# Измена, которую я простила. Дважды (фрагмент)

Марина Северова

Первый раз Наташа простила ради дочери. Второй раз ради ипотеки, которую они тянули вдвоем восемь лет. Она умеет объяснять себе что угодно, у нее было четырнадцать лет практики.Про третий раз ей никто не рассказывает. Женщина просто садится в кресло, просит подрезать концы и всю дорогу говорит про своего мужчину: как он не спит из-за жены, как он вот-вот все решит, какой у него смешной старый шрам на левом плече.Наташа держит ножницы ровно. Она не путает клиентов и не путает шрамы.Дальше можно было бы устроить скандал. Только скандалы Наташа уже устраивала, дважды, и знает, чем они заканчиваются. В этот раз она делает иначе: молча доводит стрижку до конца, берет деньги, записывает клиентку на следующий месяц. А вечером садится и впервые считает, во сколько ей обойдется своя собственная жизнь.

# Измена, которую я простила. Дважды. Марина Северова

## Глава 1. Подрезать концы

В салоне пахло жженым кератином и мандаринами. Света с утра включила у ресепшена диффузор и объяснила это тем, что февраль, а людям нужен запах счастья хотя бы за двести рублей.

Наташа домывала голову Галине Андреевне. Вода шла почти горячая, на самой грани, как та любила.

— Семь лет терпел, Наташ. Семь. Я ему говорю: Вова, ну ты же не мальчик уже.

— Наклоните чуть-чуть.

— И вот развелся. И знаешь что? Помолодел.

— Бывает, — сказала Наташа и промокнула ей волосы полотенцем.

Галина Андреевна ушла в двадцать минут седьмого, оставив на тумбочке двести рублей и запах своего лака, который она приносила с собой уже девять лет и который Наташа тихо ненавидела.

Света посмотрела в журнал.

— У тебя еще одна. Половина седьмого, Алина, только концы. Первый раз к нам.

— Откуда?

— От Ленки Дроздовой. Сказала, ты волшебница.

Наташа вытерла кресло, смахнула чужие волосы с подлокотника и разложила инструмент. Ножницы у нее были японские, Kasho, девятнадцать тысяч. Игорь подарил на десять лет свадьбы, ездил сам в магазин на Свободы и сказал продавцу: дайте самые лучшие, у меня жена мастер. Продавец потом рассказывал ей это в лицах.

Алина пришла в восемнадцать тридцать одну.

Лет двадцать девять. Пуховик светлый, шапка в руке, щеки красные с мороза. Холодный блонд, крашеный примерно полгода назад, отросшие корни в четыре пальца и концы, которые давно просили не подравнивания, а нормального ухода и денег.

— Здравствуйте! Ой, у вас тепло. Я замерзла как собака.

Она села в кресло и сразу посмотрела на себя в зеркало с той особенной жадностью, с какой смотрят женщины, которым есть для кого выглядеть.

— Что делаем?

— Только концы. Совсем чуть-чуть. Мне длину надо.

— Длину надо, — согласилась Наташа.

От Алины пахло сладко. Ваниль и что-то цитрусовое сверху, дешевое, но плотное, из тех запахов, которые остаются на ткани.

В декабре Наташа вытряхивала карманы у Игоря перед стиркой, и от воротника куртки пахло так же. Она тогда подумала на освежитель в машине. У него в машине висела картонная елочка, и она правда пахла чем-то приторным.

Наташа отвела прядь, прищурилась на срез.

— Тут у вас сечение до середины. Могу убрать сантиметра три, будет живее.

— Ой нет. Три много. Мне на лето надо длинные.

— На лето.

— Ну да, — Алина засмеялась, и в этом смехе было что-то очень молодое и очень уставшее одновременно. — У меня к лету изменения намечаются.

Наташа взяла ножницы.

Она сделала первый срез и услышала знакомый чистый звук, за который платят девятнадцать тысяч.

— У меня мужчина, — сказала Алина в зеркало.

Это она сказала так, как говорят про диагноз или про кредит: сразу, чтобы дальше уже не мучиться.

— Ага, — сказала Наташа.

— Он женат.

Ножницы шли ровно.

За семнадцать лет работы Наташа слышала все. Ей рассказывали про аборты, про пьющих мужей, про сыновей, которые не звонят, про свекровей, которые умерли и стало легче. В кресле люди говорят то, чего не говорят подругам, потому что мастер это не человек, а услуга. Мастер держит голову в руках и молчит.

— Вы только не думайте, — быстро добавила Алина. — Я не такая. Я его два года ждала.

— Я ничего не думаю.

— Все думают.

— Голову чуть вниз.

Алина наклонила голову, и стало видно, какая у нее тонкая шея и как на этой шее лежит цепочка с крестиком, дешевая, из тех, что покупают у метро.

— Он не спит из-за нее, — сказала Алина в пол. — Вы понимаете? Он мне звонит в час ночи и говорит: Алин, я не могу больше. Она с ним не разговаривает уже сколько лет. Они как соседи живут. Она даже не спрашивает, как у него день прошел.

Наташа сняла с расчески волос.

Она спросила у Игоря вчера, как день прошел. Он сказал: нормально, объект. Она спросила позавчера. Он сказал: да что там, Наташ, сплошная нервотрепка. Она спросила в четверг, и он ответил уже из ванной, и она не разобрала слов, но ответил.

— Бывает, — сказала Наташа.

— Он терпит из-за дочки. У них дочка, подросток. Он говорит: пока Кире не будет шестнадцать, я не могу.

Ножницы не дрогнули.

Вот в чем штука: они не дрогнули. Наташа много раз потом думала об этом и всегда удивлялась. Руки у нее работали отдельно, спокойные и умные, а внутри что-то очень медленно поехало вниз, как снег с крыши, когда еще не упало, но уже слышно.

— Красивое имя, — сказала Наташа.

— Да? Я думаю, если у нас будет девочка, я тоже что-нибудь такое.

Наташа отвела следующую прядь.

Первый раз это было девять лет назад, и Кире было четыре. Наташа нашла в кармане его рабочей куртки чек из кафе на две тысячи двести и сама не поняла, почему из всех вещей на свете ее ударил именно чек. Она кричала так, что соседи стучали в стену. Она разбила чашку с зайцем, из которой Кира пила какао, и потом ползала по кухне и собирала осколки, чтобы дочь не порезалась. Игорь сидел на табуретке и плакал, по-настоящему, некрасиво, вытирая лицо ладонью. Валентина Петровна приехала на такси в двенадцать ночи, поставила на стол банку с огурцами и сказала: Наташа, у ребенка должен быть отец. Терпи.

Она простила ради дочери. Так это называлось четырнадцать лет. Кире было четыре, и она умела говорить только два слова про папу: пришел и ушел.

— А у него мама еще, — продолжала Алина. — Сердечница, давление. Он ей лекарство возит, дорогущее, почти три тысячи пачка. Валентина Петровна. Такая, знаете, старой закалки, все на сына вешает.

В четверг Наташа стояла в аптеке на Первомайской и покупала эту пачку. Две тысячи восемьсот шестьдесят. Она еще спросила, нет ли аналога подешевле, и провизор сказала, что есть, но лучше не рисковать. Она положила пачку в сумку и в субботу отдала Игорю, чтобы он завез матери.

— И вы ее не видели, конечно, — сказала Наташа.

— Кого? Мать?

— Жену.

Алина помолчала.

— Один раз. Издалека. Он в машине сидел, а она шла к подъезду с пакетами. — Алина пожала плечами. — Обычная. Никакая. Вот честно, я даже расстроилась. Думала, там принцесса какая-нибудь, а там тетка с пакетами.

— Не шевелитесь.

— Ой, извините.

Наташа выровняла срез. Слева было на полсантиметра длиннее, и она сняла лишнее.

Второй раз был четыре года назад, и звали ее Оксана, и она сидела в бухгалтерии на втором этаже. Наташа приехала к нему на работу без предупреждения, потому что у нее в тот день отменились две записи. Она устроила скандал в коридоре при людях. Игоря чуть не уволили, а Оксану уволили совсем, и Наташа помнит, как чувствовала себя победительницей ровно три дня. На четвертый пришло уведомление из банка: платеж по ипотеке тридцать четыре двести, списание такого-то. Они внесли его вдвоем, с двух карт, как всегда. Он положил свои двадцать две, она свои двенадцать.

Она простила ради ипотеки. Так это называлось потом.

Скандал у нее уже был. Дважды. Она знала, чем он заканчивается: тремя днями победы и тем же самым списанием первого числа.

— Он мне обещал до лета все решить, — сказала Алина. — Он вообще такой, знаете, он не бросает. Он всех тянет. И мать, и их с квартирой этой, ипотека у них. Он говорит: Алин, я никого не могу оставить голым.

— Благородный.

— Ага, — Алина посмотрела на нее в зеркало с благодарностью. — Вы первая, кто не сказал, что он козел.

Наташа переключила фен на среднюю скорость.

— Он смешной вообще, — Алина повысила голос, чтобы перекричать шум. — У него на плече шрам. Вот тут, на левом. Он с лестницы на даче упал, лет сто назад, распорол об жестянку, и ему в поликлинике зашили криво. И получилась семерка. Прямо цифра семь. Я его дразню: у тебя, говорю, оценка на плече, четверку заслужил.

Фен гудел ровно.

Наташа сама возила его тогда в травмпункт на Ленина. Пятнадцать лет назад, июль, дача тестя, он полез чинить козырек и поехал вместе с лестницей. Хирург был пьяноватый и зашил как зашил. Она потом две недели мазала ему плечо и говорила: сходи, перешьют. Он смеялся и отвечал, что это его боевое ранение и что семерка это счастливое число.

Кира в шесть лет обводила эту семерку пальцем и просила: пап, покажи еще.

Наташа не путает клиентов. Она помнит, у кого какой затылок и кто как держит голову. И шрамы она тоже не путает.

Она выключила фен.

— Так нормально?

Алина повертела головой перед зеркалом, приподняла волосы у виска, отпустила.

— Ой, классно. Вы правда волшебница. У меня прям вид, как будто я к кому-то иду.

— Так вы и идете.

Алина засмеялась и полезла в сумку.

— Сколько с меня?

— Тысяча четыреста.

Она достала две тысячи, взяла сдачу и положила обратно на тумбочку двести.

— Это вам.

— Спасибо.

— Я к вам теперь только буду. Можно я на следующий месяц запишусь? Мне тогда как раз опять надо будет.

Наташа взяла ручку.

Рука была абсолютно ровная. Позже, ночью, она вспоминала эту руку и не могла понять, чья она.

— Четвертое марта устроит? Восемнадцать тридцать.

— Идеально!

Наташа записала: четвертое марта, 18:30, Алина, концы.

Дверь звякнула, впустила холод, закрылась.

Света высунулась из-за стойки.

— Наташ, ты чего белая?

— Душно.

— Так открой окно, я тебе сто раз говорю. Диффузор этот еще.

Наташа сложила ножницы в чехол и застегнула кнопку.

Дома Кира сидела на кухне с ноутбуком и ела макароны прямо со сковородки.

— Мам, у меня двойка по геометрии, но я ее исправлю.

— Хорошо.

— Ты даже не орешь?

— Тарелку возьми.

Кира посмотрела на нее внимательно, как умеют смотреть тринадцатилетние, у которых радар настроен на любые изменения погоды в доме, и молча взяла тарелку.

Игорь пришел в двадцать минут одиннадцатого. Принес с собой холод, запах пыли и монтажной пены. Разулся, повесил куртку, прошел на кухню и сразу открыл холодильник, как делал уже четырнадцать лет.

— Есть чего?

— Макароны.

— Ммм.

Он снял свитер и рубашку прямо в кухне, потому что всегда переодевался где придется, и Наташа сорок раз просила его не делать этого при дочери, а он говорил: она же моя дочь.

На левом плече была семерка. Белая, старая, чуть перекрученная сверху, ровно такая, как всегда.

Наташа стояла у раковины и держала в руках тарелку.

— Устал я, Наташ, — сказал он, обнимая ее сзади, привычно, тепло, положив подбородок ей на макушку. — Объект этот в Заречье душу вынул.

От него пахло пылью и его собственным потом, знакомым как свой.

— Поешь, — сказала она.

Он ел и рассказывал про приемку, про то, что заказчик тянет с деньгами, про мастера Толю, который опять запил. Она слушала и кивала в нужных местах.

В половине первого он спал. Он всегда засыпал за две минуты, и она всегда ему завидовала.

Наташа встала, вышла на кухню и не стала включать верхний свет. Открыла нижний ящик, где лежали счета, гарантии на технику, старые квитанции. Достала тетрадь в клетку, сорок восемь листов, обложка с котенком, купленная когда-то для Кириных прописей и отданная под ремонт.

На первой странице был почерк Игоря. Плитка 18400. Затирка 900. Смеситель 4200. Работа Гиви 30000, отдал 15000, остальное после.

Она перевернула страницу.

Взяла ручку.

Наверху чистого листа она написала: сколько стоит моя жизнь.

И подчеркнула два раза.

Потом подумала и написала первую строчку.

Аренда однокомнатной в нашем районе. Тридцать две тысячи.

## Глава 2. Как будто ничего

В воскресенье Наташа встала в семь и напекла сырников.

Она не пекла сырников месяца три. Творог покупала, творог портился, творог выбрасывали. А тут встала, растерла его с яйцом, добавила ложку сахара, обваляла в муке и стояла над сковородкой в темной кухне, пока за окном не посерело.

Игорь вышел на запах, босиком, в трениках.

— Ого. Это по какому поводу?

— Ни по какому.

— Слушай, — он взял горячий прямо руками, перекинул с ладони на ладонь. — А почему ты раньше так не делала?

— Делала.

— Не помню.

Он сел, налил себе чаю и стал листать телефон одной рукой. Телефон лежал экраном вверх, спокойно, ничего не пряча. Он никогда не прятал телефон. Это Наташа отметила еще девять лет назад и с тех пор считала аргументом.

Кира приплелась в половине одиннадцатого, взяла два сырника, обмакнула в сметану и ушла с ними в комнату.

— Тарелку! — крикнула Наташа.

— Она у меня есть! — крикнула Кира.

— У нее там их четыре, — сказал Игорь.

— Пять.

Они посмотрели друг на друга и оба засмеялись, и Наташа услышала свой смех со стороны, и он был совершенно нормальный.

Вот что оказалось самым странным. Ничего не сломалось. Руки резали, голос отвечал, лицо улыбалось. Она встала утром той же женщиной, только внутри у нее теперь был счетчик, и он тикал не переставая.

В час пришла Валентина Петровна.

Она приходила по воскресеньям, с банкой чего-нибудь, всегда с банкой, как будто без банки ее могли не пустить. В этот раз были кабачки.

— Наташенька, у тебя лицо серое.

— Не выспалась.

— Ты давление меряла? Померяй. У меня вчера сто восемьдесят на сто было, я думала, все.

Она разделась в коридоре, повесила пальто на свою вешалку, самую крайнюю, и села в свое кресло. У нее в этой квартире все было свое, хотя жила она через две остановки.

Наташа принесла тонометр.

— Сто сорок на девяносто, мам.

— Ну вот. А ты говоришь.

Валентина Петровна поправила рукав и вздохнула так, как вздыхают женщины, которые собираются сказать приятное.

— Игорек мне денег дал. На лекарство. Три тысячи почти, представляешь, во что превратились. Я говорю: сынок, да я обойдусь. А он: мам, не выдумывай.

Наташа наматывала манжету обратно на липучку.

Она помнила аптеку на Первомайской. Кафель, очередь из трех человек, женщина в маске, две тысячи восемьсот шестьдесят, чек она сунула в карман пуховика и потом нашла его при стирке, размокший.

— Хороший он у меня, — сказала Валентина Петровна.

— Хороший.

— Ты только не пили его. Мужики этого не выносят.

— Я не пилю.

— Я знаю, ты умная. — Свекровь взяла кабачки и переставила их на другое место, ближе к плите, как ей нравилось. — Мой-то тоже гулял. Ты же знаешь.

Наташа знала. Ей рассказывали это раз в год, всегда одинаковыми словами.

— Восемь лет с одной, с почты которая. Весь город знал. Я ходила, голову держала. А потом что? А потом он у меня на руках умер, и она на похороны не пришла, побоялась. И кто в итоге жена?

Она посмотрела на Наташу победно.

— Терпение это женская профессия, Наташ. Тебе платят потом.

— Когда потом?

Валентина Петровна моргнула.

— Ну... в конце.

В понедельник в салоне было пусто до двенадцати, и Наташа перебирала журнал записи, вроде бы просто так.

Четвертое марта, восемнадцать тридцать, Алина, концы.

Ее собственный почерк. Ровные буквы, чуть с наклоном влево, как учили в девяносто третьем.

— Ты чего залипла? — Юля подошла с двумя стаканами кофе и один поставила Наташе на тумбочку.

Юля работала у окна напротив, была старше на четыре года, развелась три года назад и рассказывала об этом всем и всегда, потому что развод у нее получился как боевая операция и она им гордилась.

— Юль. Спросить хочу.

— Спрашивай.

— У вас квартира на кого была?

Юля поставила стакан.

— Так. Наташ.

— Просто спрашиваю.

— Ага. Просто. — Она села в свободное кресло и развернулась к ней. — На него была. И что? Совместно нажитое. Все, что в браке куплено, пополам, хоть на кота оформи.

— А если ипотека не выплачена?

— Тем более. Долг тоже пополам, это к нам обеим. — Юля отпила. — Ты первый взнос откуда брала?

Наташа помолчала.

— Бабушкина комната на Клубной. Продали в восемнадцатом за девятьсот.

— Комната чья была?

— На меня оформлена. По наследству.

Юля поставила стакан второй раз, аккуратно, как ставят что-то, что может пролиться.

— Наташ. Это доказывается. Договор есть?

— Где-то есть.

— Не где-то. Найди. И выписку из банка, куда деньги пришли и куда ушли. У меня юрист была, Марина Львовна, на Октябрьской, второй этаж. Полторы тысячи консультация. Я тебе телефон скину.

— Мне пока не надо.

— Ага, — сказала Юля. — Мне тоже пока не надо было. Полтора года.

Вечером Наташа достала с антресоли папку. Синяя, картонная, перетянутая зеленой резинкой от денег, которую Игорь когда-то принес с работы.

Внутри лежала вся их жизнь в правильном порядке, потому что складывала она.

Договор купли-продажи комнаты на Клубной. Восемьсот девяносто тысяч, две тысячи восемнадцатый год, покупатель Соловьев А.М.

Кредитный договор. Заемщик Крайнов Игорь Владимирович. Созаемщик Крайнова Наталья Сергеевна. Двадцать лет. Осталось двенадцать.

Свидетельство о браке, ламинированное, потому что она сама отнесла его в фотосалон и заламинировала, чтобы не истрепалось.

Она разложила все на кухонном столе и достала тетрадь.

Аренда однокомнатной в нашем районе. Тридцать две. Коммуналка. Пять с половиной. Еда на двоих. Двадцать. Кире секция и репетитор. Восемь. Проезд. Три. Телефон, интернет. Полторы. Одежда, обувь, аптека. Пять.

Она сложила. Семьдесят пять тысяч.

Наташа зарабатывала в хороший месяц семьдесят два. В плохой, вроде января, пятьдесят восемь.

Она посидела над этой цифрой минут пять.

Потом написала внизу: ипотека 34 200. И рядом, в скобках: моя половина 17 100.

И еще ниже, помельче: итого не хватает.

Ей стало смешно от того, как это выглядит на бумаге. Четырнадцать лет она отвечала на вопрос, почему не уходит, длинными словами про дочь, про семью, про то, что все не так просто. А ответ помещался в одну строчку, и в этой строчке было двадцать тысяч рублей.

Она услышала ключ и убрала папку в ящик, а тетрадь под скатерть.

Игорь принес пакет мандаринов и коробку с блоком питания для ноутбука.

— Кирюх! Иди сюда, будем твой утюг лечить.

Они сидели на полу в коридоре сорок минут. Он разобрал ноутбук, продул вентилятор, вкрутил обратно все шурупы и ни одного не потерял, потому что раскладывал их в крышку от банки в том порядке, в каком вынимал. Кира держала фонарик и говорила: пап, ты как хирург. Он говорил: я лучше, я без наркоза.

Наташа стояла в дверях кухни с полотенцем в руках.

Он был хороший отец. Вот это было самое невыносимое. Не то, что он врал, а то, что он не переставал быть хорошим отцом ни на минуту.

— Мам, он его починил!

— Молодец папа.

Ночью Игорь сидел на кухне и ел мандарины, кидая шкурки в раковину, чего она не выносила.

— Наташ, слушай. В марте туго будет.

— Опять заказчик?

— Опять. Мне за декабрь еще не закрыли. Я в семью в этом месяце сорок дам, ладно? Со следующего отыграю.

Она вытирала стол.

Шесть месяцев. В сентябре он дал шестьдесят, в октябре пятьдесят пять, в ноябре пятьдесят, потом сорок пять, потом сорок. И каждый раз был заказчик, который тянет, и каждый раз она говорила: ну ладно, разберемся.

— Ладно, — сказала она. — Разберемся.

Он поднял на нее глаза и вдруг заговорил быстрее, чем обычно.

— Ты вообще понимаешь, что я один все тяну? Ипотеку, мать, Кирку эту с ее репетиторами. Я в пять встаю. Я на объекте с монтажниками ору, чтобы они хоть что-то делали. Я не пью, Наташ. Я домой прихожу и ложусь.

— Я не говорю ничего.

— Ты не говоришь. Ты вот так смотришь.

Он ушел спать обиженный, и это было почти привычно, и она даже почувствовала знакомое желание пойти следом и сказать, что все нормально.

Она не пошла.

В половине первого она села на кухне с его старым планшетом, который валялся в тумбочке и на котором стояло приложение банка.

Пароль был четыре цифры. Один, четыре, ноль, восемь. Четырнадцатое августа, день свадьбы. Он поставил его когда-то сам и сказал: чтобы ты помнила.

Приложение открылось.

Ипотека. Остаток два миллиона триста сорок тысяч. Следующий платеж первого марта, тридцать четыре двести. Все как всегда.

Она хотела закрыть и уже почти закрыла.

Ниже была вторая строка.

Потребительский кредит. Девятьсот тысяч. Дата выдачи двенадцатое ноября. Ежемесячно двадцать четыре восемьсот. Остаток семьсот восемьдесят.

Наташа перечитала три раза.

Двенадцатое ноября. За неделю до Кириного дня рождения, когда он сказал, что телефон подождет, потому что сейчас никак.

Она открыла историю операций и стала листать вниз, медленно, пальцем, как листают чужую переписку.

Каждое пятое число, шесть раз подряд: перевод двадцать восемь тысяч, получатель Мурашова Т. В.

Она не знала никакой Мурашовой.

Двадцать восемь тысяч в этом городе стоила однокомнатная в новостройке, с мебелью. Наташа выясняла это позавчера, когда писала в тетради первую строчку.

Она листала дальше. Заправки. Пятерочка. Строительный на Ватутина. Пятерочка. Летуаль, четыре тысячи двести, в декабре.

И самая верхняя операция, вчерашняя, суббота, одиннадцать сорок две.

ООО МЕДЛАЙФ. Восемнадцать тысяч семьсот.

Наташа положила планшет на стол экраном вниз, встала, налила себе воды и выпила ее всю.

Потом села обратно и набрала название в поиске.

Клиника открылась сразу, с фотографией счастливой пары на белом фоне. Ведение беременности. Все включено. И прайс первой строкой: программа первого триместра, первый скрининг, восемнадцать тысяч семьсот рублей.

В коридоре на зарядке лежал телефон Игоря.

Экран загорелся сам, беззвучно, и в темноте это было видно от самой кухни.

Наташа встала и подошла.

Она не брала телефон в руки и не разблокировала его. Ей и не понадобилось. На черном экране белым по всей ширине висело уведомление, и первая строчка была видна целиком.

Все хорошо! сердечко бьется, я плакала

Из комнаты позвала Кира.

— Мам! Ты не спишь? Мне зарядку не найти.

— Сейчас, — сказала Наташа.

И голос у нее был совершенно обычный.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru