# Кастрюля борща

Марина Северова

Десять лет Валентина и Нина не здоровались, встречаясь на одной лестничной площадке, — пока беда не решила за них то, на что не хватало ни гордости, ни времени.

## Глава 1. Двенадцатая и тринадцатая

Валентина стояла в прихожей с мусорным ведром в руке и смотрела в глазок.

На площадке Нина возилась с замком тринадцатой квартиры. Замок у нее заедал третий год, об этом знал весь подъезд, потому что Нина всякий раз, закрыв дверь, дергала ручку и говорила вслух: «Ну вот и слава богу». Сегодня она сказала это же самое, поправила шапку и пошла вниз, и было слышно, как она держится за перила и как на площадке между третьим и вторым останавливается перевести дух.

Валентина досчитала до тридцати, потом еще до тридцати, и только тогда вышла.

Вот так они и жили. Двенадцатая и тринадцатая, дверь в дверь, одна лестничная клетка на двоих, общий коврик у мусоропровода, общий подоконник, на котором Тамара из шестой держала свою вечную герань в трехлитровой банке.

Февраль стоял мокрый и черный. Снег сошел до асфальта, потом опять лег, потом опять сошел, и у подъезда была наледь, которую никто не посыпал, потому что дворника в этом году сократили и вместо него приезжала машина, а машина заезжала во двор через раз.

Внучка Соня жила у них третью неделю. Женька с невесткой уехали в Турцию по горящей, а Соню оставили на бабушку, и Валентина, у которой в квартире девять лет не было ребенка, за эти три недели вспомнила все сразу: и косички, и «а можно я не буду суп», и что портфель надо собирать с вечера, иначе утром выяснится, что нет физкультурной формы.

В тот вечер Соня сидела на кухне и рисовала, а Валентина чистила картошку.

— Ба.

— М.

— А кто в тринадцатой живет?

— Соседка.

— А как ее зовут?

— Нина Андреевна.

Соня подумала.

— А почему ты с ней не здороваешься?

Валентина срезала кожуру одной длинной лентой, как умела делать с детства, и лента не порвалась до самого конца.

— Здороваюсь.

— Не здороваешься. Мы сегодня из школы шли, она навстречу, и ты в сторону посмотрела. Прямо специально.

— Соня, ешь давай.

— Я рисую.

— Тогда рисуй.

Соня порисовала минуты полторы.

— А тетя Тамара говорит, что вы раньше дружили.

Валентина положила нож.

Из комнаты работал телевизор, Гена смотрел хоккей, и оттуда доносилось то ровное бормотание, то короткий подъем голоса, когда что-то происходило.

— Дружили, — сказала Валентина.

— А потом?

— А потом перестали.

— А почему?

— Потому что взрослые иногда перестают.

Соня посмотрела на нее внимательно, как смотрят дети, когда точно знают, что им сказали неправду, но не понимают, ругаться или пожалеть.

— Это глупо, — сказала она.

— Это глупо, — согласилась Валентина. — Иди руки мой.

На верхней полке в кухонном шкафу, за банками, стояла кастрюля. Эмалированная, на пять литров, белая с синими васильками, со сколом на ободке у самой ручки. Кастрюля была нинина. Нина принесла в ней борщ в девяносто восьмом, когда Женьку увезли с аппендицитом и Валентина трое суток жила в больнице, а Гена дома не ел вообще ничего, кроме хлеба с килькой.

Кастрюлю Валентина не вернула. Первые годы просто забывала, потом стало неловко возвращать через столько лет, а потом стало не через кого. Выбросить руки не поднимались. Пользоваться она ей тоже не могла: доставала раза три, ставила на плиту, смотрела на васильки и убирала обратно.

Так и стояла на верхней полке, за банками, десять лет.

Про то, из-за чего все началось, Валентина при желании могла бы рассказать в трех предложениях, и рассказ этот с годами не менялся ни на слово.

В апреле умерла мама. Умирала долго, полгода, и все эти полгода Нина была рядом, возила в поликлинику, сидела ночами, один раз даже поругалась в регистратуре так, что талон дали без очереди. А на похороны не пришла.

Валентина стояла тогда у гроба в ритуальном зале, где пахло хвоей и мокрым бетоном, и оглядывалась. Народу было немного: сослуживцы мамы, две ее подруги из старых, соседи, родня из Липецка. Валентина оглядывалась и искала одно лицо, потому что была абсолютно уверена, что Нина придет, и не просто придет, а придет первой и будет распоряжаться, куда ставить венки, потому что Нина всегда знала, куда ставить венки.

Нины не было ни в зале, ни на кладбище, ни на поминках.

Телефон у нее был выключен три дня. Валентина звонила восемь раз в первый день, три во второй и один раз на третий.

А на четвертый они столкнулись на площадке.

Валентина потом всю жизнь помнила эту секунду в подробностях: Нина в куртке, с сумкой, лицо серое, губы шевельнулись, и в них уже собралось слово. И Валентина повернула голову и прошла мимо, к своей двери, и попала ключом в скважину не с первого раза, а с третьего, потому что руки тряслись.

Она тогда думала, что это будет неделя. Ну две. Ну месяц.

Прошло десять лет.

За эти десять лет обе вышли на пенсию, у обеих родились внуки, у Нины умер брат, у Валентины Гену дважды клали в больницу с давлением, дом поставили на капремонт и поменяли трубы, в подъезде появился домофон, потом сломался, потом появился новый. Дважды в год, на общем собрании жильцов, они сидели в разных концах и голосовали одинаково.

Тамара из шестой три раза пыталась их помирить. В первый раз позвала обеих на свой юбилей и посадила рядом, и обе весь вечер разговаривали через нее, как через переводчика, а потом Валентина ушла раньше. Во второй раз просто сказала в лоб: «Валь, ну сколько можно, вам обеим по пятьдесят с гаком». В третий раз ничего не говорила, а поставила на подоконник у мусоропровода вторую банку с геранью, чтобы у каждой была своя, и это было единственное, что подействовало: обе стали эту герань поливать, каждая свою, и ни разу не встретились при этом.

Гена в эту тему не лез вообще. Один раз только, лет пять назад, сказал из-под газеты:

— Валь, а Нинка-то, между прочим, тогда за твоей матерью полгода ходила.

— Не начинай.

— Я и не начинаю, — сказал Гена и перевернул страницу.

Больше он ничего никогда не говорил.

Ночь на шестнадцатое февраля.

Валентина проснулась оттого, что кровать была пустая. Она посмотрела на телефон: без десяти три. Из кухни шел свет.

Гена сидел за столом, в майке, ссутулившись, и держал в руке стакан с содой. На столе лежала открытая пачка соды и рассыпанная белая дорожка.

— Ты чего?

— Изжога, — сказал он. — Со вчера. Пельмени эти твои.

— Пельмени я делала в субботу.

— Значит, не пельмени.

Он выпил соду, поморщился и поставил стакан. Валентина смотрела на него и понимала, что что-то не то, но не могла понять, что именно, потому что снаружи все было как обычно: сидит человек, пьет соду.

Потом он сказал:

— Валь, тут вот давит.

И показал не на живот, а выше. Ребром ладони, поперек, под самое горло.

— Давно давит?

— Да со вчера.

— Гена.

— Ну со вчера с обеда. Я думал, продуло.

Валентина уже шла к тумбочке за тонометром. Пока накачивала манжету, он говорил ей, что не надо, что сейчас пройдет, что он на прошлой неделе точно так же, и все прошло. Тонометр показал сто на шестьдесят, а у Гены всю жизнь было сто шестьдесят на сто.

И вот тут ей стало страшно по-настоящему.

— Я скорую вызываю.

— Валь, не выдумывай.

— Гена, помолчи.

Она набрала сто три, и женский голос на том конце был спокойный, слишком спокойный, и задавал вопросы по порядку, а Валентина отвечала и злилась, что вопросов так много. Возраст. Шестьдесят девять. Давление меряли. Мерили, сто на шестьдесят. Сознание есть. Есть. Боль отдает куда-нибудь. Гена, отдает куда-нибудь? В руку. В левую руку отдает и вот сюда, под лопатку.

— Аспирин в доме есть? Дайте разжевать полтаблетки, если аллергии нет. И откройте дверь заранее, чтобы бригаде не звонить. Ждите, ориентировочно сорок минут.

— Сорок?

— Женщина, у меня на район четыре бригады.

Она положила трубку и пошла собирать документы, и вот тут выяснилось, что паспорт Гены лежит не там, где всегда, потому что осенью его брали в собес, и Валентина выдвинула три ящика, вывалила все на пол, стоя на коленях в ночной рубашке, и нашла его в конверте с квитанциями.

Соня проснулась и вышла в коридор.

— Ба, что случилось?

— Ничего. Дедушке нехорошо. Иди в комнату и закрой дверь.

Соня не пошла. Она встала у стены и стояла там, маленькая, в пижаме с зайцами, и Валентина, пробегая мимо в третий раз, поняла, что через сорок минут приедет скорая, деда увезут, а девятилетнего ребенка она в четыре утра оставить одного в квартире не может.

Скорая приехала через пятьдесят пять минут.

Дальше все пошло быстро и одновременно очень медленно. Фельдшер, молодая, с холодными руками, снимала кардиограмму прямо на кухне, потому что в комнате не было розетки рядом с диваном. Потом она посмотрела на ленту, потом на своего напарника, и они переглянулись так, что Валентина отвернулась к окну.

— Собирайте вещи. Тапочки, зарядку, документы. Мы его повезем в областную, в сосудистый центр.

— А что у него?

— В больнице скажут.

— Девушка.

— Инфаркт у него, — сказала фельдшер. — Не пугайтесь сильно, довезем нормально. Носилки поднимать надо, у вас там поворот узкий. Мужчины в подъезде есть?

Валентина вышла на площадку в накинутом халате, босиком в тапках, и хотела уже бежать вниз, к Сереге из десятой, и тут дверь тринадцатой открылась.

Нина стояла на пороге. Одетая. В пальто поверх халата, с сумкой на локте.

— Я слышала, — сказала она. — Скорая?

— Гена.

— Сердце?

— Сердце.

Нина кивнула, будто ей подтвердили расписание автобуса, и пошла вниз, придерживаясь за перила, и через минуту снизу уже поднимались Серега из десятой в трениках и его сын, и Нина за ними, и никто ничего не спрашивал.

Носилки на повороте между третьим и вторым не проходили. Гену наклоняли, он говорил «ой, ребят», фельдшер говорила «не разговаривайте», Соня стояла в дверях двенадцатой квартиры и смотрела.

— Ребенок чей? — спросила Нина.

— Женькина.

— Понятно. — Нина повернулась к Соне. — Тебя как зовут?

— Соня.

— Соня, я Нина Андреевна, я вот тут живу, напротив. Пойдем ко мне. У меня кот, ты кота не боишься?

Соня посмотрела на бабушку.

Валентина стояла посреди площадки с пакетом, в котором были тапочки, зарядка, паспорт и полис, и никак не могла сообразить, что надо ответить.

— Валя, — сказала Нина. — Тебе ехать надо.

— Да.

— Ключ от твоей я знаю где. Утром ее покормлю и в школу отведу, если школа будет.

Валентина открыла рот, но тут снизу крикнули, что грузят, и она побежала вниз.

В приемном покое областной пахло мокрыми полами и хлоркой. Охранник на входе велел надеть бахилы, автомат бахилы не выдавал, и женщина в окошке молча протянула пару из-под стойки. Гену увезли сразу, куда-то за двойные двери с надписью «Посторонним вход воспрещен», и медсестра в окне сказала: сидите, будут новости, позовем.

Валентина села на стул, привинченный к полу.

Через час она поняла, что сидит в халате, из-под которого торчит ночная рубашка, и что на ногах у нее домашние тапки, и что на улице февраль, а она этого до сих пор не заметила.

В половине шестого утра в приемный покой вошла Нина.

В том же пальто поверх халата, только теперь в сапогах, с двумя пакетами. Она подошла, села на соседний стул, поставила пакеты на пол и сказала:

— Соня спит. У меня на диване. Кот с ней лег.

— Нин.

— Погоди. — Нина полезла в пакет. — Вот. Обувь твоя, из прихожей взяла, зимние. Носки. Куртка. Переодевайся прямо тут, никого нет.

— Ты в квартиру заходила?

— Ключ у меня, — сказала Нина. — С девяносто седьмого года у меня твой ключ. Ты мне его тогда дала, когда вы в Кисловодск ездили, цветы поливать. Я его так и не отдала.

Валентина взяла ботинки и держала их на коленях.

— И десять лет держала.

— И десять лет держала. — Нина достала из второго пакета термос и стакан. — Пей. Сладкий, я тебе с сахаром сделала, тебе сейчас надо.

Они сидели рядом на привинченных стульях, и мимо провезли каталку, и кто-то в коридоре громко объяснял по телефону, как проехать к четвертому корпусу.

В восемь вышел врач в зеленом, молодой, усталый, с бумажкой в руке. Сказал: инфаркт, поставили стент, состояние стабильное, лежит в реанимации, пускать нельзя, звонить с десяти, что привезти, скажут завтра. Сказал еще, что привезли поздно, что боль была со вчерашнего дня и это плохо, но обошлось, и что вообще ему повезло.

Валентина слушала и кивала, а когда врач ушел, вдруг села обратно на стул, хотя уже встала.

Нина не стала ни обнимать ее, ни говорить, что все будет хорошо. Она просто сидела рядом и держала руку у Валентины на спине, между лопаток, ровно и тяжело, как держат, чтобы человек не завалился вперед.

На улицу они вышли в начале десятого.

Было светло, серо и мокро, автобусы уже ходили, у остановки стояла лужа во всю ширину тротуара. Нина посмотрела расписание и сказала, что двадцать шестой идет через семь минут и им как раз.

Потом она сказала, глядя не на Валентину, а на дорогу:

— Валь. Насчет ключа. Он у меня в кухне висит, на гвоздике, за дверцей. Десять лет висит.

Валентина молчала.

— Ты его заберешь или пусть висит?

Подошел двадцать шестой, обдал их из лужи, открыл двери и стал ждать.

## Глава 2. Через месяц

Геннадий Петрович пошёл на поправку к марту, и весной, когда сошёл снег, Валентина и Нина снова, как в молодости, забегали друг к другу без стука — то за солью, то просто поболтать, то посидеть вечером с чаем на общей лавочке у подъезда, которую жильцы дома красили сообща каждую весну. Соседи, помнившие десять лет их молчания, теперь удивлялись такой перемене, но обе женщины на расспросы отвечали одинаково коротко: «Помирились», — и не вдавались в подробности, потому что некоторые вещи объяснять чужим людям не хотелось, слишком личное.

Осенью того же года у Нины случилась своя беда. Сестра, та самая, из-за которой Нина когда-то не попала на похороны, снова слегла — на этот раз не с инфарктом, а с чем-то похуже, и врачи в области сказали прямо: без операции в городской клинике не обойтись, а очередь на бесплатную квоту растягивалась на полгода, которых у сестры попросту не было. Нина, продав всё, что можно было продать, всё равно не набирала нужной суммы и слегла сама — не физически, а как-то внутренне, замкнулась, перестала выходить даже на лавочку, отвечала на звонки в дверь через щёлочку и односложно.

Валентина заметила неладное первой — соседка перестала приходить за солью, а окна тринадцатой квартиры вечерами горели допоздна, будто хозяйка не спит. Она постучалась сама, без предупреждения, так же, как когда-то, десять лет назад, Нина постучалась к ней в ночь с Геннадием Петровичем.

Дверь открыли не сразу. Нина, увидев Валентину на пороге, попыталась было сказать, что всё в порядке, устала просто, ничего особенного, но голос сорвался на середине фразы, и она разрыдалась прямо в дверях, впервые за долгие месяцы позволив себе не держать лицо.

Валентина зашла, поставила чайник без разрешения, хозяйничала на чужой кухне так, будто была здесь каждый день, и выслушала всю историю — про сестру, про операцию, про сумму, которой не хватало, про то, что Нина уже дважды ходила к знакомым занимать и оба раза получила вежливый отказ, потому что времена сейчас тяжёлые у всех.

— Ты почему молчала, — сказала Валентина, и это был не вопрос, а упрёк.

— А ты бы рассказала? — спросила Нина в ответ, вытирая лицо ладонью. — Ты вон тоже молчала десять лет, пока муж не слёг.

Крыть было нечем, и Валентина только покачала головой, признавая правоту подруги.

Дома у Валентины с Геннадием Петровичем больших денег не водилось — пенсия у обоих скромная, — но Валентина, не советуясь ни с кем, включая мужа, сняла с книжки то, что откладывала долгие годы на памятник на кладбище себе и мужу, чтобы дети потом не хлопотали, — сумма немаленькая, копившаяся с советских ещё времён, — и на следующий день положила Нине на стол конверт, туго перетянутый резинкой.

— Это не всё, но половина точно наберётся, — сказала она. — Остальное соберём. По соседям пройдём, у меня зять в кооперативе строительном работает, там касса взаимопомощи есть, я узнавала уже с утра.

Нина отказывалась долго, говорила, что это на памятник, что грех такие деньги на живых тратить в ущерб мёртвым, но Валентина только отмахнулась:

— Живым нужнее. Успеем ещё на памятник, мы с Геной оба не спешим пока, тьфу-тьфу.

Собирали всем домом — Валентина обошла все двенадцать квартир в подъезде, кто-то дал денег, кто-то так, добрым словом и соседской солидарностью, зять действительно устроил беспроцентную ссуду из кассы взаимопомощи, и через две недели сумма набралась вся, до копейки. Операцию сестре сделали в срок, прошла удачно, и Нина, вернувшись из больницы уже с хорошими новостями, застала у себя на кухне Валентину — та, пока подруга моталась по врачам, тихо перемыла всю посуду и сварила борщ, точно такой же, каким когда-то делилась через лестничную площадку в первые годы их дружбы.

— Ты специально, что ли, — спросила Нина, увидев кастрюлю на плите.

— Ничего не специально, — сказала Валентина, хотя вид у неё был лукавый. — Просто вспомнила, как ты мне в девяносто восьмом принесла, когда у меня Женька в больнице лежал с аппендицитом. С тех пор всё думаю, что этот борщ никак не кончится — то ты мне сваришь, то я тебе, а концов и не видно, и хорошо, что не видно.

С того дня они завели новую традицию — раз в год, в феврале, в годовщину той самой ночи с Геннадием Петровичем, варили борщ по очереди и садились на кухне вдвоём, вспоминая всё сразу: и пятнадцать лет дружбы, и десять лет молчания, и то, как легко оказалось потерять человека и как тяжело, но всё-таки возможно, его вернуть. Дети обеих, узнав историю целиком уже спустя годы, только качали головами и говорили, что бабушки у них упрямее сорока баранов, но именно поэтому дружат теперь крепче всех знакомых пар в доме.

Геннадий Петрович, кстати, прожил после того случая ещё почти пятнадцать лет, до восьмидесяти четырёх, и всегда, встречая Нину на лестнице, шутил одно и то же: «А, спасительница моя», — на что Нина неизменно отвечала: «Не я спасла, а кастрюля борща», — и оба смеялись так, будто шутке этой было не пятнадцать лет, а один день.

Сын Валентины, Женька, тот самый, что в девяносто восьмом лежал с аппендицитом, узнал всю историю целиком только на похоронах отца, когда мать, стоя у гроба, вдруг сама, без чужих расспросов, рассказала соседям, собравшимся проводить Геннадия Петровича, про ту давнюю ночь и про десять лет молчания, которые чуть не украли у неё лучшую подругу навсегда. Женька тогда обнял обеих женщин разом — мать и Нину — и сказал только одно: «Хорошо, что вы вовремя одумались», — и в этой простой фразе было больше смысла, чем в любых утешениях, которые говорят на похоронах обычно.

После смерти мужа Валентина всерьёз испугалась остаться одна в опустевшей квартире, и тогда именно Нина, не дожидаясь просьб, стала заходить не раз в год по годовщине, а через день, иногда просто посидеть у телевизора, иногда с тем же неизменным борщом, который к тому времени превратился у обеих в своего рода язык — язык, на котором подруги умели говорить друг другу то, что не выговаривалось словами напрямую: что не бросят, что помнят, что дружба, однажды рискнувшая пережить десять лет обиды, способна пережить и вдовство, и старость, и всё остальное, что подкидывает жизнь без предупреждения.

Внуки обеих, наблюдая эту дружбу уже с детства, выросли с твёрдым убеждением, что бабушка Валя и бабушка Нина — почти одна семья, хотя официально не связаны никаким родством, кроме общей лестничной площадки и одной войны длиной в десять лет, которую обе, к счастью, однажды решили закончить миром, а не молчанием.