# Если что дует

Людмила Тихонова

Сорок лет Нина Сергеевна помнила один майский урок и одного мальчика с третьей парты — и считала это своей единственной настоящей виной. В ноябре к ней в квартиру пришли ставить пластиковые окна. Бригадир вытер ноги о коврик и сказал: «Не узнаёте».

## Если что дует

Нина Сергеевна Ковтун прожила в Ржеве всю жизнь и все эти годы просыпалась в пять двадцать — даже теперь, когда просыпаться было незачем. Стоял ноябрь, серый и мокрый, снег не долетал до земли, таял в воздухе. В квартире на Большой Спасской так дуло из окон, что тюль над батареей шевелился сам по себе, как живой.

Окна ей выбили по программе для ветеранов труда. Сказали: придут в среду, с восьми до двенадцати. Она с семи сидела одетая — в юбке, в кофте с брошкой-камеей, потому что нельзя же встречать чужих людей в халате.

Позвонили в половине девятого. Их было трое. Первый, здоровенный, в синей куртке с надписью «Тверьоконстрой», так старательно вытирал ноги, что коврик уехал под тумбочку.

— Ковтун Нина Сергеевна? Мы по окнам. — И, помолчав: — Не узнаёте.

Она не узнала. Ей было семьдесят девять, и все её мальчики давно стали вот такими: лысеющими, с толстыми шеями, с чёрной каймой под ногтями.

— Кузин, — сказал он. — Слава. Вы мне за сочинение по «Муму» два поставили.

И тогда она вспомнила — сразу и целиком, будто в мае семьдесят девятого открыли форточку.

Славка Кузин сидел на третьей парте у окна и вечно грыз заусенец на большом пальце. Сочинение он написал на три страницы, без единой запятой, зато с таким количеством ошибок, что красная паста кончилась на второй странице. И она, молодая, злая, только что от завуча, где ей объяснили, что за успеваемость в классе отвечает она лично, прочитала это сочинение вслух. Весь класс лёг. Она помнила даже, какой квадрат солнца лежал на доске и как Кузин смотрел в парту и не краснел, а бледнел пятнами, неровно, будто его облили.

Больше он в её жизни ничего не написал. После восьмого ушёл в училище на Калининской, и она сорок лет знала про себя одну простую вещь: это была не педагогическая ошибка, это была подлость. Она даже завела привычку — когда становилось совсем тошно, вспоминать Кузина и как бы отбывать этим срок.

— Проходите, — сказала она. — У меня только цветы на подоконниках, я сейчас уберу.

— Не надо, сами перенесём. Куда ставить?

Они работали три часа. Пахло пылью, монтажной пеной и мокрой курткой. Старые рамы, которые она сама красила белилами в шестьдесят восьмом году, вынесли на площадку, и на месте окна образовалась голая дыра в ноябрь, и в комнату потянуло рекой. Нина Сергеевна сидела на кухне, грела руки о чашку и репетировала. Она сорок лет готовила эти три фразы и теперь боялась, что не хватит воздуха их сказать.

В двенадцать бригада уехала, а Кузин остался — подписывать акт.

— Славочка, — сказала она и удивилась своему голосу, тонкому и чужому. — Я хотела... Я тогда с тобой очень плохо поступила. Я знаю, что теперь уже ничего не...

Он поднял голову. У него было спокойное сытое лицо человека, который сегодня хорошо поработал и скоро поедет обедать.

— Вы про что, Нина Сергеевна?

— Про сочинение.

Он посмотрел на неё внимательно, потом хмыкнул и полез в папку за ручкой.

— Не помню, честно. Двоек мне много ставили. — Он расписался, подул на бумагу. — Я вас всю жизнь за другое помню. Вы к матери моей приходили, осенью, в дождь. Я в окно видел, как вы шли: без зонта, в плаще этом вашем сером. Вы ей на лестнице что-то говорили, а она потом пришла и три дня молчала. А после Нового года мы от Николая съехали к тётке в Зубцов, и он меня больше не трогал.

Нина Сергеевна сидела очень прямо.

Она не помнила ни этого дождя, ни лестницы. Она ходила по домам постоянно — то за прогулы, то за поведение, у неё был участок в двенадцать семей. Может быть, она сказала той женщине что-то важное. А может быть, просто отчитала за сына, за грязный воротничок и невыполненные задания, и ушла, а всё остальное та женщина решила сама, ночью, на кухне, и уже без неё.

— Ну вы даёте, — сказал Кузин и засмеялся, показав железную коронку. — Сочинение. Ну вы даёте.

Он собрал инструмент, дважды проверил створки, показал, где переключается зимний режим. В дверях достал из кармана визитку, положил на тумбочку и придавил её ключами от машины, будто боялся, что улетит.

— Если что не так — звоните. Хоть в воскресенье.

Когда он ушёл, она вернулась в комнату. Там было тихо — по-настоящему, до звона в ушах: впервые за сорок лет не свистело в щели, не шевелился тюль, не тянуло по ногам. Слышно было, как на кухне капает кран и как в этой новой тишине идут её часы, слишком громко для одного человека.

Она взяла визитку. На обороте синей пастой было приписано крупно, как пишут те, кому письмо даётся тяжело: «Нина Сергевна если что дует званите Слава».

Она нашла очки, села к столу и долго смотрела на эту строчку — на пропущенные запятые, на «и» вместо «е». Потом встала, подняла стекло на серванте и положила визитку туда, к фотографии выпуска семьдесят девятого года, надписью вверх, чтобы было видно.