# Фальшивая невеста настоящего мажора (фрагмент)

Мила Горбунова

Условия просты: я делаю вид, что я его невеста на три месяца, пока он не решит проблему с наследством. Он платит мне сумму, которой хватит закрыть долги мамы и поступить в магистратуру. Ни чувств, ни осложнений. Кирилл Северский — из тех людей, про которых пишут в светской хронике. Идеальный костюм, идеальная улыбка, идеальная пустота в глазах. Я думала, что он просто скучный богач. Я ошиблась. Под маской светского льва скрывается человек, который в три часа ночи читает философию и терпеть не может собственную семью. Который запоминает, как я пью кофе, и однажды заказывает именно такой — просто так. Мы репетируем поцелуи для фотографов. Мы держимся за руки на приемах. Мы слишком хорошо играем влюбленных. А потом его мать задает мне вопрос, на который у меня есть только честный ответ. И я понимаю: это уже давно не игра.

# Фальшивая невеста настоящего мажора. Мила Горбунова

## Глава 1. Сделка на три месяца

Я никогда не думала, что буду пить дешёвый растворимый кофе в приёмной самого дорогого адвокатского бюро Москвы. Кофе жжёт язык, пластиковый стакан мнётся в пальцах, и каждый раз, когда открывается дверь лифта, я невольно одёргиваю юбку. Юбка хорошая — я её гладила сегодня утром, первый раз за месяц. Туфли почищены. Волосы убраны. Я выгляжу как человек, у которого всё в порядке.

Это ложь.

У мамы долг четыреста восемьдесят тысяч рублей перед банком. Срок — двадцать два дня. После этого они забирают квартиру. Ту самую, где я выросла, где на косяке кухонной двери есть мои отметки роста карандашом, где пахнет маминым пирогом с капустой и немного сыростью от старой трубы под раковиной.

Именно поэтому я здесь. Именно поэтому согласилась на встречу с человеком, чьё имя мне продиктовала подруга Катька с таким выражением лица, будто называла телефон скорой помощи.

— Северский примет вас, — говорит секретарша — молодая, ухоженная, с таким идеальным маникюром, что у меня темнеет в глазах от зависти. — Пятый этаж, переговорная два.

Лифт открывается на этаже, где пахнет свежим деревом и чем-то кожаным. Здесь тихо. Не офисная тишина с фоновым гулом кондиционеров — настоящая, почти звенящая. Будто люди здесь говорят редко и только по существу.

Переговорная два — это стеклянный куб с видом на Москву-реку. Посередине стол из тёмного дуба, на котором стоит только ноутбук и стакан воды с ломтиком лимона. За столом — он.

Кирилл Северский.

Я видела его фотографии. Светские хроники, корпоративные отчёты, пара интервью в деловых журналах. Там он всегда выглядит одинаково: чуть снисходительная улыбка, идеально подобранный галстук, взгляд человека, которому скучно, но он вежливо это скрывает.

Вживую он другой. Не хуже и не лучше — просто другой. Темноволосый, чуть смуглый, с резкими чертами лица, которые в жизни острее, чем на фото. Он стоит у окна, развернувшись спиной, и смотрит на реку. Пиджак снят и аккуратно повешен на спинку кресла. Белая рубашка, рукава закатаны до локтей. Это меня почему-то сбивает с толку — закатанные рукава. Слишком человеческая деталь для человека, которого газеты называют «холодным принцем делового Олимпа».

— Садитесь, — говорит он, не оборачиваясь.

Я сажусь.

Он разворачивается. Смотрит на меня — быстро, оценивающе, как смотрят на контрагента перед переговорами. Я привыкла к такому взгляду. Работала два года менеджером по продажам, пока не ушла в аспирантуру. Умею держать спину прямо, когда меня разглядывают, как товар на прилавке.

— Анна Ларина, — говорит он. Не вопрос — констатация. — Двадцать четыре года. Аспирантка философского факультета МГУ. Мать — Ирина Ларина, задолженность перед «Сберфинансом», срок погашения двадцать второго июля.

— Вы провели проверку.

— Разумеется.

Он садится напротив меня. Складывает руки на столе — красивые руки, с дорогими часами на запястье. Смотрит прямо в глаза. У него серые глаза — не серо-голубые, не серо-зелёные, а именно серые, как небо перед дождём. Холодные. Спокойные.

— Предложение простое, — говорит он. — Три месяца. Вы будете моей невестой — на публике, на семейных мероприятиях, в социальных сетях. Контракт, документы, легенда — всё подготовлено. Вам нужно выучить несколько фактов обо мне, вести себя естественно и не задавать лишних вопросов.

— И что я получу?

— Шестьсот тысяч рублей. Сто пятьдесят сразу, остальное по завершении.

Я молчу. Считаю: четыреста восемьдесят маме. Остаток — взнос в магистратуру, который я не могу потянуть на аспирантскую стипендию.

— Почему именно я? — спрашиваю я. — Вы могли бы найти кого-то... более подходящего.

— Более подходящего к чему?

— К вашему кругу.

Уголок его рта чуть двигается. Это, кажется, должно быть улыбкой.

— Именно поэтому вы мне и нужны, — говорит он. — Вы не из моего круга. Это значит, что у вас нет связей, которые могут осложниться. Нет ожиданий. Нет амбиций в мою сторону.

— То есть вы ищете кого-то, кто не захочет остаться.

— Именно.

Он говорит это совершенно спокойно. Как будто это нормально — договариваться о фиктивной невесте, как о поставке канцтоваров.

— Какая у вас проблема с наследством? — спрашиваю я.

Пауза. Первая с начала разговора. Коротенькая — секунда, не больше, — но я её замечаю.

— Это не входит в условия договора, — отвечает он.

— Я хочу знать, во что ввязываюсь.

— Вы ввязываетесь в три месяца ролевой игры с хорошей компенсацией. Детали моих семейных дел — не ваша забота.

— А если в процессе выяснится что-то, что мне не понравится?

— Тогда вы расторгаете контракт и теряете финальную выплату. — Он встаёт, подходит к окну снова. Москва внизу блестит в июльском солнце, река слепит. — Анна. Решайте. У меня через двадцать минут следующая встреча.

Я смотрю на его спину. На прямые плечи под белой рубашкой. На закатанные рукава.

Думаю о маме. О её голосе по телефону три дня назад — тихом, виноватом, таком привычно-несчастном, что у меня сжалось горло.

— Хорошо, — говорю я. — Я согласна.

Он оборачивается. Смотрит на меня секунду — без улыбки, без выражения.

— Тогда вечером подписываем контракт. Первое мероприятие — в пятницу, приём в честь дня рождения моей матери. — Он берёт пиджак с кресла, набрасывает на плечи. — И одна вещь, Анна. Сразу.

— Что?

— Не влюбляйтесь. — Он говорит это абсолютно серьёзно, без тени иронии. — Это не правило для вашего комфорта. Это условие контракта.

Я смотрю на него. Потом медленно улыбаюсь.

— Не беспокойтесь, — говорю я. — Вы не в моём вкусе.

Что-то мелькает в его серых глазах. Я не успеваю поймать — что.

— Отлично, — говорит он. И выходит из переговорной.

Я сижу ещё минуту. Смотрю на Москву в окне. Думаю, что только что заключила самую странную сделку в своей жизни. Что через три дня буду играть влюблённую невесту перед людьми, которые рождались с серебряными ложками во рту и умеют видеть фальшь с расстояния пяти метров.

Думаю: я справлюсь. Три месяца. Просто роль. Просто работа.

А потом вспоминаю его взгляд — когда я сказала, что он не в моём вкусе. И не могу понять, почему этот взгляд меня беспокоит.

## Глава 2. Репетиция близости

Кирилл живёт в пентхаусе на Патриарших прудах. Разумеется.

Я стою в лифте, который поднимается так плавно, что не чувствуешь движения, и смотрю на своё отражение в зеркальной панели. Волосы убраны в пучок. Платье — чёрное, купленное четыре года назад на распродаже, но оно хорошее, классическое. Я держу в руках папку с копиями документов, которые мне прислали вчера вечером: контракт, легенда нашего знакомства, список семьи Северских с кратким описанием каждого.

Последний пункт я читала дважды.

Отец — Виктор Северский, семьдесят два года, основатель холдинга, инсульт два года назад, сейчас частично восстановился, живёт в загородном доме. Мать — Надежда Северская, шестьдесят восемь лет, меценат, председатель попечительского совета трёх благотворительных фондов, острый ум, не прощает слабости. Брат — Артём Северский, тридцать один год, совладелец холдинга, женат, двое детей, с Кириллом отношения «сложные».

Что значит «сложные» — контракт не уточнял.

Лифт открывается прямо в квартиру. Не в коридор — в квартиру, на площадку перед дверью, которой нет. Просто высокий арочный проём и свет внутри.

— Пришли, — говорит Кирилл.

Он стоит в нескольких метрах. Без пиджака, без галстука, в тёмных брюках и светлой рубашке, расстёгнутой на верхнюю пуговицу. В руке — бокал с чем-то янтарным. Виски, наверное.

Квартира за его спиной — это что-то. Потолки, наверное, четыре метра. Панорамные окна от пола до потолка, за которыми вечерняя Москва горит огнями. Минимализм, тёмное дерево, серый камень, никаких лишних вещей. Только книги — их много, целая стена стеллажей.

Я невольно на них смотрю. Художественная литература, философия, история. Корешки потрёпанные — их читали, не ставили для декора.

— Удивлены? — спрашивает Кирилл.

— Нет, — говорю я. Вру.

Уголок его рта снова делает это движение.

— Садитесь. Нам нужно проработать легенду.

Мы садимся за кухонный стол — большой, из тёмного мрамора. Он ставит передо мной кофе — я не просила, он просто ставит, и я замечаю, что кофе именно такой, как я пью: крепкий, без сахара, с небольшим количеством молока. Откуда он знает? В анкете, которую мне прислали, был вопрос о предпочтениях — я отвечала честно. Но всё равно странно.

— Итак, — говорит он, раскрывая ноутбук. — Мы познакомились шесть месяцев назад на благотворительном вечере фонда «Просвет». Вы были там как волонтёр. Я — как спонсор.

— Хорошо.

— Три месяца дружили. Потом я сделал предложение.

— Романтично.

— Это не должно быть романтично. Это должно быть убедительно. — Он смотрит на меня. — Моя мать романтике не верит. Она верит деталям.

— Каким деталям?

— Как вы смотрите на меня. Как касаетесь. Как реагируете, когда я что-то говорю. — Он говорит это деловым тоном, как будто обсуждает логистику. — Нам нужно порепетировать.

— Репетировать что именно?

— Близость.

Пауза. Я поднимаю на него взгляд.

— Это входит в контракт? — спрашиваю я.

— Физический контакт на публике, — уточняет он, и в его голосе звучит что-то похожее на раздражение. — Поцелуи для фотографов. Прикосновения, которые выглядят естественно. Влюблённая пара не держится как незнакомцы.

— Понятно.

— Встаньте.

Я встаю. Он тоже встаёт, обходит стол. Становится в метре от меня. Смотрит.

— Проблема, — говорит он.

— Какая?

— Вы стоите как на экзамене. Плечи подняты, подбородок чуть задран, руки сжаты. Если я к вам прикоснусь — вы дёрнетесь.

— Не дёрнусь.

— Дёрнетесь. Хотите проверить?

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Потом медленно поднимает руку и кладёт ладонь на мою талию.

Я не дёргаюсь. Я замираю. Это хуже.

— Видите? — говорит он.

— Вы стоите слишком близко.

— На приёме я буду стоять ещё ближе. — Но он не убирает руку. Просто держит — легко, почти не касаясь. — Расслабьтесь, Анна.

— Легко сказать.

— Попробуйте думать о чём-то другом.

— О чём именно?

— Не знаю. О философии. О вашей диссертации.

Я смотрю на него снизу вверх — он выше меня на голову, наверное. Замечаю, что у него тёмная щетина, которой не было вчера. Замечаю запах — что-то древесное, сдержанное, не похожее на обычные духи мажоров, которые пахнут так, будто хотят, чтобы их учуяли из другой комнаты.

— О чём ваша диссертация? — спрашивает он.

Вопрос застаёт меня врасплох.

— О концепции подлинного существования у Хайдеггера, — говорю я. — Бытие-к-смерти и аутентичность.

— Интересно.

— Вы читали Хайдеггера?

— «Бытие и время». Трижды. Первые два раза ничего не понял.

Я смотрю на него. Что-то во мне меняется — немного, чуть-чуть. Плечи опускаются.

— На третий понял? — спрашиваю я.

— На третий понял, что, может быть, именно в непонимании и есть смысл.

Я почти улыбаюсь. Почти.

— Вот видите, — говорит он тихо. — Лучше.

Только тогда я замечаю, что его рука на моей талии стала чуть тяжелее. Что расстояние между нами как-то незаметно сократилось. Что я смотрю на него иначе, чем смотрела пять минут назад.

Я делаю шаг назад.

— Хорошо, — говорю я. — Думаю, я понимаю принцип.

Он молча возвращается к столу. Берёт бокал с виски.

— Теперь поцелуи, — говорит он, как будто ничего не было.

— Что?

— Нам нужно будет целоваться на публике. Для фотографов. Если это будет выглядеть деревянно — всё провалится. Моя мать видит людей насквозь.

— Вы хотите сейчас... — Я смотрю на него. — Репетировать поцелуи?

— Только если вы не против.

Долгая пауза.

— Нет, — говорю я наконец. — Не против. Это контракт.

Он ставит бокал. Снова подходит. Останавливается совсем близко. Смотрит — серьёзно, без флирта, без игры. Это почему-то хуже, чем если бы он улыбался.

— Готовы? — спрашивает он.

— Да.

Он наклоняется. Пауза — секунда, меньше, — и его губы касаются моих. Это лёгкий поцелуй, почти невесомый, такой, какой бывает у людей, привыкших друг к другу настолько, что нежность стала рефлексом. Но именно это — эта привычность, эта лёгкость, — отчего-то выбивает почву у меня из-под ног.

Он отстраняется. Смотрит на меня.

— Достаточно убедительно, — говорит он.

— Для кого? — спрашиваю я. Голос звучит ровно. Я этому рада.

— Для фотографов, — отвечает он и снова берёт бокал.

Я смотрю на его спину. На книги за стеклом. На ночную Москву в окне.

Три месяца, говорю я себе. Просто три месяца.

Но что-то внутри меня уже начинает тихо, почти неслышно врать мне в ответ.

## Глава 3. Семья Северских

Приём начинается в семь вечера, но уже в шесть тридцать я стою у зеркала в гостевой комнате квартиры Кирилла в платье, которое он прислал курьером вчера утром с запиской: «Размер ваш. Если не подходит — скажите».

Платье подошло. И это меня раздражает.

Тёмно-синее, с открытыми плечами, длиной до колена. Простое, дорогое, идеально сидит. Курьер привёз также серьги — небольшие бриллиантовые капли — и туфли точно моего размера на удобном каблуке.

Он всё просчитал. Каждую деталь. Это должно раздражать. Это раздражает.

— Готовы? — Кирилл появляется в дверях. Смокинг, белая рубашка, никакого галстука. Выглядит так, будто родился в этой одежде.

— Почти, — говорю я, застёгивая серьгу.

Он входит. Останавливается за моей спиной, смотрит в зеркало — на меня. Я встречаю его взгляд в отражении и не успеваю его интерпретировать.

— Серьги не те, — говорит он.

— Что?

— Ваши, — кивает он на мои уши. — Маленькие золотые колечки. Оставьте их. Бриллианты для вас неестественны.

Я смотрю на него в зеркале.

— Вы разбираетесь в серьгах?

— Я разбираюсь в том, что выглядит настоящим. — Он отступает. — Едем.

Особняк в Барвихе, где живёт Надежда Северская, это, наверное, то, что архитекторы называют «сдержанной роскошью». Три этажа светлого камня, регулярный сад с подстриженными кустами, фонтан перед входом. Всё чистое, симметричное, немного холодное.

Как его владелица.

Надежда Северская встречает нас в холле. Она небольшого роста, с идеально уложенными светлыми волосами и такими же серыми глазами, как у сына, только холоднее. Платье цвета слоновой кости, жемчужное колье. Она смотрит на меня так, как смотрят на контракт перед подписанием: внимательно, методично, без эмоций.

— Мама, — говорит Кирилл.

— Кирилл. — Пауза. — И это, значит, Анна.

Не вопрос. Утверждение. Она всё знает и уже решила, что думать. Вопрос только в том, что именно она решила.

— Здравствуйте, — говорю я. Улыбаюсь — не широко, не угодливо. Спокойно. — С днём рождения. Кирилл говорил о вас.

— Что именно? — спрашивает она.

— Что вы единственный человек, которого он не может переспорить.

Секундная пауза. Потом что-то меняется в её взгляде — совсем чуть-чуть.

— Это правда, — говорит она. — Проходите.

Я чувствую лёгкое прикосновение к спине — рука Кирилла, едва заметная, направляющая. Поворачиваю голову и встречаю его взгляд. Он смотрит на меня с чем-то, что мне хочется назвать одобрением, но скорее всего это просто деловая оценка.

Гости уже собрались — человек сорок, наверное. Разговоры вполголоса, кристально чистые бокалы, запах свежих цветов и очень дорогого парфюма. Я чувствую взгляды — незаметные, боковые, оценивающие. Невеста Кирилла Северского. Интересно.

— Улыбайтесь, — говорит он тихо, почти в ухо. — Не так широко. Как будто вам здесь немного скучно, но вы вежливы.

— Именно так я себя и чувствую, — отвечаю я.

— Тогда не притворяйтесь. Это лучше всего.

Артём Северский появляется через полчаса. Младший брат — хотя он выглядит старше. Широкоплечий, светловолосый, с располагающей улыбкой и глазами, которые не улыбаются. Рядом с ним жена — красивая, усталая, с фиксированной улыбкой светской дамы.

— Брат, — говорит Артём, пожимая Кириллу руку. Крепко — я вижу, как у обоих напрягаются мышцы предплечья. — Познакомишь?

— Анна. — Кирилл кладёт руку на моё плечо. — Моя невеста.

— Слышал. — Артём смотрит на меня. У него отличная улыбка — широкая, тёплая. Абсолютно ненастоящая. — Приятно познакомиться, Анна. Кирилл никогда нас не баловал знакомством со своими подругами.

— Тем более ценно, — говорю я.

— Кем вы работаете?

— Аспирантка МГУ. Философский факультет.

— Философия. — Он тянет это слово немного дольше, чем нужно. — Романтично. И как давно вы с Кириллом?

— Полгода, — говорю я.

— И он ни разу не упоминал о вас, — говорит Артём. Всё ещё улыбается. — Скромный.

— Или просто не считал нужным делиться, — говорит Кирилл.

Короткий взгляд между братьями. Там что-то есть — что-то давнее, острое, как незаживший порез. Артём первым отводит взгляд.

— Ну что ж. Рад за вас обоих, — говорит он и уходит.

Ужин сервируют в большом зале. Я сижу рядом с Кириллом, напротив нас — Надежда Северская. Она почти не ест. Только смотрит. Задаёт вопросы — маме, образованию, диссертации — точные, как скальпель. Я отвечаю честно там, где могу, и аккуратно там, где нельзя.

Под столом Кирилл находит мою руку. Просто берёт — спокойно, будто так и надо. Я не дёргаюсь. Наши пальцы переплетаются, и это удивительно естественно для двух людей, которые познакомились три дня назад.

— Анна, — говорит Надежда в какой-то момент, когда разговор на секунду замирает. — Скажите мне. — Пауза. — Вы любите моего сына?

Тишина. Не полная — вокруг продолжают звенеть приборы, разговоры — но в нашем маленьком пузыре у этого стола наступает тишина.

Я смотрю на неё. Потом перевожу взгляд на Кирилла.

Он смотрит на меня. В его серых глазах — ничего. Абсолютно ничего. Он ждёт.

У меня есть заготовленный ответ. Мы его обсуждали. «Мы не торопимся с такими словами. Но я очень дорожу нашими отношениями». Что-то в этом роде.

Но Надежда Северская смотрит на меня своими серыми глазами, такими же, как у сына, и я вдруг понимаю, что заготовленный ответ она распознает за секунду.

Поэтому я говорю правду. Не всю — но часть.

— Я не знаю, — говорю я. — Мне кажется, что для честного ответа на этот вопрос нужно время. И я не из тех людей, которые говорят «люблю», пока не уверены в этом слове.

Пауза.

— Первый честный ответ за этот вечер, — говорит Надежда Северская. И, кажется, почти улыбается.

Рука Кирилла под столом сжимает мою чуть крепче. Я не знаю, что это значит. Не знаю, что он думает. Не знаю, правильно ли я поступила.

Но ужин проходит. Гости расходятся. Мы едем обратно в Москву в молчании, которое не такое пустое, каким должно быть.

Уже у лифта, когда я собираюсь уехать на такси, он говорит:

— Вы справились.

— Я знаю, — говорю я.

— Мать редко одобряет людей.

— Она не одобрила меня. Она просто не отвергла.

Он смотрит на меня секунду.

— Вы внимательны, — говорит он.

— Философы умеют наблюдать.

Лифт приходит. Я захожу. Нажимаю кнопку. Двери начинают закрываться.

— Анна, — говорит он.

Я поднимаю взгляд.

— Что вы имели в виду? — спрашивает он. — Когда говорили маме, что не знаете.

Двери закрываются. Я успеваю увидеть его лицо в последнюю секунду — и впервые за три дня оно не спокойное. Что-то в нём — тревожное, почти живое.

Лифт едет вниз.

Я стою и думаю: что я имела в виду?

И понимаю, что не знаю ответа. И это — самое страшное из всего, что случилось за этот вечер.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru