге каждое слово. Все, что она написала, лежит у меня внутри и никуда не делось.

## Глава 12. Последняя строка

— Что ты хочешь за это? — спросила я.

Дым вокруг нас стоял стеной, и в стене шевелились лица.

— Руку, — сказала Гниль. — Всуну тебя по плечо, и читай сколько влезет, я держать умею. Только я по дороге возьму сколько успею. Не всю, не бойся, мне рука без надобности. Возьму что отщипнется.

— Ника, нет, — сказала мама.

— Левую, — сказала я.

— Левую так левую, — легко согласилась Гниль. — Мне все равно, дитя, у меня вкуса нет.

Я передала книгу маме, встала на колени поудобнее и сунула левую руку в дым.

Это было холодно и одновременно горячо, как бывает от крепкого мороза на сухой коже. Рука вошла до локтя, потом до плеча, и я почувствовала, как по ней снизу вверх что-то идет, ощупывая, примериваясь.

А потом я увидела.

Внутри Гнили не было темноты. Внутри Гнили был текст.

Он висел слоями, ярусами, лентами, вся мамина двенадцатилетняя писанина, все четыре тысячи триста восемнадцать страниц, и они не были съедены, они были проглочены и лежали целиком, как лежат в желудке рыбьи кости. Строчки светились слабым белым светом. Я читала их с той скоростью, с какой глаз выхватывает знакомый почерк, и я узнавала: сад с яблонями, весна, счет соли, лишние ходы, придуманные, чтобы отодвинуть конец.

Двенадцать лет чужого труда, разложенные, как в описи.

Слева, у самого края, отдельно от всего, висел один старый лист.

Я потянулась к нему, и Гниль подала его сама.

Это была та самая запись. Первая страница, с которой все началось, мамин почерк с наклоном влево, и последняя фраза:

«И когда Ника вырастет, я расскажу ей, что на самом деле случилось той ночью, я расскажу ей про...»

Дальше не было ничего.

Я перевернула лист в дыму. Обратная сторона была чистая.

— Вот, — сказала Гниль почти сочувственно. — Я тебя не обманывала, дитя. Я отдала все, что у меня есть. У нее нет конца. Она его не написала.

— Никогда?

— Ни разу за двенадцать лет. — Дым шевельнулся вокруг моего плеча. — Я эту страницу пробовала на зуб раз двести. Она обрывается на «про». Твоя мать двенадцать лет писала все что угодно, кроме этого.

Я вытащила руку.

Рука вышла целая, но она была не моя. Кожа на ней стала белой, как бумага, и не чувствовала ничего: ни холода, ни ткани халата, ни собственных пальцев. Я подняла ее и посмотрела, как шевелятся пальцы, и это было все равно что смотреть на чужие.

— Отщипнулось, — сказала Гниль удовлетворенно. — Я предупреждала.

Мама схватила эту руку и стала растирать ее, быстро и бестолково.

— Мам, — сказала я. — Ты помнишь, что говорила мне в ту ночь?

Она замерла.

— Какую ночь?

— Последнюю. Ты пришла ко мне и сидела на краю кровати, и говорила. Я спала.

Мама очень медленно опустила мою руку.

— Я думала, ты не слышала.

— Я не слышала.

— Я потому и пришла ночью, — сказала мама, и голос у нее сорвался. — Чтобы сказать один раз и чтобы ты не переспросила. Я была трусиха, Ника. Я всю жизнь была трусиха.

— Что ты говорила?

Она молчала.

— Мама.

— Я не помню, — сказала она. — Двенадцать лет, все на бумаге, я нарочно не держала в голове. Я не помню.

Я вытащила из-за пазухи свою собственную книгу.

Ту, что нашла на пюпитре в колодце, ту, где была моя жизнь, где было про переход и про то, как мама успела, где было про восемьдесят четыре фотографии и про штору, которую я задернула.

Я нашла главу «Ночь, после которой». Правой рукой, потому что левая не слушалась. Мамины очки съехали, я подтолкнула их костяшкой.

И нашла тот абзац.

Корвус сказал мне в первый час: каждая строчка, которую ты прочтешь, станет твоей памятью. Я прочла этот абзац глазами, тогда, на дне колодца, и он лег в меня как справка. А чтобы память стала памятью, ее надо было прочитать вслух: я это уже знала, потому что один раз со мной так было, в проходе, под пером Правщика.

Горло у меня было сорвано начисто. Я откашлялась и начала.

— «В ту ночь Ника проснулась от того, что мать сидела на краю ее кровати», — прочитала я. Голос шел с хрипом, через раз. — «Мать говорила долго и тихо, и Ника слышала все».

И я вспомнила.

Не картинку. Запах: мамина кофта пахла луком и стиральным порошком, потому что она весь вечер готовила и стирала. Тяжесть на краю матраса, из-за которой одеяло съезжает. Полоску света из коридора. И голос над самым ухом, тихий, чтобы не разбудить, и оттого немного смешной, будто мама говорила сама с собой.

Она говорила долго.

Она говорила, что нашла работу, странную, но нашла, и что теперь все будет по-другому. Что квартиру они не потеряют. Что она не будет больше плакать в ванной, думая, что не слышно. Что Ника поступит куда захочет, и пусть на рисование, и пусть смеются.

А потом она замолчала и сидела просто так, и я, шестнадцатилетняя, спала и слышала, как она дышит.

И перед тем как встать, она сказала:

— Я тебе потом расскажу про самое главное. Ты не думай, я не пропаду. Из любой книжки есть дорога домой, я ее уже почти нашла. Я тебе про дорогу домой расскажу, когда вернусь.

Я открыла глаза.

Дым стоял вокруг. Мама смотрела на меня. Корвус сидел на досках, обхватив колени, и глаза у него были человеческие и испуганные.

— Про дорогу домой, — сказала я.

Мама вздрогнула всем телом.

— Господи, — сказала она. — Господи, ну конечно. Про дорогу домой. Я тебе это сказала, а потом двенадцать лет искала слова и не могла понять, почему все не то.

— Потому что ты их уже сказала.

— Потому что я их уже сказала, — повторила мама.

Я взяла книгу, положила ее на колени и открыла на последней странице, где внизу стояла одна строка про восьмого читателя.

Считала я вслух, потому что так было спокойнее.

— Про, — сказала я. — Дорогу. Домой.

Три слова. Три года.

Тридцать семь плюс три. Сорок.

Мне двадцать восемь, и я работаю ночным каталогизатором, и у меня кот, долг и одна открытка. Мне будет сорок, и у меня будет мать.

Я обмакнула перо Тимоша в собственную ладонь, и на кончике выступило золотое.

— Ника, — сказала мама.

— Что?

— Ничего, — сказала она. — Пиши.

И я написала на чистой странице, крупно, потому что вблизи уже плохо видела:

«Про дорогу домой».

Дальше было вот что.

Сначала ничего. Секунды две, может, три, стояла полная тишина, и я успела подумать, что все зря, что слова не те и книга их не приняла.

Потом страница под моей рукой потеплела.

Тепло пошло от строки в стороны, как расходится пятно на промокашке, и вслед за ним по чистой бумаге проступил текст. Не мой. Мамин, с наклоном влево. Он возвращался страница за страницей, снизу вверх, быстрее и быстрее: сад, весна, счет соли, все двенадцать лет вернулись на свои места, и книга стала толстой и тяжелой, и я едва удержала ее на коленях.

А дым втянуло.

Он ушел не туда, куда я думала. Он не рассеялся и не улетел вверх. Он весь, до последнего клочка, втянулся в книгу через открытую страницу, с тем шелестом, с каким втягивается вода в слив, и я держала книгу и чувствовала, как она набирает вес.

Гниль не кричала. Гниль ела.

Двенадцать лет она стояла в трех шагах от еды, а тут ей наконец дали конец истории, и она глотала его, и голод в ней кончался, и по мере того как он кончался, кончалась она сама.

Из дыма, у самого пола, вывалились трое.

Мужчина в широкой рубахе, с бородой лопатой. Молоденькая девушка в чепце. Старик с провалившимся ртом. Они упали на доски мокрые, будто их вынули из воды, и лежали, и дышали, и девушка в чепце сразу села и стала оглядываться дикими глазами.

— Их не держит, — сказал Корвус хрипло. — Читатель, книга берет только одного. Восьмой у нее уже есть, остальные ей без надобности.

Последний клок дыма ушел в страницу.

И книга закрылась.

Сама, без моей руки. Обложка легла на страницы мягко, как ложится крышка на кастрюлю, и по обрезу пробежала золотая нить, и шнур, который две тысячи лет был развязан, стянулся сам собой и завязался узлом.

Стало тихо так, что зазвенело в ушах.

А потом со мной случилась цена.

Я знала, что будет, и все равно оказалась не готова. Меня не качнуло, как в прошлые разы. Меня просто вдруг стало меньше. Сердце сделало длинную паузу, потом пошло, но по-другому: тяжелее и медленнее. Заломило в правом бедре. Я подняла руку к лицу и почувствовала под пальцами кожу, которая теперь ложилась иначе.

Мама держала меня за плечи.

— Дыши, — говорила она. — Ника, дыши, это проходит, это не насовсем больно, это только один раз.

Я сдвинула ремешок часов.

Двенадцать.

Ровно двенадцать. Столько же, сколько она просидела в яме. Мы сравнялись, и это было такое издевательски точное совпадение, что я засмеялась, и смех перешел в кашель.

Мама смотрела на цифру и молчала.

— Ну вот, — сказала я, откашлявшись. — Теперь мы одного возраста.

Я вытащила из кулака латунную коробочку.

Пальцы правой руки слушались плохо, и я открывала ее долго, поддевая ногтем. Капля лежала внутри, черная, целая, дрожащая. Я достала свою собственную книгу, раскрыла на последней исписанной странице и нашла абзац.

Подвал. Тридцать девятый стеллаж. Понедельник.

Держать перо было нечем: перо Тимоша ушло в книгу вместе со строкой. Я взяла закладку за край и наклонила.

Капля сползла по латуни и упала на бумагу.

Текст ушел из-под нее, как уходил из маминых листов: строчка за строчкой, ровно и быстро. Абзац исчез. За ним исчезло слово «Конец». Осталась чистая страница, и на ней ничего.

Я подождала.

Ничего не появилось. Никакого нового текста, никакой подсказки, что там будет дальше. Просто чистая бумага, как в тот первый раз, у черного шкафа.

— Правильно, — сказал Корвус, глядя через мое плечо. — Так и должно быть. Дальше не написано.

Я закрыла книгу.

Правщик стоял в конце прохода.

Он стоял там, наверное, давно и не вмешивался, и я не знаю, сколько он видел. Перо висело у него в опущенной руке.

Он подошел, посмотрел на закрытый том с завязанным шнуром, на трех человек, сидящих на досках, на маму, на меня.

— Он лег сам, — сказал Правщик. Это был не вопрос.

— Сам, — сказала я.

— И книга взяла только его.

— Только его.

Правщик стоял и молчал очень долго, и лицо у него шло рябью, как текст, на который смотрят сквозь слезы.

— Две тысячи лет, — сказал он наконец. — Я стирал их, потому что был уверен, что закрытая история это гроб. Мне никто не сказал, что гроб получается, когда закрываешь на тех, кто не соглашался.

— Вам никто не сказал, — согласилась я. — Вы никого и не спрашивали.

— Не спрашивал, — сказал он.

Он поднял перо, посмотрел на кончик, потом убрал его куда-то в складки одежды.

— Ты знаешь, что моя книга закрыта на восьми тысячах человек, которых я не спросил, — сказал он.

— Знаю.

— И что снять последнюю строку можно только тем, чем я стираю.

— Догадываюсь.

— И что открытая история голодна, и голод надо кем-то держать.

— Держать надо изнутри, — сказала я. — И согласившимся.

Правщик наклонил голову.

— Спасибо, читатель, — сказал он и ушел в сторону нижних ярусов, и больше в эту ночь я его не видела.

Мама помогла мне встать. Встала я плохо, с третьей попытки, и колено отозвалось так, что я охнула.

Корвус, который уже не был библиотекарем, повел нас к выходу мимо перекошенных полок. Трое читателей шли за нами: девушка в чепце держалась за рукав старика, а мужик с бородой нес на плече кусок доски неизвестно зачем.

Стена из корешков разошлась, и за ней открылся узкий проход, и в проходе я увидела гипсовый бюст с отбитым ухом.

Я остановилась и посмотрела на часы.

На них было четыре часа тридцать одна минута.

Секунды не шли.

## Глава 13. Долг на запястье

Гипсовый бюст с отбитым ухом стоял в десяти шагах, за стеной корешков, и от него тянуло сквозняком моего родного подвала: холодным, пыльным, пахнущим побелкой.

Я сделала к нему три шага и на четвертом остановилась.

Не потому, что испугалась. Нога просто не пошла: поднялась, дошла до середины движения и опустилась обратно, как опускается рука, когда забываешь, за чем тянулся. Я попробовала еще раз, уже нарочно. То же самое.

Запястье под ремешком часов жгло так, что я сдвинула ремешок ногтем.

Золотая вязь никуда не делась. Она горела ровно и зло, ярче, чем всю ночь, и цифра под ней стояла прежняя, двенадцать, а рядом с двенадцаткой на коже проступала вторая строчка, тонкая, еще бледная, и складывалась она в чужие слова.

«Соляной берег».

— Мам, — сказала я. — Посмотри.

Мама поднесла мою руку близко к глазам, почти к самому носу, потому что видела теперь хуже меня. Лицо у нее сделалось такое, будто она уронила что-то тяжелое на ногу и еще не решила, кричать или нет.

— Корвус, — позвала она.

Он подошел, держась за поясницу. Ходить он еще не научился: четыреста лет не сгибался, а тут пришлось.

Он поставил на пол незажженную лампу, вытащил из-за пазухи клеенчатую книжицу и открыл на последней странице. Ниже вычеркнутого маминого имени стояла свежая строка, которой час назад не было, и почерк был мой, тот самый, которым я двенадцать лет пишу шифры на закладках.

«Соловьева Вероника Игоревна. Соляной берег».

— Когда я успела расписаться? — спросила я.

— На ступеньке маяка, — сказал Корвус. — Ты писала внутри чужой истории пером, которое взято из нее же. Гусиное, обрезанное косо, чей-то отец метит им бочки. Такое перо принадлежит книге, читатель, и все, что им написано, книга считает своим. Ты заплатила три года и вписалась. Никто тебе не сказал, потому что никто не спросил.

— А собака? Я же и там писала.

— Ты писала пером восьмого. Он принес его из своей типографии, оно чужое для здешних полок, оно ничье. — Корвус закрыл книжицу. — Потому за пса ты отдала год и ушла свободной. А тут расписалась.

Я стояла и смотрела на бюст с отбитым ухом.

Двести человек в круглой каменной башне. Женщина, раздающая из передника сушеную рыбу по одной штуке. Тимош, который сказал: ты нам конец-то допиши потом.

— И что теперь, — сказала я. Вопросительного знака в этой фразе не было, на него у меня уже не хватало сил.

— Теперь так, — сказал Корвус ровно. — Пока книга открыта, она держит своего читателя. Порог тебя не пропустит, ты сама только что попробовала. А если бы и пропустил, было бы хуже. Началось бы как у восьмого: сначала уходит вес, к зиме ты перестала бы отбрасывать тень, и это заметили бы. Потом отражение. Потом руки.

Мама отпустила мою кисть.

— Перепиши на меня, — сказала она.

— Не переписывается.

— Ты вычеркнул меня, значит, и вписать можешь.

— Вычеркнуть можно, — сказал Корвус. — Вписать может только сам человек и только своей рукой. Ирина Львовна, я один раз за четыреста лет нарушил учет, и вы видите, во что мне это встало. Второго раза у меня нет.

Мама отошла к разбитой полке с корешками и стала перебирать упавшее. Я знала, что она ищет, и не мешала.

Она нашла мой.

Тонкий, без золота, он лежал под обломком доски. Мама подняла его и повернула к свету, и я через ее плечо прочитала свое имя, а ниже, мелким шрифтом, как ставят на титуле год издания:

«История не закончена».

Час назад там стояло «История закрыта».

— Ну хоть что-то, — сказала мама.

Позади нас кашлянули.

Трое, вывалившиеся из дыма, все это время сидели у стеллажа и не подходили. Мужик с бородой лопатой оглаживал на коленях свою доску, неизвестно зачем подобранную, как гладят собаку. Старик с провалившимся ртом привалился к полке и дремал.

А девушка в чепце стояла. Стояла все это время и слушала, я только теперь заметила.

— Барышня, — сказала она мне. — Дозвольте спросить.

Голос у нее был высокий и очень ясный, и говорила она чуть нараспев, как говорили, наверное, двести лет назад.

— Спрашивайте.

— Куда нам?

Я посмотрела на Корвуса. Корвус смотрел в пол.

— Мой Кузьма, — сказала она, — и дом наш, и матушка, они где?

— Ваша история сгорела в тысяча восемьсот сорок втором, — сказал Корвус. — Не здесь, у вас. Дом сгорел вместе с рукописью, и с тех пор вас не было нигде, кроме дыма.

— Значит, я двести лет висела лицом наружу ни за что, — сказала она, подумав. — А я думала, есть за что. Мне легче было думать, что есть.

Она поправила чепец, съехавший набок еще в дыму.

— Как вас зовут? — спросила я.

— Аглая. Пятая по вашему счету.

Она подошла ближе и посмотрела на мое запястье, и я увидела, что она читает написанное. Она умела читать, и от этого почему-то стало легче.

— Соляной берег, — прочитала Аглая вслух. — Это то, куда вы бегали в халате?

— Да.

— И вы туда должны.

— Должна, — сказала я. — Только я не знаю, чем платить. Если я закрою их историю, они все встанут навсегда, как тот город с фонтаном. А не закрою, у меня отвалятся руки, и это, честно говоря, я пережить готова, но там двести человек сидят в башне над мертвой водой и ждут, когда я вернусь.

— Не встанут, — сказала Аглая.

Я подняла голову.

— Я слышала, как вы говорили с той, у которой лица нет, — сказала Аглая спокойно. — И как восьмой лег. Он лег сам, и он согласился, и никто в вашей книге не встал. Матушка ваша ходит, вон, и я хожу, и Прохор доску таскает. Значит, если кто один согласился, остальные ходят.

— Так, — медленно сказал Корвус. — Так, читатель. Она права.

Он сел на пол, потому что колени наконец решили за него.

— Держит один, кто согласен, — сказал он. — Тогда он держит за всех, и остальные живут. А если держать некому, книга берет всех подряд, кого застала, и вот вам вечный базарный день. Я четыреста лет вел журнал и не знал этого, потому что за четыреста лет никто ни разу не согласился.

— Я соглашусь, — сказала Аглая.

Мама повернулась к ней.

— Милая, — сказала мама. — Ты понимаешь, что предлагаешь?

— Лучше вашего понимаю, — сказала Аглая без всякой обиды. — Вы двенадцать лет, а я двести. Я двести лет стояла лицом к стеклу и смотрела, как чужие живут. Мне уже некуда и не к кому. А там, вы говорите, море и соль, и люди на башне.

— Там сыро, — сказала я зачем-то.

— Я и говорю, — сказала Аглая. — Живое.

Мы пошли к полке вчетвером. Прохор со своей доской и старик остались сидеть.

«Соляной берег» стоял на своем месте, толстый, в переплете цвета мокрого песка, и бок у него больше не тек, потому что вода нашла новую границу. Зато по корешку расползлось серое пятно, и края его шевелились.

— Гниль умерла, — сказала я.

— Гниль умерла, — согласился Корвус. — А дырка осталась. Дырку никто не отменял, читатель, это как выгоревший дом: пожара нет, а жить негде.

Он снял с пояса латунную закладку и всадил ее в обрез.

Внутри было тихо.

Мы стояли на скале с обратной стороны маяка, там, где Тимош показал мне щель, и внизу лежала вода. Она стояла у самого подножия, гладкая, без единой волны, и не пахла ничем. Дальше начиналась белизна: не туман, не небо, а пустой лист, и он подходил к берегу вплотную.

Дверь маяка была открыта, и на пороге сидел Тимош.

Он увидел меня и не удивился. Встал, отряхнул зад и сказал деловито:

— Долго.

— Извини.

— Отец говорит, ты не придешь.

— А ты?

— А я говорю, придет, — сказал Тимош. — Ты перо взяла.

Внутри маяка было темно, тепло и тесно. Двести человек за ночь обжили круглую комнату так, как обживают вагон: спали вповалку у стены, жгли масло в плошке, ругались на галерее из-за места. Пахло рыбой, мокрой шерстью и людьми.

Когда мы вошли, стало тихо.

Я поднялась на четыре ступени по внутренней лестнице, чтобы меня видели, и мне вдруг стало страшнее, чем на площади с Правщиком.

— Меня зовут Вероника, — сказала я. — Я та, которая пишет. Я вам должна конец, я его принесла, и сейчас я скажу все как есть, а вы решайте.

И я сказала.

Я сказала, что их книгу проела Гниль, что берега больше нет и море стоит потому, что ему некуда идти. Что я могу вернуть берег, но это два слова и два года, и это моя забота, а не их. Что потом историю надо закрыть, иначе она снова начнет искать, чем себя дописать, и меня в следующий раз рядом не будет.

А потом я сказала главное.

— Закрыть можно только на человеке, — сказала я. — Кто-то должен остаться внутри вашей истории и держать ее собой. Не умереть, не уснуть. Именно держать. Он перестанет ходить среди вас и станет последней строкой. Все остальные будут жить дальше: и ловить, и жениться, и хоронить. Но один останется.

Молчали долго.

Потом от стены отделился мужик, здоровый, с руками в белой корке.

— Мирон, — сказал он. — Тимошкин отец. Я останусь.

— Ты сдурел, — сказала женщина рядом.

— Я соль варю двадцать два года, — сказал Мирон. — Соль это и есть остановленная вода. Я умею стоять.

— Нельзя, — сказала Аглая.

Она вышла вперед и оглядела всех спокойно, как оглядывают комнату, в которую переезжают.

— Держать может только тот, кто вписан в книгу учета, — сказала она. — Записанный читатель. Вы, дядька, добрый, а вы не записаны, вас книга не возьмет. А я записана двести лет как. Я пятая.

Мирон посмотрел на Корвуса. Корвус кивнул.

И тут заговорили все разом, и это было хорошо, потому что я боялась, что они промолчат.

Кричали, что нельзя брать на душу чужую девку. Кричали, что а вдруг она потом устанет и бросит, и что тогда. Баба в платке спросила громче всех:

— А мы что же, всю жизнь у нее в долгу будем? И дети наши? И внуки?

— Будете, — сказала Аглая.

Баба открыла рот и закрыла.

— Будете в долгу, — повторила Аглая. — Так и живите. Долг это не худшее, что бывает. Я двести лет прожила без долгов и врагу не пожелаю.

Ей никто не ответил.

Я спустилась и разложила книгу прямо на бочке, потому что стола в маяке не нашлось. Корвус вынул из-за обшлага свое короткое серое перо и подал мне.

— Служебное, — сказал он. — Оно ни в одной книге не записано. Им ты не подпишешься.

Я обмакнула его в собственную ладонь.

Считала я вслух, чтобы двести человек слышали, за что платят.

— Берег. Вернулся. Два слова.

И написала.

Мне было сорок. Стало сорок два.

На этот раз меня не качнуло. Просто где-то в правом ухе завелся тонкий звон, ровный, как от лампы дневного света, и я сразу поняла, что он теперь навсегда. И еще перестал разгибаться мизинец на правой руке. Совсем чуть-чуть, на волос, но я почувствовала это мгновенно, как чувствуешь новый скол на своей же чашке.

За стеной маяка ахнули.

Мы вышли все, толкаясь в дверях.

Белизна отступала, как уходит по стеклу изморозь, если дохнуть, и следом проступало: песок, мокрые камни, черные ребра варниц, улица, ставни, перевернутая лодка. Море сползало обратно, шурша галькой, и в этом шорохе было столько обыкновенной жизни, что у меня заложило горло.

Дома стояли пустые и мокрые, с распахнутыми дверями.

Тимош дернул меня за халат.

— А бабка Пелагея? — спросил он. — А Гаврила?

Я присела перед ним на корточки, потому что врать сверху вниз нельзя.

— Их не было в берегу, — сказала я. — Они были в той главе, которую съели. Я не умею вернуть главу, Тимош. Я умею только берег.

Он подумал.

— Ладно, — сказал он. — Тогда я буду помнить.

Аглая уже стояла у бочки.

Она сняла чепец, свернула и положила рядом, и волосы у нее оказались светлые, гладко зачесанные.

— Барышня, — сказала она мне. — Вы им потом скажите, что я не святая. Я просто иначе не умею.

— Скажу.

— И имя мое пусть знают. Аглая Тимофеевна, из-под Ржева.

Она посмотрела на Мирона, на бабу в платке, на всех сразу.

— Согласна, — сказала она громко, чтобы слышали. — Своей волей.

И легла на страницу.

Это вышло так же буднично, как с Северьяном: она наклонилась, коснулась бумаги, и то, что было Аглаей, ушло в лист, как уходит вода в промокашку. Никакого света. Только чепец остался лежать на бочке.

На бумаге проступила строка:

«Пятая читательница осталась при этой истории и держит ее изнутри».

Книга вздрогнула и закрылась сама, и по обрезу ее пробежала золотая нить.

И ничего не остановилось.

Чайка над водой довернула крыло и пошла в сторону. Море шевельнулось. Баба в платке всхлипнула и утерлась рукавом, а Мирон снял шапку и стоял с непокрытой головой, и двести человек смотрели на закрывшуюся книгу, из которой на них больше никто не смотрел.

Тимош побежал вниз по лестнице к своему дому, и вторая нога у него была в воздухе.

Мы вернулись через щель.

Корвус выдернул закладку, а я в последний раз обернулась на переплет цвета мокрого песка. Серое пятно с корешка сходило само, как сходит синяк.

— Читатель, — сказал Корвус. — Рука.

Я сдвинула ремешок.

Золотая вязь на запястье гасла. Буквы темнели одна за другой и рассыпались, и строчка «Соляной берег» стерлась первой, а следом за ней и мое имя, и цифра двенадцать, и вся эта ночная золотая грамота, которая двенадцать лет ждала, когда я подставлю руку.

Осталась тонкая белая полоса, похожая на след от давнего пореза.

Корвус раскрыл клеенчатую книжицу, провел серым пером, и вместо строки с моим именем на бумаге легла ровная черта.

— Свободна, — сказал он.

Мама взяла меня за руку, за ту, что не чувствовала ничего, и сжала, и я почувствовала это не кожей, а костью.

Мы дошли до стены из корешков. За ней темнел проход с бюстом, а дальше был мой подвал и брошенная тележка между Кантом и Камю.

В двух шагах от прохода нас ждал Правщик.

Он стоял, опустив перо, и дорогу не загораживал. Я поняла, что мешать он не собирается, и от этого почему-то встала как вкопанная.

— Иди, — сказал он. — Я не за тем.

— А за чем?

Он поднял руку в черной перчатке и повернул ее ладонью вверх, и перо лежало на ладони поперек, как кладут нож, когда подают его рукоятью вперед.

— Тем, чем правят, нельзя выправить того, кто правит, — сказал Правщик. — Единственная строка, которую я снять не могу, моя. Нужна чужая рука. Живая. Я две тысячи лет ни у кого ничего не просил, читатель, и вот прошу.

Он помолчал.

— Пойдем в Кальвию, — сказал он. — До полудня там осталась одна минута, она стоит две тысячи лет, и я хочу наконец услышать, что моя жена собиралась мне сказать.

## Глава 14. Полдень кончился

Книгу с медными углами Корвус доставал из-за решетки долго, потому что руки у него теперь тряслись, а замок был запаян свинцом.

Он выбрал закладку с зубцами, попал не с первого раза, поддел, и решетка отошла. Том лежал на своем месте, тяжелый, в потемневшей коже, с медью по углам, и я узнала его сразу.

Меньше двух часов назад он давал мне посмотреть эту самую книгу и сказал: смотри быстро.

— Вы знали, чей это город, — сказала я.

— Знал.

— И промолчали.

— Промолчал, — сказал Корвус. — Читатель, я четыреста лет молчал по инструкции, и в этой инструкции про честность вообще ничего не было. Я не оправдываюсь. Я объясняю, откуда взялся такой человек.

Он положил том на пол и раскрыл на последней странице.

Внизу, под текстом, стояла одна строка на языке, которого я не знала. Буквы были круглые, тесные, выведенные твердой рукой человека, который всю жизнь писал за деньги.

Правщик снял перчатку.

Под ней оказалась рука такая же, как левая: старая, в коричневых пятнах, с мозолью на среднем пальце. Он взял перо голыми пальцами, повернул его и подал мне рукоятью вперед.

— Держи наклонно, — сказал он. — Капля пойдет сама, ей только надо позволить.

Перо было тяжелое и теплое, как ложка, которую подержали в горячем.

Я примерилась и провела им вдоль строки.

Капля сорвалась и легла на первую букву, и текст пошел из-под нее так же, как уходил из маминых листов: ровно, без огня, без дыма. Строка убывала слева направо. Я вела руку медленно, потому что боялась зацепить лишнее, и на середине у меня задрожали пальцы, и Правщик сказал негромко:

— Не бойся. Ниже нее ничего нет.

Последняя буква сошла с бумаги.

И город закричал.

Не от боли. Просто восемь тысяч человек, которые две тысячи лет держали в горле одну незаконченную секунду, договорили ее все разом.

Струя фонтана рухнула вниз и разбилась о край чаши, и брызги полетели людям на ноги. Голуби сели: не плавно, а как садятся настоящие голуби, боком, с суетой и хлопаньем. Монета упала в ладонь торговца, и он машинально сжал кулак. Публий добежал наконец до конца площади, врезался в чью-то корзину, получил подзатыльник и заорал.

Пахнуло горячим камнем, рыбой и супом с чесноком, и запах теперь двигался.

Я стояла на верхней ступени и держалась за косяк, потому что от звука кружилась голова.

Правщик пошел через площадь.

Он шел не быстро, обходя людей боком, как обходил их две тысячи лет, только теперь люди оборачивались ему вслед, и кто-то посторонился, и кто-то сказал ему что-то на своем языке.

За фонтаном стояли женщина с корзиной и девочка, вцепившаяся в подол.

Юния договорила слово.

Она сказала его буднично, чуть раздраженно, тем самым голосом, каким жены спрашивают через комнату, и слово это долетело до меня через всю площадь, и Корвус, стоявший рядом, перевел мне его одними губами.

— Кассиан. Ты хлеб взял?

Правщик остановился в двух шагах от нее.

Я смотрела ему в спину и видела, как под серым балахоном ходят лопатки.

Он что-то сказал. Юния переспросила и посмотрела на него внимательнее, потом еще внимательнее, и корзина у нее поехала с бедра, и она подхватила ее локтем.

Она спросила коротко. Он ответил длинно.

Я не понимала ни слова и понимала все, потому что такие разговоры одинаково выглядят на любом языке. Юния слушала, не перебивая. Один раз она обернулась и посмотрела на меня, и в этом взгляде не было ни благодарности, ни злости, а было только желание, чтобы чужая женщина в халате поскорее ушла из ее семейного разговора.

Приска стояла между ними и переводила глаза с матери на отца.

Ей было двенадцать лет. Ей было двенадцать лет две тысячи лет подряд.

— Читатель, — сказал Корвус мне на ухо. — Посмотри налево, у лавки.

Я посмотрела.

У лавки с красной посудой, в тени под навесом, из щели между плитами тянулась вверх тонкая струйка дыма.

Она была совсем маленькая, с палец толщиной, и лениво щупала воздух перед собой.

— Уже, — сказала я.

— Уже, — согласился Корвус. — История открыта, читатель. Открытая история голодна с первой минуты. Это не та Гниль, та умерла. Это будет своя, кальвийская, и через неделю она сожрет тут все.

Правщик обернулся через плечо. Он тоже увидел.

И тогда он сделал то, чего не делал две тысячи лет.

Он собрал на площади всех, кто был близко: торговцев, женщин от фонтана, стариков из тени, мальчишку Публия за шиворот. Народу набралось человек полтораста, и они стояли и слушали, и я по лицам видела, в какую минуту до них доходило.

Он говорил долго. Он не торопился и ничего не скрашивал, я поняла это по тому, как менялись лица.

Потом он замолчал и стал ждать.

Заговорили все сразу. Кричали. Один мужчина шагнул вперед и толкнул его в грудь, и Правщик не удержался, отступил на шаг, и никто его не поддержал. Женщина в синем платке заплакала. Старик в бурой накидке, тот самый, у которого я слушала один удар сердца, сел прямо на плиты и закрыл лицо руками.

Я стояла в стороне и не лезла, потому что это был не мой город и не моя вина.

Наконец Юния подняла руку, и стало тише.

Она сказала несколько слов, коротко, глядя мужу в лицо. Корвус перевел.

— Она говорит: ты нас положил, ты и держи. И говорит, что придет к нему разговаривать, когда научится с ним разговаривать, а пока пусть не ждет.

Правщик наклонил голову.

Он вернулся к нам через площадь, и площадь смотрела ему в спину, и это, наверное, была самая длинная дорога в его жизни.

— Она права, — сказал он мне.

— Права, — сказала я.

— Ты могла бы сказать что-нибудь помягче, читатель.

— Могла бы, — сказала я. — Только вы за две тысячи лет мягкого наслушались достаточно, вам его говорили те, кто вас уговорил.

Он издал звук, отдаленно похожий на смех.

Корвус тем временем раскрыл клеенчатую книжицу и листал ее назад, к первым страницам. Бумага там была не бумага, а что-то жесткое, желтое, и почерки шли справа налево, и сверху вниз, и еще как-то, чего я не поняла.

Он нашел и повернул книжицу к нам.

Самая первая строка. Одно имя, выведенное аккуратно и старательно, как пишет человек, гордый тем, что умеет писать.

— Кассиан, — прочитал Корвус. — Писец. Расписался сам.

— Тогда порядок, — сказал Правщик.

Он снял с себя перо и протянул его Корвусу.

— Уберите куда-нибудь, — сказал он. — Или сломайте, мне все равно. Лишь бы не в руке.

Корвус взял перо двумя пальцами, брезгливо, как берут дохлую мышь, и сунул его в тот же карман, где лежала книжица.

Правщик посмотрел на площадь в последний раз.

Юния увела Приску за угол, к дому, и они не обернулись, и я подумала, что это тоже правильно, потому что смотреть, как человек ложится на страницу, не надо никому.

— Читатель, — сказал он мне. — Спасибо, что не пожалела меня вслух.

И лег.

Это заняло секунду. То, что было Правщиком, коснулось бумаги и ушло в нее, и балахон осел пустым, и на странице проступила строка, круглыми тесными буквами, тем же почерком, каким две тысячи лет назад была написана первая.

Корвус прочитал вслух и перевел:

«Читатель этой истории остался при ней и держит ее изнутри».

Книга закрылась сама.

По обрезу пробежала золотая нить, и медные углы потеплели, и я почувствовала это ладонью, когда поднимала том с пола.

Струйка дыма у лавки истончилась и втянулась обратно в щель между плитами.

А в Кальвии, впервые за две тысячи лет, тени на площади сдвинулись. Совсем немного, на палец. Полдень наконец кончился, и начался день.

Мы вернулись, и Корвус запер решетку.

Мама ждала нас у прохода, сидя на нижней полке стеллажа, и рядом с ней сидел Прохор со своей доской, а старик с провалившимся ртом наконец проснулся и с интересом разглядывал потолок, которого не было.

— Ну? — сказала мама.

— Он лег, — сказала я.

Мама кивнула и больше ничего не спросила, и я была ей за это очень благодарна.

— А наша? — спросила мама.

Корвус кивнул назад, в глубину яруса. Там, на разбитой полке, где еще недавно стояли восемь корешков в инее, лежал один том, обернутый кожей без корешка и перевязанный шнуром, и шнур был затянут узлом.

— Пусть лежит, — сказал Корвус. — Трогать ее теперь нельзя, а ходить мимо можно. Я буду ходить.

Корвус проводил нас до самой стены.

Он шел медленно и один раз остановился передохнуть, придерживаясь за полку, и я в первый раз за ночь увидела, что он не высокий, а просто сутулый и очень худой.

— С этими двумя что будете делать? — спросила я.

— Приспособлю, — сказал Корвус. — Мне четыреста лет никто не помогал, я даже не знаю, куда их посадить. Прохор, кажется, плотник. Тут все рассыпалось, читатель, четыре яруса. Кому-то надо чинить полки.

— А вы?

— А я состарюсь и умру, — сказал он спокойно. — Впервые за четыреста лет у меня есть такая возможность, и я, признаться, к ней прицениваюсь. Потом придет кто-нибудь другой, тут всегда кто-нибудь приходит.

Мы дошли до стены из корешков, и она уже разошлась, и в проходе стоял гипсовый бюст с отбитым ухом, и оттуда тянуло холодом моего подвала.

— Я могу для вас что-нибудь сделать? — спросила я.

Корвус подумал.

— Можешь, — сказал он. — Помни, как меня зовут. Я ни в одной книге не записан, читатель. Меня нигде нет, кроме как в чужой памяти, и памяти этой на сегодняшний день ровно две штуки, и обе уходят в подвал.

— Корвус, — сказала я.

— Корвус, — согласился он. — Ну, идите.

Мама пошла первой.

В проходе стоял черный шкаф, тот самый, пустой теперь, без единой книги. На верхней полке стоял граненый стакан с чаем, недопитый до половины.

Мама остановилась перед ним.

Потом взяла стакан, посмотрела на просвет и допила в три глотка.

— Теплый, — сказала она.

— Двенадцать лет.

— Двенадцать лет, — сказала мама и поставила стакан обратно, донышком точно в свой же след на пыли. — Я его тут поставила и пошла посмотреть, что там светится. Думала, на минуту.

Мы прошли десять шагов между книжными стенами, и корешки под моей ладонью были уже не теплые, а холодные, обыкновенные, как бывает картон.

И вышли между тридцать девятым и сороковым стеллажами.

За спиной у нас негромко сомкнулась стена, и портрет основателя встал ровно.

Тележка стояла в проходе там, где я ее бросила, между Кантом и Камю. Она качнулась, тронулась и проехала полметра, доехала до стеллажа и стукнулась о него колесом, и колесо скрипнуло на третьем обороте.

Скрип, скрип, тишина.

Часы на запястье показали четыре часа тридцать две минуты, и секунды на них пошли.

В кармане халата дзинькнул телефон. Банк сообщал, что платеж просрочен на девять дней, и предлагал реструктуризацию.

Мама стояла посреди библиотеки имени Брюсова, восьмидесяти одного года на вид, в вязаной кофте, расползшейся на локтях, с пачкой мокрых чистых листов за пазухой, которые так и не выбросила, и оглядывалась.

— Тут ремонт был, — сказала она.

— В двадцатом. Крышу перекрывали.

Я отвела ее в дежурку, усадила на стул и включила чайник, и все это делала на автомате, а руки у меня были чужие: левая не чувствовала ничего, правая не разгибала мизинец.

В дежурке висело зеркало, кривое, в пластмассовой раме.

Я посмотрела в него первый раз за ночь как следует.

Оттуда на меня смотрела женщина сорока двух лет. Худая, седая на весь левый висок и наполовину справа, с глубокими складками у рта, с чужими темными кругами под глазами. Знакомые были только глаза, серые, чуть раскосые, и мамины очки на переносице.

Двенадцать лет назад нас с ней принимали за сестер, когда она приходила ко мне в школу.

Теперь ни один человек не усомнится, что она моя мать.

— Ника, — сказала мама. — Что мы им скажем?

— Кому?

— Всем, — сказала она. — Соседям. Твоему отцу, если он жив. В милиции меня двенадцать лет как закрыли, у меня ни паспорта, ничего, я по бумагам не пойми кто. И тебе на работу через два часа, а ты старше меня тогдашней.

Я налила ей чаю в кружку с отбитой ручкой.

— Скажем, что ты нашлась, — сказала я. — Дальше по обстоятельствам. Мам, я двенадцать лет расклеивала твои фотографии по столбам. Мне не привыкать объяснять людям вещи, в которые они не верят.

Мама взяла кружку обеими руками, скрюченной и здоровой, и стала греть о нее пальцы.

— У тебя кот, ты говорила, — сказала она.

— Мякиш. Рыжий, наглый, диван изодрал.

— Он меня примет?

— Он всех принимает, — сказала я. — Он у мусорных баков вырос, у него никаких принципов.

Мама засмеялась, и смех у нее был как из старой квартиры, из кухни, из-за закрытой двери, когда я делала уроки, а она разговаривала по телефону с тетей Валей.

Я вышла в коридор, чтобы она не видела моего лица.

Окно на лестничной площадке выходило на восток, и за ним над крышами, над трубами, над серой коробкой автосервиса поднималось солнце. Обыкновенное июльское солнце, тусклое спросонья, и небо было такого цвета, какого не бывает ни в одной книге, потому что его никто ни разу не сумел записать.

Я достала из-за пазухи свою книгу.

Она стала обыкновенной. Просто толстая тетрадь в новом переплете, тяжеловатая, с закладкой из моей же описи.

Я открыла ее на последней странице.

Там было пусто. Абзац про подвал и про понедельник я стерла своей рукой, и под пустотой не появилось ничего нового, и правильно, потому что дальше не написано.

В кармане халата у меня лежала шариковая ручка со стойки выдачи, синяя, с обгрызенным колпачком, из тех, что воруют читатели.

Я села на подоконник и стала писать.

Северьян, наборщик, восьмой. Аглая Тимофеевна из-под Ржева, пятая. Корвус, библиотекарь, четыреста лет, нигде не записан. Кассиан, писец из Кальвии. Тимош, солеваров сын, десять лет, отдал мне отцовское перо и просил дописать им конец. Прохор с доской. Старик, у которого я так и не спросила имени. Пес во дворе. Человек с моста, который слез.

Я писала их всех подряд, крупно, потому что вблизи вижу теперь плохо, и заняло это полторы страницы, и не стоило мне ровным счетом ничего.

Вот чего я не знала двадцать восемь лет и узнала за одну ночь: слова бывают бесплатными, и это не мелочь, а огромное, ни с чем не сравнимое богатство, которым мы тут все пользуемся, не считая.

За стеной, в дежурке, звякнула ложка о кружку.

Я закрыла книгу, сунула ручку обратно в карман и пошла к маме, потому что в шесть заканчивалась смена, в восемь приходила Зинаида Павловна, а до автобуса надо было еще успеть купить хлеба.