# Карандаш на нитке

Ольга Вересаева

Старики продают дом в Кинешме и уезжают к сыну в Иваново — всё правильно, всё разумно. Покупательница почему-то не ходит по комнатам, а стоит в дверях кухни, у косяка с карандашными чёрточками детского роста. Одна из отметок сделана не рукой хозяйки.

## Карандаш на нитке

Дом в Юрьевецком переулке продавали второй месяц.

Аркадий Семёнович выносил из сарая всё лишнее: рубанки, банки с болтами, детский велосипед «Школьник» без седла. Зоя Тимофеевна мыла окна, хотя риелторша Марина говорила, что можно не мыть, что берут всё равно землю, а дом или снесут, или обошьют сайдингом.

— Пусть чисто будет, — говорила Зоя и шла мыть.

Она мыла так, словно не окна отмывала, а прощалась. Каждой створкой, каждым шпингалетом, каждой трещиной в подоконнике, куда Митя в шесть лет запихнул горошину, и она, горошина эта, проросла на следующий год, и Аркадий Семёнович не вырвал, а подвязал к штапику бечёвкой, и вырос стебель, и были три горошины, мелкие, но настоящие. Аркадий потом говорил: «Вот видишь, и подоконник плодит». Зоя смеялась. Это было смешно. Это было давно.

---

Дом был не ахти: пятистенок пятьдесят второго года, обшитый вагонкой, печь, вода в колонке через два двора. Зато Кинешма, зато до Волги пятнадцать минут пешком, зато четыре вишни и куст жасмина под окном.

А ещё — черёмуха. Аркадий Семёнович посадил её в шестьдесят восьмом, когда Митя родился. Посадил не там, где Зоя говорила, а ближе к забору, и Зоя ругалась, что затеняет, и черёмуха действительно затеняла, но пахла в июне так, что Зоя каждый год забывала, что ругалась, и стояла вечером на крыльце, и дышала, и говорила: «Ладно, пускай стоит».

Аркадий Семёнович каждый раз кивал, словно принимал решение.

---

Уезжали к сыну, в Иваново. Митя настоял: отцу семьдесят шесть, зимой дрова, крыльцо в наледи, до автобуса восемьсот метров. Всё правильно, всё разумно. Зоя два месяца соглашалась вслух, а по ночам считала, сколько раз она в этом доме вставала к печке.

Тридцать тысяч раз, примерно. Если по два-три раза за ночь, зимой, тридцать зим. Она считала и понимала, что цифра невозможная, что так не бывает, но всё равно считала, потому что не спалось.

Митя звонил через день. Голос в телефоне был деловой и добрый одновременно — так умеют дети, когда уже решили за родителей, но хотят, чтобы родители думали, что решили сами.

— Мам, там поликлиника в пяти минутах. И магазин. И лифт.

— У нас тут тоже всё есть, — говорила Зоя.

— Мам, — говорил Митя.

И Зоя замолкала, потому что «мам» в таком тоне означало: всё, решено, не спорь, я люблю тебя, поэтому решено.

Оля, дочь, звонила реже. Она жила в Твери, и отношения у неё с матерью были — как сказать — вежливые. Оля приезжала на два дня в августе, привозила гостинцы, фотографировала вишни для Инстаграма и уезжала. Зоя не обижалась. Вернее, обижалась, но так тихо, что сама не замечала, пока не начинала мыть уже чистую посуду.

---

До этого приезжали двое. Первый, из Иванова, ходил с рулеткой, обещал позвонить в понедельник и не позвонил. Второй, молодой, с бородой, сказал, что дом «под снос нормально», и Зоя после его ухода два часа перемывала уже чистые чашки.

Аркадий Семёнович тогда сказал:

— Зоя, ну что ты.

— Чашки грязные, — сказала Зоя.

Чашки были чистые. Но «под снос нормально» — это слово, которое въедалось в посуду, в стены, в половицы. Зоя мыла, и мыла, и мыла.

Был ещё третий, конечно. Но о третьем Зоя не любила вспоминать. Тот пришёл пешком, без риелтора, осенью. Был в резиновых сапогах, хотя суши. Постоял у калитки, постоял у крыльца, зашёл. Долго смотрел на печь. Спросил:

— Топится?

— Топится, — сказал Аркадий Семёнович.

— Мать топила бы, — сказал мужчина, и отвернулся, и ушёл, и Зоя почему-то запомнила его спину — узкую, сутулую — и больше его не видела.

---

Покупатели приехали в субботу, в июле, в самую жару. Марина позвонила заранее: «Зоя Тимофеевна, будьте дома, семья, серьёзные».

Серьёзные — это значило: не будут торговаться ниже базы. Марина объясняла Зое рынок, и Зоя кивала, и ничего не понимала, потому что рынок — это там, где картошка, а тут дом, в котором она прожила тридцать четыре года.

Их было трое. Мужчина в мокрой поло сразу пошёл стучать по брёвнам и полез в подпол. Девочка лет восьми села на скамейку и уткнулась в телефон. И женщина, за сорок, в льняном, с короткой стрижкой, — эта по дому не ходила. Встала в дверях кухни и стояла.

Зоя предложила чай. Женщина отказалась. Девочка подняла глаза от телефона, посмотрела на Зою и снова уткнулась. Мужчина из подпола крикнул:

— Тут лаги,_normal, нормальные, двадцатка.

Марина закивала. Зоя стояла посреди своей кухни и не знала, куда деть руки. Руки хотели печку топить, хотя июль. Руки хотели тесто месить. Руки тридцать четыре года знали, что делать на этой кухне, и вдруг — не знали.

— Тут проём, — бодро сказала Марина. — Можно расширить, сделать студию, косяк вообще убрать...

— Не надо, — сказала женщина.

Зоя посмотрела на неё. Женщина смотрела на косяк.

На косяке слева снизу вверх шли карандашные чёрточки. Простым, химическим, красным. «Оля 1979». «Митя 1983, 5 лет». Зарубка ножом — это Митя сам, тайком, чтобы выше сестры. Зоя ругалась, потом смеялась, потом замазывала, потом не замазывала. Верхние, у самой лутки, читались уже плохо.

Но Зоя помнила все. Все двадцать семь чёрточек, все двенадцать дат. Оля — 1979, 1980, 1981, потом перерыв (Оля болела, лежали в больнице, Зоя возила молоко в бидоне, автобусом, через Кинешму). Потом сразу 1983 — и рядом Митя, новорожденный, Зоя держала его, и Аркадий Семёнович чертил, и рука дрожала, потому что держал сына впервые на этом свете. «Митя 1983, 0». Потом зачеркнул ноль и написал «5 лет», потому что Митя в пять лет сам встал к стенке и потребовал, чтобы было как у Оли.

Потом — соседские. Костины ребята, Шурка, Лёшка. Потом Олины подружки — Ира, Катя, ещё одна Катя, Зоя путала. Потом Митины — Денис, который потом утонул на Волге в девяносто шестом, и Зоя стирала его чёрточку, и не стёрла, потому что не поднималась рука.

Карандаш висел рядом, на нитке, на гвоздике. Огрызок, синий с одного конца.

— Красиво, — сказала женщина.

— Дети выросли, — Зоя пожала плечами. — Мы им сколько раз: сотрём, обои поклеим. Не дали.

Оля говорила: «Мам, это же память». Митя говорил: «Мам, пусть будет, кому надо — сотрут». Оля — «память», Митя — «пусть будет». Зоя слушала обоих и ничего не трогала.

---

Муж вылез из подпола, отряхнул колени и стал торговаться. Торговался долго и не по-злому: называл цифры, качал головой, говорил про фундамент и про то, что венцы менять. Аркадий Семёнович соглашался почти на всё, потому что было душно и он держался за косяк веранды.

Зоя смотрела, как муж торгуется, и думала: ему тридцать семь, может, сорок. Он ещё не знает, что дома не покупают — дома принимают. Что дом — это не фундамент и не венцы, а то, как пахнет в шесть утра, когда печка протоплена, и как скрипит третья ступенька, и как в апреле с крыши капает на жестяной отлив, и ты лежишь и считаешь: кап, кап, кап — и засыпаешь. Он этого не знает, и Зоя не могла ему объяснить, и не должна была, и не стала бы.

Сошлись. Ударили по рукам. Марина щёлкала в телефоне.

Аркадий Семёнович подписывал бумаги на веранде. Рука у него тряслась — от жары, от возраста, от того, что подписывал он не бумагу, а конец. Зоя знала, что он не заплачет. Аркадий Семёнович не плакал никогда — даже когда хоронили мать, даже когда Дениса хоронили, даже когда Митя женился и уехал. Он держался. Держался за косяки, за руль, за ремень, за Зою.

---

Женщина всё это время стояла у проёма и один раз, когда думала, что никто не смотрит, провела пальцем по нижней чёрточке — той, что ниже всех. «Вера, 1985».

Эту отметку Зоя помнила смутно. Была девочка из дома напротив, тихая, с косичкой, приходила есть. Мать её работала в две смены на фабрике, потом уехала на заработки и не вернулась, и девочку забрала тётка не то в Родники, не то в Юрьевец. Зоя кормила её года два. Мерила заодно со своими, чтобы не было обидно.

Как её звали — Валя? Или Вера. Господи, сколько их через эту кухню прошло: Олины подружки, Митины друзья, соседские, чьи-то племянники из Заволжска. Мерились все, кто попадался под руку, — это было вроде игры, вроде обычая: встань, пятки к плинтусу, не тянись, макушку не задирай.

Вера. Тихая, с косичкой. Ела медленно, держала ложку правильно, не как Митя — кулаком. Один раз Зоя дала ей Митин свитер, потому что у Веры была куртка на тонкой подкладке, а ноябрь. Вера свитер не вернула. Зоя не просила. Потом Вера уехала, и Зоя забыла, и вспомнила, только когда женщина в льняном провела пальцем по чёрточке.

Зоя смотрела на женщину и вдруг подумала: а вдруг это она? Вера? Нет, не может быть. Вере было бы сейчас тридцать восемь. Эта — за сорок. И глаза другие. Хотя какие глаза были у Веры — Зоя не помнила. Помнила только косичку и свитер. Митин свитер, серый, с оленями.

Женщина поймала Зоин взгляд и убрала руку от косяка.

— Извините, — сказала она.

— Что вы, — сказала Зоя.

---

Вещи вывозили в среду. Митя пригнал «Ниву» с прицепом, грузили с восьми утра. К одиннадцати дом сделался огромным и гулким, как чужой. Аркадий Семёнович сел в машину первым и в окно не смотрел, сказал, что от солнца слезится.

Митя носил коробки и молчал. Он был деловой и быстрый, Митя. В нём не было Олиной сентиментальности, но было другое — упрямая деловитость, за которую Зоя на него не злилась, потому что понимала: так он любит. Коробки — это любовь. Прицеп — это забота. «Нива» — это «мам, я здесь, я всё решу».

Оля не приехала. Позвонила утром:

— Мам, я бы приехала, но у нас тут на работе...

— Не надо, — сказала Зоя. — Мы справимся.

— Мам, — сказала Оля. Тем же тоном, что и Митя. «Мам» — и всё решено.

Зоя положила трубку и постояла у печки. Печь была холодная. Июль. Но Зоя приложила ладонь к изразцам, и изразцы были прохладные, шершавые, знакомые, и Зоя стояла так минуту, может, две, пока Митя не крикнул из сарая:

— Мам, эти банки с вареньем брать?

— Бери, — сказала Зоя. — Это малиновое. Дедушке твоему нельзя, а ты ешь.

Митя не знал, что Зоя каждый год закатывала малиновое, хотя Аркадий Семёнович не мог его есть из-за диабета, а Оля не любила косточки, а Митя приезжал раз в год. Зоя закатывала, потому что так делала мать, а мать — потому что так делала бабка. Малиновое варенье было не вареньем, а доказательством, что всё в порядке. Пока стоят банки с малиновым — всё в порядке.

---

Зоя обошла всё в последний раз. Проверила задвижку у печи. Постояла в спальне, где обои отходили у угла и где Аркадий Семёнович каждый вечер клал протез под кровать — левую ногу, автомобильная авария, семьдесят третий год. Протез старый, неудобный, но Аркадий Семёнович не менял, потому что привык, а привыкание для него было важнее удобства.

Постояла на веранде. Веранда — это где они ужинали летом. Где Митя делал уроки, пока не стемнеет. Где Оля красила ногти, и Зоя делала вид, что не видит. Где Аркадий Семёнович чинил будильник, и часы, и чей-то пылесос, и радиоприёмник, и никогда не брал денег, и Зоя ругалась, и он кивал, и снова не брал.

Сняла с гвоздика карандаш — привычно, машинально, как снимала тридцать лет, — и сунула в карман плаща.

Вышла во двор. Четыре вишни. Черёмуха. Жасмин. Куст смородины, который Аркадий Семёнович называл «мой генерал», потому что стоял прямо. Зоя погладила черёмуху по стволу. Кора была тёплая.

— Прости, — сказала Зоя. Черёмухе или дому — непонятно.

---

Новая хозяйка стояла во дворе с ключами, ждала. Рядом — муж и девочка. Девочка уже не смотрела в телефон, а ходила по двору и трогала вишни.

Зоя дошла до калитки, остановилась. Вернулась.

— Возьмите, — сказала она. — Он тут висел. Пусть висит.

Женщина взяла огрызок карандаша на нитке. Подержала на ладони, будто он тяжёлый.

— Спасибо, Зоя Тимофеевна.

Марина за все три встречи ни разу не назвала её по имени-отчеству. Хозяйка да хозяйка.

Зоя посмотрела на женщину. Хотела спросить. Не спросила. Спросила бы — и что? Если Вера — то что? Если не Вера — то что? Дети вырастают. Дома продаются. Карандаши висят.

— Девочка ваша, — сказала Зоя. — Ей мериться надо. В сентябре — обязательно.

Женщина кивнула.

— Я знаю, — сказала она.

И Зоя поняла — знает. Не про сентябрь, а вообще. Знает.

---

В машине Митя спросил, чего это она бегала.

— Карандаш забыла.

— Какой карандаш?

— На кухне висел. На нитке.

Митя не стал спрашивать, зачем. Он помнил. Он же сам ножом зарубку делал, тайком, чтобы выше Оли. У него до сих пор шрам на указательном — нож соскользнул. Зоя ругалась. Аркадий Семёнович бинтовал. Оля смеялась.

Митя завёл машину. Аркадий Семёнович сидел сзади, прямо, держась за ручку над дверью. Не оборачивался.

Выехали в переулок, и Зоя обернулась. В окне кухни, за стеклом, которое она мыла в субботу, женщина ставила свою девочку спиной к косяку — босиком, пятки к плинтусу, — и придерживала ей макушку ладонью.

Девочка ёрзала и смеялась.

Зоя отвернулась. Достала из кармана плаща огрызок карандаша — синий с одного конца, красный с другого — и покрутила в пальцах. Решила, что привезёт его Митиной дочке, внучке своей, Кате, которой четыре года и которая растёт так быстро, что Зоя не успевает запоминать.

В Иваново у сына в квартире на седьмом этаже косяков нет. Там дверные коробки пластиковые, ровные, гладкие. Но Зоя знала: найдёт косяк. Прибьёт гвоздик. Привяжет нитку. Повесит карандаш.

Потому что так — надо.

Потому что пока есть карандаш на нитке и чёрточка на косяке — дом стоит.

---

Аркадий Семёнович сзади сказал:

— Зоя, закрой окно. Дует.

Зоя закрыла. «Нива» выехала на трассу. Солнце было в спину. Впереди — Иваново, лифт, поликлиника, магазин. Нормальная жизнь. Разумная жизнь.

Зоя положила карандаш в карман и больше не оборачивалась.