# Год по контракту

Софья Каменская

Год. Одна подпись, одно кольцо, отдельные спальни и сумма, которая закроет долг моего отца. Я согласилась, потому что математика была на его стороне. Он согласился, потому что без жены не получал наследство. Всё честно, всё скучно, всё расписано по пунктам, включая количество совместных выходов в свет. Пункта про то, что делать, если в сентябре он начнёт возвращаться домой раньше, в контракте нет. Я проверяла. Дважды.

## Глава 1. Двенадцать страниц и одна подпись

Контракт был на двенадцать страниц, и одиннадцать из них я прочитала дважды.

Юрист читал вслух — так было условлено, чтобы потом никто не говорил «я не понял». Его звали Виктор Сергеевич, ему было под шестьдесят, и у него был голос человека, который тридцать лет объясняет взрослым людям, что они подписывают.

— Пункт четыре точка один. Стороны заключают брак сроком на двенадцать календарных месяцев с даты регистрации.

— Да.

— Пункт четыре точка три. Совместное проживание по адресу, указанному в приложении один. Раздельные спальные помещения.

— Да.

— Пункт пять точка два. Не менее восемнадцати совместных публичных появлений в течение срока. Перечень мероприятий согласуется сторонами не позднее чем за четырнадцать дней.

— Восемнадцать, — повторила я. — Почему восемнадцать?

Виктор Сергеевич поднял глаза от бумаг.

— Потому что семнадцать выглядит недостаточно, а девятнадцать — как будто вы стараетесь.

— Ясно.

Он сидел напротив меня. Даниил Ковалёв, тридцать восемь лет, тёмный джемпер поверх рубашки, часы, которых он ни разу за встречу не поправил, — а я всегда смотрю, поправляет ли человек часы, это довольно точно говорит, сколько он стоит на самом деле.

За всё чтение он не сказал ни слова. Он смотрел в окно.

Я, если честно, была ему за это благодарна. Гораздо хуже было бы, если бы он смотрел на меня.

Как я тут оказалась, объясняется в три предложения.

Мой отец восемь лет назад взял в долг у людей, которые в тот момент казались партнёрами. Потом отец заболел, потом бизнес встал, потом партнёры перестали казаться. Сумма, с процентами и штрафными, к этому лету составляла четыре миллиона двести тысяч, и на неё капало каждый день, как капает вода в ванной, которую забыли закрыть.

А ещё я знаю, как считать. Это, собственно, моя профессия — я финансовый аналитик, восемь лет в отрасли, и математика в этой истории была на его стороне так очевидно, что спорить было бы просто непрофессионально.

Даниилу для вступления в наследство деда требовалось быть женатым. Не «состоять в отношениях», не «иметь спутницу» — женатым, официально, с апреля по апрель, и с формулировкой в завещании настолько старомодной, что я, прочитав её, засмеялась вслух. Дед у него, судя по всему, был человек с характером.

Мне требовалось четыре двести.

Сумма по договору составляла шесть миллионов: четыре двести долг, восемьсот тысяч налоги и издержки, миллион мне. Про этот миллион я думала дольше, чем про всё остальное, и в итоге решила, что если уж я продаю год своей жизни, то торговаться поздно, а стыдиться — глупо.

— Пункт девять точка один, — читал Виктор Сергеевич. — По истечении срока брак расторгается по взаимному согласию сторон. Стороны обязуются не заявлять имущественных претензий.

— Да.

— Пункт девять точка два. Условия настоящего соглашения не подлежат разглашению третьим лицам, включая родственников сторон.

Вот тут я всё-таки посмотрела на Даниила.

— Включая моего отца?

Он повернул голову. У него оказались очень обыкновенные глаза — я почему-то ждала других.

— Ваш отец, — сказал он, — первый человек, который спросит, почему вы выходите замуж за незнакомого. Что вы ему ответите?

— Что влюбилась.

— И он поверит?

— Нет, — сказала я. — Он поверит, что я так решила. Он меня знает.

Даниил чуть заметно кивнул и снова отвернулся к окну.

Отцу я сказала через два дня.

Он живёт за городом, в доме, который построил, когда ещё казалось, что всё будет хорошо. Я приехала в субботу, привезла продуктов, вымыла посуду, накопившуюся за неделю, и уже в дверях, надевая куртку, сказала:

— Пап. Я выхожу замуж.

Он молчал долго. Он вообще стал молчать долго после больницы.

— За кого?

— Его зовут Даниил. Он занимается недвижимостью.

— Давно?

— Полтора года.

Отец посмотрел на меня. У него очень тяжёлый взгляд, если он хочет.

— Полина, — сказал он. — Ты полтора года не могла найти времени привезти мне человека, но нашла время каждую субботу мыть мне посуду.

— Пап.

— Я не спрашиваю, — сказал он. — Я просто хочу, чтобы ты знала, что я не спрашиваю.

Всю дорогу до города я вела машину и ругалась вслух, одна, как ненормальная. Потому что можно продать год жизни, это переживаемо. Нельзя продать год жизни и потом стоять в прихожей и врать человеку, ради которого ты его продала.

Расписались мы в четверг, в одиннадцать утра, во Дворце бракосочетания на набережной, потому что там дают запись через две недели, а не через месяц.

Свидетелей было двое: Виктор Сергеевич и его помощница Оля, которая, кажется, единственная из нас четверых что-то чувствовала — у неё блестели глаза.

Женщина-регистратор говорила про семью, про опору и про то, что любовь — это ежедневный труд. Я стояла и думала, что за эти четыре минуты она произносит текст, который для одних людей — самый важный в жизни, а для нас с Даниилом — просто накладные расходы. И мне было неловко перед ней, а не перед собой.

Кольцо он надел мне ровно, без дрожи.

Оно оказалось точно по размеру.

Я потом три дня думала, откуда он знал мой размер, и в конце концов поняла: он не знал, он поручил. Кому-то. Кто-то узнал. Это почему-то задело меня сильнее, чем весь договор.

Квартира была на двадцать втором этаже, с панорамными окнами на весь город.

— Ваша спальня справа, — сказал он, ставя мой чемодан в коридоре. — Ванная там же. Кабинет мой, туда, пожалуйста, не заходите. Всё остальное общее. Домработница приходит по вторникам и пятницам, зовут Галина Ивановна, она думает, что мы вместе полтора года.

— Полтора?

— Год выглядит подозрительно быстро. Два — а где вы были раньше.

— У вас на всё есть расчёт.

— На всё, что я могу посчитать, — сказал он. — Ужин в восемь. Не потому, что я хочу с вами ужинать. Потому что Галина Ивановна оставляет на двоих, и если еда будет каждый раз нетронутой, через месяц об этом будет знать весь дом.

Стол в гостиной был длинный. Метра три, тёмное дерево, две сервировки — одна на одном конце, вторая на другом.

Мы сели в восемь.

Между нами было почти три метра пустой полированной поверхности, за окном горел вечерний город, и я сидела с бокалом, к которому не притронулась, и думала: вот это и есть та самая жизнь, которую я купила за шесть миллионов, и она, вообще-то, дешевле стоит.

— Полина, — сказал он с того конца.

— Да?

— Вы будете весь год так сидеть?

— Как?

— Прямо. Как на собеседовании.

— Я всегда так сижу.

— Нет, — сказал он. — Я видел, как вы сидели у юриста, когда читали пункт про восемнадцать выходов. Вы тогда смеялись.

— Я не смеялась.

— Внутри смеялись.

Я поставила бокал.

— Даниил Андреевич, — сказала я. — Давайте договоримся на берегу. Я подписала двенадцать страниц. Там нет ни слова про то, как я сижу, как я смеюсь и что у меня внутри. И если вы собираетесь весь год комментировать мою осанку, я готова обсудить дополнительное соглашение.

Он молчал секунды три.

А потом сделал то, чего я совершенно не ждала: улыбнулся. Коротко, одним углом рта, будто ему было немного стыдно за эту улыбку.

— Справедливо, — сказал он. — Извините.

И весь остаток ужина мы молчали, и это было, пожалуй, самое приличное молчание в моей жизни.

Свой экземпляр договора я разбирала уже ночью, у себя в комнате, потому что не люблю, когда бумаги лежат без порядка.

Двенадцать страниц. Прошитые, пронумерованные, с подписями на каждой.

Я дошла до девятой и остановилась.

Пункт девять точка один — расторжение по истечении срока. Пункт девять точка два — неразглашение. Пункт девять точка три — порядок уведомлений.

И пункт девять точка четыре.

«Настоящее соглашение может быть расторгнуто досрочно по инициативе любой из сторон при наступлении обстоятельств личного характера. Финансовые обязательства Стороны-1 перед Стороной-2 в этом случае сохраняются в полном объёме».

Я перечитала трижды.

Этого пункта Виктор Сергеевич не читал вслух.

Я помню всю читку поминутно — я специально засекала, у меня профессиональная привычка. Девятый раздел занял две минуты десять секунд, три пункта, я ставила галочки на полях черновика. Черновик лежал у меня в сумке. Я достала его.

На черновике в девятом разделе было три пункта.

Я сидела на краю чужой кровати, в чужой квартире, на двадцать втором этаже, с двумя версиями одного документа на коленях, и очень отчётливо понимала, что кто-то вписал в мой контракт лишний абзац, и что финансовые обязательства в этом абзаце сохраняются в полном объёме, то есть кто-то заранее согласился заплатить мне шесть миллионов за год, который может закончиться в любой момент.

Утром я поймала Виктора Сергеевича на входящем звонке и спросила прямо.

Он помолчал ровно столько, чтобы я поняла: он ждал этого вопроса.

— Полина Игоревна, — сказал он. — Этот пункт вписал он. Вчера утром, за два часа до подписания. И попросил меня его не зачитывать.