# Фальшивая жена настоящего миллиардера (фрагмент)

Светлана Новикова

Мне нужны деньги на операцию маме. Ему нужна невеста, чтобы заткнуть рот совету директоров до годового собрания. У нас ровно четыре месяца. Договор на двух страницах, холодное рукопожатие и пресс-конференция в понедельник. Максим Орехов, самый закрытый миллиардер Москвы, не улыбается, не шутит и не смотрит на меня как на человека. Я для него деталь интерьера. Пока его бывшая не появляется снова. Пока я случайно не вижу, что прячется за этим ледяным фасадом. Пока он не начинает задерживать взгляд чуть дольше, чем требует контракт. Говорят, самые опасные сделки те, где начинаешь забывать, что это сделка. Я уже забываю.

# Фальшивая жена настоящего миллиардера. Светлана Новикова

## Глава 1. Сделка

Мне нужны были деньги на операцию маме. Ему нужна была жена, чтобы заткнуть рот совету директоров до годового собрания. У нас было ровно четыре месяца, договор на двух страницах и холодное рукопожатие вместо поцелуя — и если бы кто-то месяц назад сказал мне, что я подпишу такую бумагу не глядя, я бы рассмеялась ему в лицо. Но месяц назад я ещё не знала, сколько стоит хороший кардиохирург и сколько стоит очередь без него.

Начиналось всё не с приёмной миллиардера, а с приёмного покоя обычной районной больницы, где мама держалась за грудь и говорила, что это просто изжога, а врач за дверью говорил совсем другое слово — стеноз. Аортальный клапан, который не открывается так, как должен, сердце, которое качает кровь через игольное ушко и когда-нибудь просто не выдержит. Операция была одна, клиника одна — кардиоцентр «Пульс», где делали именно такие, редкие, с минимальным риском для её возраста, — и очередь туда считалась не неделями, а годами. Платно — стоила ровно столько, сколько я не заработаю за всю жизнь, работая администратором в агентстве праздничных мероприятий за сорок пять тысяч в месяц.

Именно эта работа и свела меня с ним, хотя тогда я об этом не подозревала. Наше агентство обслуживало закрытый благотворительный приём холдинга «Атлант» — сложный, нервный вечер, где половина гостей были журналистами в вечерних костюмах, а вторая половина — акулами, которые улыбались этим журналистам, скрывая зубы. Я разносила папки с пресс-релизами и держалась в тени, как учили: обслуживающий персонал должен быть невидим. Максима Орехова я узнала не по фотографиям в деловых журналах — я узнала его по тишине, которая расходилась вокруг него кругами, будто вода вокруг камня. Люди понижали голос, когда он проходил мимо. Не из страха — из какой-то настороженной почтительности, с которой обычно говорят о покойниках или о деньгах, которых у тебя никогда не будет.

Я не должна была вообще попасться ему на глаза. Но администратор мероприятий уронила поднос с документами прямо у него под ногами, а я, не подумав, опустилась на колени и стала собирать бумаги вместе с ней — и одна из папок оказалась той самой, конфиденциальной, с проектом устава на годовое собрание, которую нельзя было показывать никому за пределами зала совета. Он забрал её у меня из рук резко, почти грубо, и посмотрел так, будто я уже была преступницей. «Вы что-нибудь прочитали?» — спросил он тем самым ровным голосом, в котором крылась не злость, а что-то холоднее злости — расчёт. Я честно сказала, что нет, и, кажется, именно эта честность, глупая, ненужная в его мире, где все врут не задумываясь, зацепила его внимание на секунду дольше положенного.

Я забыла об этом эпизоде через день. У меня были дела важнее: звонки в клинику, разговоры с кредитным консультантом, который вежливо объяснял, что под такую сумму мне не даст банк, потому что нечего заложить. Через две недели позвонили из незнакомого номера и попросили приехать на встречу «по деловому предложению». Я думала, это ошибка или розыгрыш, пока не увидела адрес — тридцать восьмой этаж башни «Атлант», приёмная генерального директора.

Кабинет Максима Орехова оказался таким же, каким я его себе и представляла, если бы вообще осмелилась представлять: стекло, сталь, ни одной личной вещи на столе, кроме одной чёрно-белой фотографии в простой раме — мужчина и мальчик лет восьми на охоте, оба серьёзные, ни тени улыбки. Сам Максим сидел так, будто кресло было продолжением его тела, а не мебелью. Он не предложил мне сесть — просто кивнул на стул, не отрываясь от документов, и я села, чувствуя себя абитуриенткой на экзамене, который завалила ещё до звонка.

— Вы работали в агентстве, обслуживавшем приём две недели назад, — сказал он, не поднимая головы. — Ваше полное имя — Алина Крылова, двадцать шесть лет, не замужем, мать — Людмила Викторовна Крылова, пятьдесят три года, диагноз — аортальный стеноз, операция назначена не была из-за отсутствия средств. — Он наконец поднял взгляд, и в его серых глазах не было ни капли смущения от того, что он только что перечислил всю мою жизнь, будто читал сводку с биржи. — Я навёл справки. Простите за вторжение в частную жизнь, но мне важна точность в деловых вопросах.

Меня захлестнула волна чего-то среднего между яростью и паникой. — Вы следили за мной?

— Я нанял человека, который навёл справки о десяти кандидатках, — поправил он ровным голосом, будто разница была принципиальной. — Вы — единственная, чья ситуация делает предложение, с которым я к вам обращаюсь, взаимовыгодным, а не благотворительным. Мне не нужна благодарность, Алина Николаевна. Мне нужна сделка.

Он развернул ко мне через стол папку — ровно два листа, отпечатанные убористым шрифтом. Фиктивный брак сроком на четыре месяца. Публичные появления по расписанию, согласованному заранее. Отдельные спальни. Полное молчание о деталях соглашения перед третьими лицами, включая родственников. И в самом низу, отдельным пунктом, подчёркнутым, — пункт седьмой: «Стороны обязуются не допускать возникновения романтических чувств друг к другу. В случае нарушения данного пункта любой из сторон договор расторгается немедленно, без компенсаций».

— Зачем вам это вообще? — спросила я, хотя понимала, что не в том положении, чтобы задавать вопросы. — Простите, но обычно наследники миллиардов решают такие проблемы иначе.

Что-то дрогнуло в его лице — едва заметно, на долю секунды, как трещина на льду, которая тут же затянулась морозом. — Мой отец умер восемь месяцев назад. По уставу компании, который он сам написал тридцать лет назад, для полного вступления в права наследования на годовом собрании акционеров я обязан продемонстрировать совету директоров, цитирую, «устойчивое семейное положение, свидетельствующее о зрелости и надёжности руководителя». Иначе control переходит под коллегиальное управление во главе с моим дядей. Годовое собрание через четыре месяца. У меня нет времени на настоящие отношения и нет желания их изображать перед незнакомкой, которая захочет от меня больше, чем строчку в контракте. Вы производите впечатление человека, которому нужны деньги, а не мужчина. Это меня устраивает.

Я должна была оскорбиться. Вместо этого я думала о мамином лице, серевшем каждый раз, когда она поднималась по лестнице в нашу квартиру на четвёртом этаже без лифта, и о том, что гордость — это роскошь, которую я больше не могу себе позволить. — Сумма, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы ни разу не назвали сумму.

Он назвал. Это было больше, чем стоила операция, больше, чем я зарабатывала бы за пять лет, — с половиной сразу после подписания и половиной по завершении срока договора, если ни одна из сторон не нарушит условий. Я подписала не читая второй раз, потому что первого раза хватило, чтобы понять: другого выхода мне никто не предложит.

Домой я вернулась другим человеком, хотя внешне ничего не изменилось: та же лестница без лифта, та же соседка с вечно лающей собакой за стеной. Маме я сказала полуправду — что нашла спонсорскую программу через агентство, что операцию оплатят, что мне придётся на время «уехать по работе». Она смотрела на меня долго, с той материнской проницательностью, которую невозможно обмануть до конца, но, кажется, слишком хотела жить, чтобы задавать неудобные вопросы. Я не смогла сказать ей правду. Не смогла произнести вслух слова «фиктивный брак» человеку, который всю жизнь учил меня, что любовь либо настоящая, либо её нет вовсе.

Переезд в его дом состоялся через три дня — молчаливый, деловой, будто переезжала не я, а очередная партия мебели. Дом оказался не квартирой, а особняком за городом, слишком большим для одного человека и абсурдно огромным для двоих чужих людей, обязанных изображать пару. Экономка Валентина Петровна, женщина лет шестидесяти с внимательными глазами, проводила меня в мою комнату молча, и только у двери, чуть помедлив, сказала: «Здесь давно не жили так, как должны жить в доме. Может, вы что-то измените». Я не поняла тогда, что она имела в виду. Поняла позже.

Первый ужин в его доме я запомнила до мелочей — не потому что он был романтичным, а потому что был абсолютной противоположностью романтики. Огромный стол на двенадцать персон, накрытый на двоих, идеальная тишина, нарушаемая только звоном приборов, и его взгляд, от которого по спине бежал холодок, но не от страха, а от чего-то, чему я тогда не подобрала названия. «Правила простые, — сказал он, не отрываясь от тарелки. — На людях ты моя жена, любящая, преданная, безупречная. Дома мы чужие. Не заходи в мой кабинет на третьем этаже. Не спрашивай о моей семье, если я сам не заговорю. И помни пункт седьмой — для нас обоих будет проще, если мы отнесёмся к этому как к работе с хорошей зарплатой». Я кивнула. Тогда мне казалось, что это честная, ясная сделка, в которой невозможно заблудиться.

Но чужие люди не считают чужие шаги по коридору ночью. Чужие не замирают, случайно коснувшись рукой чужой руки за столом, потянувшись за солью в одно и то же мгновение. И чужие точно не запоминают, что другой человек не пьёт кофе после шести и всегда на секунду медлит перед тем, как заговорить о чём-то важном — так, будто вслушивается сам в себя, прежде чем позволить словам выйти наружу. Я замечала эти мелочи против своей воли, коллекционировала их, как улики, хотя не понимала пока, против кого готовлю дело — против него или против себя самой.

На третий вечер, проходя мимо приоткрытой двери его кабинета — той самой, куда мне было запрещено заходить, — я увидела на стене, рядом с той же чёрно-белой фотографией мужчины и мальчика на охоте, старую вырезку из газеты в рамке. Я разглядела заголовок мельком, за долю секунды до того, как Валентина Петровна, оказавшаяся рядом слишком вовремя, чтобы это было случайностью, мягко, но твёрдо прикрыла дверь. «Трагедия на объекте „Атлант-Юг”: погиб инженер по технике безопасности». Я не успела прочитать имя. Но что-то в этом заголовке зацепило меня так, что в ту ночь я долго лежала без сна, вспоминая рассказы мамы о папиной последней работе — стройка где-то на юге, откуда он так и не вернулся домой, когда мне было двенадцать. Совпадение, сказала я себе. В стране тысячи строек и тысячи инженеров по технике безопасности. Но заснуть в ту ночь я так и не смогла.

А утром за завтраком, когда я, ещё сонная, потянулась за чашкой одновременно с Максимом, наши пальцы на секунду соприкоснулись на фарфоровой ручке — и он отдёрнул руку так резко, будто обжёгся, а после весь день был холоднее обычного, если это вообще было возможно. Я поняла тогда одну простую вещь, от которой мне стало по-настоящему страшно: пункт седьмой был написан не для того, чтобы защитить сделку. Он был написан, чтобы защитить кого-то из нас двоих от того, что уже начинало происходить — медленно, против воли, вопреки холодному рукопожатию, с которого всё началось.

## Глава 2. Трещина в броне

Максим узнал про маму не потому, что я решилась рассказать сама, а потому что застал меня на кухне посреди ночи с телефоном у уха, когда я, обхватив себя одной рукой, вполголоса умоляла кардиоцентр «Пульс» подвинуть очередь хотя бы на неделю — маме стало хуже, а до операции, на которую мы уже официально записались благодаря его деньгам, оставалось три недели ожидания предварительных анализов. Я не слышала, как он вошёл. Услышала только, как за спиной стихли шаги, и, обернувшись, увидела его в дверном проёме — в незастёгнутой рубашке, с лицом человека, который случайно подслушал чужую молитву.

Он не сказал ни слова весь остаток вечера. Просто стоял у панорамного окна гостиной, спиной ко мне, и его плечи были такими напряжёнными, что казалось — тронь, и он разлетится на осколки, как то самое стекло, за которым мигали редкие огни пригорода. Я ждала упрёка. Ждала, что он назовёт меня лгуньей, аферисткой, охотницей за деньгами, которая утаила от него истинный масштаб своей беды, чтобы выбить сумму побольше. Но он молчал, и это молчание давило сильнее любых слов.

— Почему ты не сказала сразу, что операция под угрозой? — наконец произнёс он, не оборачиваясь. Голос был ровный, но я уже успела научиться слышать в нём то, что он прятал за этой ровностью. Он был зол. Только злился явно не на меня.

— Потому что это не входило в договор, — тихо ответила я, стягивая рукава свитера на озябших пальцах. — Тебе нужна была жена на четыре месяца перед советом директоров, а не чужие проблемы со здоровьем и очередями в клинике. Я не хотела, чтобы ты подумал, будто я снова прошу.

Он повернулся так резко, что я вздрогнула. В его серых глазах было что-то, чего я раньше не видела за все две недели, что прожила в этом доме, — не лёд, не привычная холодная вежливость, а живой, почти горячий огонь, обращённый явно не на меня, а на что-то большее.

— Ты думаешь, я чудовище, Алина? — спросил он резче, чем собирался, судя по тому, как тут же сжал челюсть, будто пытаясь вернуть контроль над голосом. — Думаешь, я подписал бы контракт с тобой, зная, что твоя мать умирает без операции, а потом делал бы вид, что не слышу, как ты плачешь по ночам на кухне ради того, чтобы не тревожить меня?

Я не нашлась, что ответить. Все эти дни я старательно строила стену между нами, убеждая себя, что он бесчувственный богач, для которого я — строчка в контракте, объект, купленный на четыре месяца ради устава, написанного давно умершим отцом. А теперь эта стена трещала прямо у меня на глазах, и я не знала, за что держаться, чтобы не упасть вместе с ней.

— Тогда почему у нас в договоре пункт про отдельные спальни и молчание за завтраком? — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык. — Если ты не чудовище, то почему ведёшь себя так, будто любое человеческое участие — это уступка, которую ты не готов делать?

Он долго молчал, глядя не на меня, а сквозь меня, куда-то в темноту за окном. — Потому что человеческое участие плохо заканчивается в моей семье, — сказал он наконец так тихо, что я едва расслышала. — Спокойной ночи, Алина. Утром я сделаю несколько звонков.

Он ушёл, а я так и осталась стоять посреди гостиной, чувствуя, что за один вечер узнала о нём больше, чем за все предыдущие дни вместе взятые, и в то же время меньше, чем мне отчаянно хотелось знать.

На следующее утро мне позвонили из клиники сами — не я им, а они мне, что уже само по себе было неслыханно. Голос администратора звучал растерянно, будто она сверялась с документом, в подлинность которого сама не до конца верила. «Людмила Викторовна, ваш вопрос уже решён, все анализы назначены на завтра, палата забронирована, всё оплачено анонимным спонсором сверх стандартного тарифа — включая индивидуальный пост медсестры на весь послеоперационный период». Я стояла посреди кухни с телефоном в дрожащей руке и всё понимала. Понимала — и всё равно не могла поверить, что человек, за завтраком не проронивший лишнего слова, за одну ночь перевернул очередь длиной в год.

Я нашла его в кабинете — впервые за две недели переступив порог, который мне было велено не переступать, — и он даже не обернулся сразу, продолжая листать какие-то бумаги на столе, хотя по тому, как напряглись его плечи, было ясно, что он услышал каждый мой шаг.

— Ты знаешь, что ты сделал, — прошептала я, остановившись у двери. — Клиника. Индивидуальный пост медсестры. Не отпирайся, пожалуйста, хотя бы сейчас.

— Я не понимаю, о чём ты, — сказал он, глядя в окно, а не на меня. Но его челюсть напряглась так же, как накануне вечером, и я поняла, что попала в цель точнее, чем он готов был признать.

— Максим. — Я подошла ближе, чем позволял пункт первый нашего договора о личной дистанции на публике и наедине. — Это ведь не входило в сделку. Это не то, что нужно тебе для совета директоров. Ты сделал это просто так. Для меня.

Он наконец повернулся, и в его взгляде на секунду мелькнуло что-то беззащитное, чего я не видела прежде и что тут же спряталось обратно за привычную сдержанность. — Считай это премией за хорошую игру перед советом, — сказал он ровно. — Мне нужна жена, у которой не заплаканное лицо на светских приёмах. Чисто прагматическое решение.

Я не поверила ни единому слову — но кивнула, потому что видела: ему легче спрятаться за цифрами и прагматикой, чем признать, что где-то за холодным фасадом ещё живёт человек, способный тайно оплатить чужую операцию только потому, что не смог выносить чужих слёз на кухне посреди ночи.

Вечером был приём — благотворительный вечер фонда «Атланта», ежегодное мероприятие, на которое, как объяснила мне Валентина Петровна, помогая застегнуть непослушный крючок на платье, съезжается «весь совет директоров и половина деловой Москвы, чтобы посмотреть друг другу в глаза и посчитать, кто сколько стоит в этом году». Максиму нужно было показать собравшимся счастливого, влюблённого мужчину — живое доказательство той самой «устойчивости», которую требовал устав его покойного отца. Я надела платье цвета тёмного вина, которое он прислал вместе с запиской без подписи: «Наденьте это. И улыбайтесь, будто вам не нужно напоминать». Когда я спустилась по лестнице, он замер у подножия, и на секунду, всего на одну секунду, маска благовоспитанного равнодушия слетела с его лица — я увидела в его взгляде что-то настолько откровенное, что у меня перехватило дыхание раньше, чем он успел вернуть себе привычную непроницаемость.

— Ты знаешь, что ты сделал, — снова прошептала я, когда мы сели в машину и он молча смотрел прямо перед собой, будто изучал дорогу, которую водитель знал наизусть уже двадцать лет. — Клиника. Не отпирайся.

— Я не понимаю, о чём ты, — повторил он привычную фразу, но уголок его губ дрогнул почти в подобии улыбки, и я впервые подумала, что, возможно, он сам не до конца понимает, что с ним происходит.

Зал приёма встретил нас волной света, шампанского и взглядов — липких, оценивающих, будто каждый из гостей уже держал в уме калькулятор, подсчитывая, во сколько обошлась внезапная свадьба самого закрытого миллиардера Москвы. Именно там, у колонны с ледяной скульптурой в форме лебедя, я впервые увидела его дядю — Виктора Аркадьевича Орехова, младшего брата покойного отца Максима, члена совета директоров с холодными, будто выцветшими глазами, в которых читалась не радость встречи с новой родственницей, а спокойный, методичный расчёт хищника, оценивающего добычу издалека.

— Так вот она, супруга моего племянника, — протянул он, целуя мне руку с той намеренной старомодной вежливостью, что выглядит любезностью, а на деле оказывается унижением. — Знаете, дорогая, брат составил устав так, что «устойчивое семейное положение» должно быть доказано не только штампом в паспорте, но и временем. Годовое собрание всё расставит по местам. Я, признаться, с большим интересом слежу за развитием этой… истории.

Максим за моей спиной напрягся так, что я почувствовала это кожей, хотя он не сказал ни слова. — Дядя Виктор искренне переживает за благополучие компании, — произнёс он ровно, но в его тоне звенела сталь. — Мы с ним обязательно обсудим это подробно на собрании. А сейчас, прошу прощения, нас ждут для танца.

Он увёл меня почти силой, крепко держа за талию, и, только когда мы отошли достаточно далеко, чтобы дядя не мог слышать, выдохнул сквозь зубы: — Он ищет любую трещину. Любой повод усомниться в подлинности брака перед советом. Не своди с ним счётов, Алина. Он умеет превращать любую твою слабость в свой козырь.

— Похоже, вы не очень ладите, — осторожно заметила я.

— Мы не ладим с тех пор, как отец написал этот пункт устава специально против него, — ответил Максим и тут же осёкся, будто сказал больше, чем планировал. — Не сейчас. Потом.

Заиграла музыка, и он повёл меня в танце — уверенно, почти профессионально, как танцуют люди, которых с детства готовили выходить в свет так же естественно, как дышать. Его рука на моей талии, мой смех, отрепетированный заранее у зеркала, у его плеча — всё это должно было быть игрой, отработанным номером для чужих глаз. И в какой-то момент, когда огни зала расплылись в мягкое золотое пятно, а музыка стала мостом, а не просто звуком, я забыла, что это игра. Его ладонь легла мне на спину — тёплая, надёжная, совсем не как рука человека, боящегося привязанностей, — и я подняла глаза, а он уже смотрел на меня. Так близко. Так по-настоящему, что все репетиции у зеркала показались вдруг жалкой пародией на то, что происходило между нами сейчас.

— Спасибо, — выдохнула я одними губами. — За маму. За всё.

Он не ответил словами. Только притянул меня чуть ближе, чем требовал ритм танца, и я почувствовала, как бьётся его сердце — быстро, совсем не по-контрактному, совсем не так, как бьётся сердце человека, отсчитывающего дни до конца сделки. В этот миг я поняла с ужасающей ясностью: холодный миллиардер Максим Орехов вовсе не такой холодный, каким хочет казаться всему миру. А я, кажется, попала в беду куда большую, чем долги за операцию, — в беду, из которой не спасёт ни один пункт договора, потому что она уже поселилась не в документах, а у меня в груди.

Уже в машине, по дороге домой, у меня в сумочке завибрировал телефон — незнакомый номер, голос, представившийся корреспондентом делового издания. «Алина Николаевна, простите за поздний звонок. Скажите, правда ли, что ваш брак с Максимом Александровичем заключён меньше месяца назад? У нас есть источник в загсе». Я сбросила звонок, не ответив, и всю оставшуюся дорогу молчала, глядя на свои дрожащие руки, понимая, что где-то в городе уже кто-то — может быть, дядя Виктор, может быть, кто-то из его окружения — начал считать дни до годового собрания вместе с нами, только совсем с другой целью.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru