# Горничная для олигарха (фрагмент)

Полина Марченко

Аня приехала в чужой город с одним чемоданом и долгом за спиной. Работа горничной в особняке на Крестовском казалась спасением: тихо мыть мраморные лестницы, менять постель, не поднимать глаз. Одно условие — не попадаться на глаза хозяину.Но Кирилл Астахов, человек, чьё имя произносят шёпотом в деловых кругах, замечает всё. И новую горничную, которая краснеет, роняя поднос. И то, как она отводит взгляд, будто боится, что он прочтёт её мысли. Между ними пропасть в тысячу этажей и в целую жизнь — а тянет так, что закладывает дыхание.Он привык покупать всё. Она — единственное, что нельзя купить. Что будет, когда властный хозяин особняка решит, что эта девушка нужна ему не как прислуга?История о запретном притяжении, гордости и цене, которую платят за настоящее чувство. 16+

# Горничная для олигарха. Полина Марченко

## Глава 1. Служебный вход

Автобус из Пскова приходил на Обводный в половине шестого утра, и всю дорогу Аня просидела с сумкой на коленях, потому что в багажное отделение сумку класть было страшно: там лежали документы, полторы тысячи наличными и тетрадь в клетку.

Тетрадь была важнее денег. В ней у Ани было расписано все.

На первой странице стояла сумма долга, двести тысяч, и дата, к которой его нужно было отдать. Дальше шли месяцы, и напротив каждого месяца карандашом была выведена цифра: сколько она сможет откладывать, если не будет есть ничего, кроме гречки, и не купит себе ни одной вещи. Получалось долго. Получалось очень долго, но получалось, и, пока цифры сходились в столбик, Аня могла дышать.

Она приехала в город, где у нее не было ни одного знакомого, к семи утра. К девяти она уже стояла у служебного входа особняка на Крестовском острове.

Особняк был больше похож на музей, чем на дом. Аня стояла у железной двери, прижимая к груди дешевую сумку, и слушала, как за высокими окнами гулко отдается ее собственное сердце.

Дверь открыла женщина лет шестидесяти в сером жакете, с гроздью ключей на поясе.

— Ты по объявлению? — спросила она, не здороваясь. — Паспорт.

Аня протянула паспорт. Женщина полистала его, посмотрела прописку, посмотрела на Аню, потом опять в паспорт.

— Двадцать два, — сказала она. — Молодая.

— Я работала. Два года в гостинице и полгода в клининге.

— В гостинице все работали. — Женщина вернула паспорт. — Тамара Ивановна. Я тут экономка. Заходи, не стой на пороге, тепло уходит.

Внутри было тихо так, как бывает только в очень больших домах.

— Правила простые, — Тамара Ивановна вела ее по коридору быстрым шагом, не оборачиваясь. — Приходишь к семи. Второй этаж и кабинет убираешь до девяти, пока хозяин на пробежке. В его комнаты входишь только когда его нет. И самое главное. — Она наконец остановилась и посмотрела Ане прямо в глаза. — Кирилл Дмитриевич не любит, когда прислугу видно и слышно. Ты должна быть как воздух. Поняла?

— Поняла, — тихо ответила Аня.

Она умела быть как воздух. Последние полгода она только этим и занималась, становилась незаметной. После того как отца увезли на скорой прямо из цеха, а на семью повис долг, от которого темнело в глазах, Аня научилась не занимать много места в этом мире. Тысяча рублей в день, жилье при доме, никаких вопросов. За такое она согласилась бы драить полы даже в аду.

— Жить будешь тут, — сказала Тамара Ивановна и толкнула низкую дверь в конце цокольного коридора.

Комната была метра три на четыре, с окном под потолком, на уровне земли, так что видно из него было только гравий дорожки и чьи-то ботинки. Кровать, тумбочка, стул, батарея. Пахло известкой и сушеным бельем.

— Душ через две двери. Стиральная машина общая, по вторникам не занимай, по вторникам я стираю. Еду тебе положено с кухни, но в столовую для персонала до восьми, потом там повар и лучше не мешать.

— Спасибо, — сказала Аня.

Тамара Ивановна посмотрела на нее с непонятным выражением.

— Ты не благодари, — сказала она. — Ты работай.

А особняк на ад совсем не походил. Мраморная лестница поднималась вверх плавной волной, перила холодили ладонь, под ногами лежал ковер, который стоил, наверное, больше, чем все, что у Ани было в жизни. На втором этаже пахло воском и деревом. В галерее висели картины без подписей, и Аня, проходя мимо, каждый раз машинально считала их: семь.

— Здесь его портрет не вешай на язык, — бросила Тамара Ивановна, заметив, как девушка засмотрелась на огромную черно-белую фотографию в холле.

Мужчина на снимке стоял вполоборота, руки в карманах, взгляд прямой, тяжелый, как будто он и через стекло видел тебя насквозь. Снимок был в человеческий рост, в раме из темного дерева, и держался, судя по всему, на анкерах, потому что стена под ним слегка выступала.

— Астаховы не любят любопытных, — добавила экономка.

Аня поспешно отвела глаза.

Вечером она позвонила домой.

— Ну как? — спросила мама, и по голосу было слышно, что она стоит в коридоре, чтобы не разбудить отца.

— Хорошо. Большой дом, чисто, люди нормальные.

— А кормят?

— Кормят.

— Анечка, ты только не молчи там, если что.

— Не буду.

В трубке зашуршало, и голос стал другим, звонким и обиженным.

— Ань. Ань, а ты когда приедешь?

Катя всегда отбирала телефон именно в этом месте разговора.

— Не скоро, Катюш.

— А на каникулы?

— Посмотрим.

— Ты всегда так говоришь. — Пауза, и в паузе Аня отчетливо услышала знакомый звук: щелк, щелк. Резинка для волос, желтая, растянутая, которую Катя носила на запястье и оттягивала, когда нервничала. Мама с трех лет пыталась ее отучить. — Мам говорит, папе лучше. Он вчера ложку сам держал.

— Это хорошо.

— Ань.

— Что?

— А эти больше не звонили, — сказала Катя тихо, чтобы мама не слышала. — Ну, эти. Дядька такой.

У Ани похолодели пальцы.

— Какой дядька?

— Не знаю. Он в четверг во дворе стоял и спрашивал, где ты работаешь.

— Ты что ему сказала?

— Ничего не сказала. Я к Ленке ушла.

— Умница, — сказала Аня. — Катюш, слушай меня. Если он еще придет, ты с ним не разговаривай, поняла? Иди домой и запирайся.

— Поняла, — сказала Катя. — Ань, а ты правда в особняке живешь?

— Правда.

— Круто, — сказала Катя. — Как в кино.

Аня положила трубку, села на кровать и минут десять смотрела в окно под потолком, где по гравию проходили чьи-то ботинки.

В десять телефон зазвонил снова. Номер был незнакомый, но Аня уже полгода узнавала такие номера по первым трем цифрам.

— Анна Викторовна? — сказал вежливый мужской голос. — «Стрежень», отдел взыскания. Вы у нас просрочили третий платеж.

— Я знаю. Я перевела в понедельник восемь тысяч.

— Восемь тысяч это проценты, Анна Викторовна. Тело долга не двигается.

— Я плачу сколько могу.

— Мы понимаем. — Голос стал теплее, и от этого тепла у Ани всегда сводило живот. — Мы всегда идем навстречу. Просто хочу, чтобы вы понимали общую картину. Договор у нас с вами, а живете вы теперь в Петербурге, а мама с младшей во Пскове, на Юбилейной. Вы же не хотите, чтобы кто-то приехал к маме объяснять про проценты?

— Не надо к маме.

— Вот и я говорю, что не надо, — согласился голос. — Значит, до пятнадцатого числа, да? Хорошего вечера, Анна Викторовна.

Аня сидела и слушала гудки.

Потом достала тетрадь и заново пересчитала столбик. Цифры не изменились. Двести тысяч. Пятнадцать месяцев, если повезет.

Она стерла ластиком последнюю строчку и написала другую, поменьше.

Утро прошло в мыле, тряпках и запахе лимонного средства для мрамора.

Аня выучила дом за неделю. У каждого дома есть парадная часть и изнанка, и изнанка везде одинаковая: узкие коридоры, серые стены, короба труб под потолком, запах порошка. По изнанке ходят те, кого не видно. По парадной части ходят те, кого видно.

Правило было простое, и Аня его не нарушала: услышала шаги, ушла в изнанку.

На восьмой день она его нарушила.

К девяти она домыла последнюю ступень и уже поднималась с колен, когда услышала, как внизу открылась входная дверь. Не служебная. Парадная.

Шаги. Уверенные, неспешные, хозяйские.

Сердце ухнуло вниз. Он вернулся раньше. Аня заметалась взглядом: ведро, тряпка, поднос с чистящими средствами, который она несла наверх, и в панике сделала именно то, чего делать было нельзя. Дернулась в сторону, зацепила поднос локтем, и все это с оглушительным грохотом полетело на мраморную лестницу.

Флаконы раскатились по ступеням. Один поскакал вниз, отбивая ступеньку за ступенькой, звонко, как мяч, и звук этот шел, кажется, целую минуту.

Аня застыла на середине лестницы, красная, растерянная, с пустым подносом в руках.

А внизу, у подножия, стоял он.

Кирилл Астахов был выше и живее своего портрета. Темный костюм сидел так, будто был выкован по нему. Он не сердился, не хмурился, просто смотрел на нее снизу вверх, чуть склонив голову, и в этом взгляде было любопытство хищника, наткнувшегося в своем доме на что-то новое и совершенно неуместное.

— Новенькая, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

— Простите, — выдохнула Аня, опускаясь на колени и хватаясь за флаконы. — Я сейчас все уберу, я не хотела...

— Как тебя зовут?

Она подняла голову. И совершила вторую ошибку за это утро, встретилась с ним взглядом. Всего на секунду. Но этой секунды хватило, чтобы внутри все оборвалось и полетело вниз, вслед за флаконами.

— Аня, — прошептала она и тут же опустила глаза.

Где-то наверху, в коридоре второго этажа, скрипнула дверь. Аня знала эту дверь: подсобка, петли сухие, она вчера собиралась их смазать и не успела.

Кирилл повернул голову на звук, поморщился и снова посмотрел на нее.

— Скажи Тамаре Ивановне, чтобы эту дверь наконец сделали, — сказал он. — Она скрипит четвертый год.

— Я сама сделаю, — вырвалось у Ани. — Там штифт вынимается, надо петлю почистить и смазать. Это на десять минут.

Он поднял брови.

— Ты умеешь снимать двери с петель?

— Я в гостинице работала, — сказала Аня в пол. — Там все умеешь.

Кирилл медленно поднялся на две ступени, наклонился и поднял флакон, откатившийся к его ногам. Протянул ей. Их пальцы почти соприкоснулись.

— В следующий раз, Аня, — тихо сказал он, — не бойся так сильно. Я не кусаюсь до обеда.

Он выпрямился и пошел наверх, переступая через ее ведро.

На верхней ступени он остановился.

— Двести тысяч, — сказал он, не оборачиваясь.

Аня подняла голову.

— Что?

— Ничего. — Он пошел дальше. — Тамара Ивановна показывала мне твою анкету. У тебя в графе «дополнительные сведения» написано: «Готова работать без выходных». Так пишут, когда очень нужны деньги. Обычно я в это не лезу.

Он скрылся за поворотом галереи.

А она осталась стоять на коленях на холодном мраморе, чувствуя, как горит лицо и как это утро только что перечеркнуло единственное правило: быть невидимой.

Вечером Аня взяла из подсобки отвертку, масленку и старую ветошь, поднялась на второй этаж и сняла скрипучую дверь с петель. Штифты пошли туго, но пошли. Она вычистила краску, смазала, поставила все обратно и подергала дверь: тихо.

Тамара Ивановна нашла ее в коридоре с масляными руками.

— Это кто тебе велел?

— Никто.

Экономка молча взяла ветошь, вытерла с косяка каплю и посмотрела на Аню долгим, тяжелым взглядом.

— Слушай сюда, — сказала она. — Ты девочка неглупая, поэтому один раз объясню, и больше не буду. В этом доме есть три вещи, которые нельзя. Нельзя брать чужое. Нельзя болтать за воротами. И нельзя, чтобы хозяин запомнил, как тебя зовут.

— Он уже, — сказала Аня.

Тамара Ивановна поджала губы.

— Тогда постарайся, чтобы забыл.

## Глава 2. Между этажами

После того утра Аня поклялась себе исчезнуть окончательно. Приходить раньше, уходить позже, не поднимать глаз, не ронять подносов. Она делала все, чтобы Кирилл Астахов забыл о ее существовании.

Но забывать он, кажется, не собирался.

Сначала это были мелочи, на которые можно было списать что угодно на случайность. Он стал возвращаться с пробежки не в девять, а в половине девятого, как раз когда она заканчивала со вторым этажом. Проходил мимо, коротко кивал. Однажды в коридоре, где они разминулись в узком месте, он чуть отступил, пропуская ее, и Аня спиной почувствовала его взгляд до самого поворота.

Потом появились другие мелочи, помельче.

В подсобке на второй неделе обнаружились новые перчатки, три пары, ее размера. Тамара Ивановна на вопрос ответила коротко: «Списали со склада». В столовой для персонала повар Гена, здоровенный молчаливый мужик с наколкой на предплечье, стал накладывать ей вторую котлету, не спрашивая. А в понедельник Аня нашла на своей тумбочке в цоколе тюбик мази для рук, аптечной, дешевой, и полдня ходила красная, потому что руки у нее и правда потрескались от хлорки, и это, значит, было видно.

Мазь она не выбросила. Мазала на ночь и злилась.

Потом на кухне появилась записка почерком экономки: «Хозяин просил кофе в кабинет к десяти. Носить будешь ты».

Тамара Ивановна поджала губы, отдавая ей поднос, и Аня поняла: это не ее решение.

— Чашку ставишь справа, ручкой к нему, — сказала экономка. — Сахар не носи, он не пьет. Если говорит по телефону, входишь и выходишь, не ждешь.

— Хорошо.

— И, Аня. — Тамара Ивановна поправила на подносе салфетку, которая и так лежала ровно. — Не отвечай на вопросы.

Кабинет Кирилла пах кожей, бумагой и чем-то дорогим, терпким. Окно выходило на воду, и в стекле стоял серый апрельский свет. Он сидел за столом с телефоном у уха, говорил на английском резко и быстро, ворочая миллионами так же спокойно, как она тряпкой. Аня поставила чашку справа, ручкой к нему, и хотела уйти беззвучно.

— Стой, — сказал он, прикрыв трубку ладонью.

Она замерла.

— У тебя руки дрожат, — он смотрел на нее поверх телефона. — Каждый раз, когда ты сюда входишь. Почему?

— Я стараюсь ничего не разбить, Кирилл Дмитриевич, — ответила она, глядя в пол.

— Врешь. — Он положил телефон на стол, оборвав чей-то важный разговор так легко, будто на том конце был не партнер, а надоедливая муха. — Ты дрожишь не из-за посуды. Посмотри на меня.

Это было приказом. За недели работы Аня выучила: приказам в этом доме не перечат. Она подняла глаза.

Он разглядывал ее так, будто пытался разгадать. Не как хозяин прислугу, иначе. Как человека, который привык, что все вокруг чего-то от него хотят: денег, связей, внимания. А она хотела только одного, остаться незамеченной. И именно это делало ее самой заметной в этом доме.

— Откуда ты, Аня?

— Из Пскова.

— Что привело тебя мыть чужие лестницы в Петербурге?

Она молчала. Рассказать про отца, про долг, про коллекторов, звонивших даже ночью, значило пустить его в свою жизнь. А пускать в свою жизнь таких, как Кирилл Астахов, было все равно что пускать океан в комнату.

— Это личное, — тихо сказала она.

Что-то мелькнуло в его лице. Удивление. Может быть, уважение.

— Хорошо, — неожиданно согласился он и откинулся в кресле. — Иди.

Она почти дошла до двери, когда он добавил, негромко, ей в спину:

— Аня. Ты первый человек в этом доме, кто ничего у меня не просит. Мне это... непривычно.

Она обернулась. Он снова смотрел на нее тем самым взглядом, от которого закладывало дыхание еще на лестнице в первый день. Только теперь между ними не было ни подноса, ни грохота, ни свидетелей. Только тишина кабинета и восемь шагов расстояния, которые вдруг стали и слишком большими, и совсем ничтожными.

— Мне пора работать, — прошептала Аня и вышла, прикрыв за собой тяжелую дверь.

В коридоре она прислонилась к стене и прижала ладонь к груди. Сердце колотилось так, что было слышно, наверное, на весь этаж. Она приехала сюда исчезнуть. А вместо этого впервые за полгода почувствовала себя невыносимо, опасно живой.

Кофе она носила каждый день.

К концу второй недели Аня знала про кабинет больше, чем следовало знать горничной. Знала, что телефонов у него два и по второму он говорит короче и злее. Что в верхнем ящике стола лежит тяжелая ручка с гравировкой, отцовская, и он ею не пишет, а вертит в пальцах, когда думает. Что на подоконнике стоит рамка, повернутая стеклом к окну, и переворачивать ее Тамара Ивановна запретила отдельным приказом.

И еще она знала слово, которого раньше не слышала.

— Что значит «фонд заморозили»? — спросила она у Гены в столовой.

Повар оторвался от кастрюли.

— Тебе зачем?

— Так. Услышала.

— Услышала она. — Гена вытер руки. — У него фонд есть, «Опора». Детям на операции. Хороший фонд, я туда сам по тысяче переводил, у меня племянник оттуда. В марте у них какая-то беда вышла, счета закрыли, теперь ходят следователи. Он из-за этого и не спит.

— Кто не спит?

— Хозяин, кто. — Гена посмотрел на нее внимательно. — Ты в это не лезь, девка. Тут такое дело, что головы полетят.

Аня и не лезла. Она просто слышала.

Она слышала, как он в коридоре, на ходу, бросил в трубку: «Я найду, кто это сделал, и не буду добрым». Слышала, как в четверг ему звонил отец, и после этого разговора Кирилл сорок минут стоял у окна, не садясь. Слышала фамилию, которую в этом доме произносили с особым нажимом, коротко, как сплевывают: Соболев.

И слышала, как в пятницу в кабинете говорили про свадьбу.

— ...значит, ты с ней поужинаешь, — говорил мужской голос, тот самый, с металлом. — Просто поужинаешь, Кирилл. Марина нормальная девочка, она тебе даже нравилась когда-то.

— Она мне не нравилась. Мне было двадцать, и мне было ее жалко.

— Это одно и то же в нашем возрасте.

Аня стояла в коридоре с тряпкой в руке и не могла заставить себя уйти. Потом заставила и весь вечер злилась на себя за то, что стояла.

В субботу ее отпустили до обеда, и она поехала в «Ленту» за порошком и хозяйственным мылом, потому что казенное закончилось, а Тамара Ивановна выдавала новое по средам.

На парковке ее окликнули.

— Аня?

Она обернулась. Мужчина стоял у серого «Фольксвагена», в куртке, руки в карманах. Лет сорока, лицо простое, только через щеку шел старый шрам, белый и гладкий, будто по коже провели ногтем.

— Мы не знакомы, — сказал он. — Я по работе.

— По какой работе?

— «Стрежень». Слышала про такую контору? Мы тебе звоним каждую неделю.

Аня перехватила пакет двумя руками.

— Я плачу.

— Ты платишь проценты, — согласился он спокойно, без всякого нажима, как человек, объясняющий расписание автобусов. — Я не ругаться. Я предупредить. Дело твое передали дальше, теперь его ведет другой человек, и он не такой добрый, как я. Ты бы нашла деньги, а?

— Где я их найду?

Мужчина посмотрел на особняк за ее спиной, на другую сторону дороги, где за деревьями виднелась крыша.

— Ну ты же не в общежитии живешь, — сказал он.

— Я там полы мою.

— Мыть можно по-разному. — Он усмехнулся и тут же перестал. — У тебя мама красивая, кстати. Я ее видел. Ты на нее похожа.

У Ани внутри что-то оборвалось и упало.

— Не подходите к моей маме.

— Я не подхожу, — сказал он. — Я мимо шел.

Он сел в машину и уехал, а Аня еще минут пять стояла на парковке с пакетом порошка и никак не могла вспомнить, в какую сторону идти.

Вечером она отмывала витражное окно на лестничной площадке, потому что мыть его надо было раз в месяц, а Аня взялась сама: ей нужно было что-то делать руками до полного изнеможения.

Свет она не включала. С площадки было видно дорожку, гараж и въездные ворота.

В четверть двенадцатого во двор въехала машина. Из нее вышел Кирилл, и Аня уже собралась спуститься в цоколь, но он не пошел в дом. Он остался стоять у капота и говорить по телефону, и было слышно каждое слово, потому что окно на площадке было приоткрыто.

— Я не буду с ней ужинать... Папа, я тебе третий раз объясняю. Я не буду ужинать, не буду знакомиться и не буду ничего подписывать, пока не пойму, откуда у Соболева наша база... Нет. Нет, я не параноик. У фонда четырнадцать детей в очереди, и по каждому есть дата, и эти даты уходят.

Пауза.

— Что значит «сентиментальность»? — сказал Кирилл, и голос у него изменился. — Это не сентиментальность. Это моя подпись под каждым обещанием.

Он оборвал разговор и постоял еще немного, глядя себе под ноги.

Аня стояла на площадке в темноте, с тряпкой, и не дышала.

Она думала о том, что человек, которого в этом доме боятся все, включая экономку, который может обрубить разговор с партнером одним движением ладони, стоит сейчас во дворе своего дома, как школьник, которого отчитали, и держит телефон обеими руками.

И еще она думала, что не должна была этого видеть.

Кирилл поднял голову.

Он смотрел прямо на витражное окно. С улицы, в темноте, разглядеть ее было невозможно, Аня знала это точно: она сама два дня назад проверяла, видно ли с дорожки, как она моет стекла.

И все равно он смотрел ровно туда, где она стояла.

Аня медленно, боком, отошла в тень, спустилась в цоколь и заперла за собой дверь.

Она разделась, легла и долго лежала с открытыми глазами, слушая, как наверху ходят.

Между ними была пропасть, в этажи, в деньги, в целые миры. И именно над этой пропастью, между вторым этажом и кабинетом, что-то натягивалось все туже. Аня знала: если натянется до конца, оборвется больно.

Утром на ее тумбочке лежала визитка.

Аня взяла ее двумя пальцами. Плотный картон, серый, без логотипа. На лицевой стороне только фамилия и телефон. На обороте, шариковой ручкой, ровным канцелярским почерком: «Ваш договор с МКК "Стрежень" выкуплен. Новый кредитор ООО "Соболев Капитал". Ждите звонка».

Дверь в цоколь Аня запирала на ключ. Ключ был один, и он лежал у нее под подушкой.

## Глава 3. Цена вопроса

Тамара Ивановна слегла в среду утром, за девять часов до приема.

Аня нашла ее в буфетной: экономка сидела на стуле, держась рукой за косяк, лицо было цвета мокрой штукатурки.

— Двести на сто десять, — сказала она, когда Аня принесла тонометр. — Ничего. Полежу двадцать минут и встану.

— Вы не встанете.

— Встану. Сегодня двадцать шесть человек, повар один, официанты приходящие, а приходящим доверять нельзя, они бокалы держат за чашу.

— Тамара Ивановна.

Экономка посмотрела на нее снизу вверх, и Аня впервые увидела ее без брони: пожилая уставшая женщина с гроздью ключей, которая двадцать два года отвечала за то, чтобы в чужом доме все стояло на своих местах.

— Ты справишься? — спросила она.

— Скажите, что делать.

— Скажу. — Тамара Ивановна отцепила от пояса ключи и протянула их Ане, и рука у нее дрогнула. — Только имей в виду: там будут люди, которых лучше не задевать даже плечом.

Днем приехал отец Кирилла.

Аня видела его только со спины, из глубины холла, где расставляла стулья: высокий седой мужчина в расстегнутом пальто, который поднялся на второй этаж, не сняв обуви. В кабинете говорили полтора часа. Один раз что-то стукнуло, будто по столу ударили ладонью.

Потом он спустился и уехал, а Кирилл в холл не вышел.

К семи начали съезжаться.

Аня стояла у стены с подносом и делала то единственное, что от нее требовалось: подавать, забирать, не смотреть. Это было легко. Ее и правда никто не видел. Мимо проходили пиджаки, платья, запахи, обрывки фраз, и все это существовало отдельно от нее, как погода за стеклом.

— ...по второй площадке дом сдвинут на квартал, там охранная зона, это минус год...

— ...Аркадий Витальевич, вы же понимаете, что при такой оценке...

Она подняла глаза на одно имя и тут же опустила.

Соболев оказался грузным человеком в костюме, который сидел на нем как спортивная куртка. Он стоял у камина, держал бокал за ножку, как держат чужой инструмент, и говорил громче всех, а вокруг него смеялись раньше, чем он договаривал. Рядом стояла женщина лет тридцати в темном платье, без украшений, и не смеялась совсем. Она смотрела на огонь и время от времени поглядывала на часы.

— Марина Аркадьевна, вы совсем нас не слушаете, — сказал кто-то.

— Я слушаю, — сказала женщина. — Просто мне нечего добавить.

Соболев поймал Аню на обходе, когда она собирала пустую посуду у камина.

— Девочка, — сказал он, не глядя на нее и не переставая говорить с соседом. — Воды. Без газа, комнатной.

Она принесла. Он взял стакан, отпил и только тогда посмотрел.

Смотрел он недолго, секунды две, но так, как смотрят на строчку в накладной: сверил и запомнил.

— Спасибо, — сказал он и отвернулся.

Аня отошла к стене и обнаружила, что у нее заледенели пальцы, хотя в зале было жарко.

Через полчаса она столкнулась с Мариной в коридоре у гардероба.

— Простите, — сказала Марина, отступая. — Скажите, а можно где-то покурить, чтобы не во дворе?

— На кухне есть выход к мусорным бакам.

— Идеально.

Она пошла было, потом обернулась.

— Спасибо. У вас поднос перекошен, вы левое плечо тянете. К ночи будет болеть.

И ушла, а Аня осталась стоять и почему-то долго думала об этой фразе.

Кирилл в тот вечер почти не пил и почти не говорил. Аня, обходя зал, видела его то у окна, то в углу с телефоном, то за столом на месте хозяина, где он вертел в пальцах отцовскую ручку. Один раз их взгляды встретились через весь зал, и Аня отвернулась так резко, что чуть не задела официанта.

Гроза пришла в Петербург к ночи.

Гости разъехались за полночь. Аня развела приходящих официантов по такси, отпустила Гену, закрыла кухню, обошла первый этаж и осталась одна с двадцатью шестью грязными бокалами и мокрым от дождя парадным крыльцом. Особняк опустел, и только в кабинете наверху горел свет.

Она собирала бокалы в холле, когда за спиной раздался голос:

— Ты еще здесь.

Кирилл стоял на лестнице, без пиджака, с ослабленным галстуком. Впервые за все время он выглядел не как хозяин мира, а как уставший человек. В руке стакан, на дне янтарь.

— Заканчиваю, Кирилл Дмитриевич. Сейчас уйду.

— Останься. — Он спустился к ней. За окном полыхнуло, и на секунду его лицо стало резким, почти незнакомым. — Сегодня приезжал мой отец. Хочет, чтобы я женился. Есть подходящая девушка, правильная семья, правильные счета, правильная кровь. Все по расчету. Как и все в этом доме.

Аня молчала, сжимая поднос с бокалами так, будто он мог ее удержать на плаву.

— Она сегодня была здесь, — сказал он. — Ты ее видела. Она весь вечер смотрела на часы, потому что ей это все еще противнее, чем мне.

— Тогда зачем?

— Затем, что за ее спиной стоит человек, у которого сейчас в руках то, что мне нужно. — Он посмотрел на стакан и поставил его на консоль, не отпив. — Я четвертый месяц не могу вытащить фонд. У меня четырнадцать детей в очереди, Аня. У четверых из них операция должна быть до конца лета, а после лета уже все равно, когда. И мне говорят: женись, и счета разморозят за две недели.

Аня стояла, держа поднос, и не знала, куда деть глаза.

— Простите, — сказала она наконец. — Мне не надо это слушать.

— Не надо, — согласился он. — А больше некому.

Гром прокатился где-то над заливом, глухо, длинно.

— А я весь вечер, — он подошел ближе, — за столом на двадцать шесть персон думал о горничной, которая краснеет, когда я на нее смотрю. Смешно, да? — Он усмехнулся, но глаза были совсем не веселые. — Скажи мне, Аня. Скажи, что я один это придумал. И я отступлю. Слово даю.

Гром ударил так, что дрогнули стекла. Аня подняла на него глаза и не смогла соврать. Ни ему, ни себе.

— Не один, — прошептала она.

Он поднял руку и осторожно, будто боялся спугнуть, убрал прядь волос с ее щеки. Пальцы задержались у виска. Аня закрыла глаза. Весь мир сузился до одного прикосновения, до дыхания, которое стало общим на двоих. Пропасть между этажами наконец схлопнулась в одну ладонь у ее лица.

— Я никогда не хотел ничего так сильно, — тихо сказал он. — И никогда не имел права хотеть меньше.

Их разделяли уже не восемь шагов. Один вдох. Она чувствовала тепло его дыхания на своих губах, гроза билась в окна, и на мраморной лестнице, где все началось с разбитого подноса, все готово было решиться.

Резкий свет фар полоснул по холлу.

Во дворе хлопнула дверца машины. Аня отшатнулась, прижимая ладонь к губам.

— Кирилл! — раздался снизу властный женский голос. Каблуки застучали по ступеням парадного входа. — Ты почему не отвечаешь на звонки?

В холл вошла женщина. Идеальная прическа, идеальное светлое пальто, идеальная холодная красота. Она обвела взглядом хозяина без пиджака, замершую горничную с подносом, разлитое между ними напряжение и все поняла в одно мгновение.

— Вот, значит, как, — процедила она и повернулась к Кириллу. — Твой отец предупреждал, что ты можешь наделать глупостей. Но я не думала, что настолько дешевых.

Она перевела взгляд на Аню, и от этого взгляда стало холоднее, чем от мрамора под ногами.

— А ты, милая, собирай вещи. С завтрашнего дня ты здесь больше не работаешь. И поверь, — губы ее изогнулись, — я позабочусь, чтобы тебя не взяли даже посудомойкой во всем этом городе.

— Хватит, — сказал Кирилл.

— Что?

— Я сказал: хватит. Это мой дом.

— Твой дом, — повторила женщина медленно. — Кирюша, у тебя нет дома. У тебя есть адрес, который оплачивает компания, а компанию с понедельника оценивают. Хочешь, я тебе прочту, что стоит в письме, которое отец получил сегодня в четыре часа?

Кирилл молчал.

Аня беспомощно посмотрела на него. За окном снова полыхнуло. И в этой вспышке она увидела то, чего боялась больше всего: он молчал. Человек, который ворочал миллионами и обрывал разговоры одним движением руки, стоял и молчал.

Поднос выскользнул из ее пальцев.

Бокалы разбились о мрамор звонко и весело, так же, как флаконы в первое утро. Осколки поехали по гладкому камню во все стороны, до самых стен.

— Уберешь, — сказала женщина, не глядя вниз. — И к трем чтобы тебя тут не было.

Она пошла наверх, и каблуки ее стучали ровно, как метроном.

Аня опустилась на колени и стала собирать стекло руками, потому что за совком надо было идти в подсобку, а идти она сейчас не могла.

Кирилл сделал шаг к ней.

— Не надо, — сказала Аня, не поднимая головы. — Пожалуйста.

Он постоял. Потом развернулся и пошел вслед за матерью.

Аня собирала осколки, и один из них вошел под ноготь, но она заметила это только через минуту, когда на белом мраморе появилась первая красная точка.

Тогда она села прямо на пол, среди битого стекла, и наконец заплакала.

Наверху, за закрытой дверью, кричали. Слов было не разобрать, только два голоса: женский, ровный и высокий, и мужской, который отвечал все реже.

В половине первого хлопнула входная дверь. Аня подняла голову.

По мокрому крыльцу, стряхивая с плеч дождь, в холл вошел седой мужчина в расстегнутом пальто.

Он посмотрел на разбитые бокалы, на кровь на мраморе, на девушку, сидящую посреди всего этого на полу. Потом достал из кармана платок, наклонился и протянул ей.

— Возьмите, — сказал он. — Под ноготь? Это долго заживает.

Аня взяла платок, не понимая.

— Как ваше полное имя? — спросил он.

— Анна Викторовна Ремизова.

— Год рождения?

Она назвала.

Седой мужчина достал телефон, набрал что-то одним пальцем, дождался, пока отправится, и убрал телефон обратно во внутренний карман.

— Спасибо, — сказал он и пошел наверх, переступая через осколки.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru