# Единственный кто может меня спасти в этом мире — демон

Лилит Даргейт

Соня порезала палец о старую монету и очнулась в горящей деревне чужого мира, где небо роняет пепел, а из тьмы выходят твари без лиц. Её спасает демон с чёрными рогами и алыми глазами. Только спасает не из милосердия: на руке Сони горит знак, который делает её Ключом — тем, кто способен ломать древние печати. За ней уже идёт Орден, что призвал её сюда не для жизни, а для жертвы. Демон предлагает сделку: он проведёт её через проклятые земли живой, если она снимет с него ошейник. Доверять ему нельзя. Но он единственный, кто может её спасти. А голос из Разлома всё шепчет ей в затылок, что настоящая печать спрятана вовсе не там, где думают все.

## Глава 1. Пепел вместо неба

Первым, что Соня поняла, очнувшись, было одно: небо здесь умеет гореть.

Она лежала щекой на холодной земле, а сверху сыпался пепел, мягкий и теплый, будто грязный снег. В нос ударил запах гари и чего-то еще, сладковатого и страшного, от чего желудок сжался в кулак. Соня рывком села. Голова закружилась, перед глазами поплыли рыжие пятна, и несколько секунд она просто дышала, убеждая себя, что это сон.

Еще минуту назад, и она была уверена, что именно минуту, Соня стояла на кухне съемной квартиры и держала в руках старую медную монету, найденную между страниц библиотечной книги. На монете был выцарапан знак: восемь лучей, сходящихся в кольцо. Она провела по нему пальцем, порезалась о неровный край, капнула кровью, и мир погас, как выключенный экран.

Теперь вокруг был не мир, а его пожарище.

Деревянные дома горели, роняя в темноту снопы искр. Между ними метались люди в грубой холщовой одежде, кричали, тащили детей, падали. Где-то надрывно голосила женщина. По утоптанной улице бежал мужик с вилами наперевес, и Соня хотела окликнуть его, спросить, где она и что вообще происходит, но слова застряли в горле.

Потому что из дыма за спиной мужика вышло то, у чего не было лица.

Оно было серым, высоким, с длинными руками почти до земли, а там, где полагалось быть голове, зияла гладкая, как яйцо, пустота. Тварь двигалась рывками, будто у нее пропадали кадры. Мужик обернулся, вскрикнул, и Соня зажмурилась за долю секунды до того, как крик оборвался.

— Нет-нет-нет, — зашептала она, отползая спиной по земле. — Это сон. Это точно сон, сейчас я проснусь.

Ладонь наткнулась на что-то острое. Она вскинула руку и увидела, что на коже, между большим и указательным пальцем, чернеет свежий ожог в форме того самого знака. Восемь лучей. Он тлел под кожей тускло-алым, как забытый уголек.

Соня прижала руку к животу, будто это могло погасить метку, и почувствовала под ладонью карман джинсов, а в кармане твердый кружок. Монета никуда не делась. Она перешла сюда вместе с ней, единственная вещь, доказывающая, что кухня, чайник и немытая чашка в раковине вообще были.

Безликое существо повернуло к ней гладкую голову.

Оно наклонилось, словно принюхиваясь, хотя нюхать было нечем, и вдруг двинулось, быстро, слишком быстро для такой нескладной твари. Соня успела только вскочить и сделать шаг назад, споткнувшись о подол чужого мира. Она вскинула руки, глупо и беспомощно, зная, что это ничем не поможет.

И тогда между ней и тварью встала спина.

Огромная, в черной коже спина, шире дверного проема. Соня задрала голову. Над плечами существа изгибались два черных рога, гладких и тяжелых, а когда оно шевельнулось, воздух загудел, будто где-то натянули струну до самого предела.

Незнакомец не обернулся. Он просто выбросил руку вперед, и серую тварь смяло, свернуло в невозможный угол и отшвырнуло в горящую стену, где она беззвучно осыпалась пеплом.

Соня застыла. Существо перед ней было страшнее безликих. Но оно, по крайней мере, только что спасло ей жизнь.

— Стой, где стоишь, — сказал он. Голос был низкий, ровный, без тени волнения, будто он гасил не тварей, а свечи перед сном. — Побежишь, ловить не стану.

— Кто... — горло пересохло до боли. — Что ты такое?

Он наконец повернул голову. Глаза у него были алые, но не бешеные, а внимательные, холодные, оценивающие. Они прошлись по Соне сверху вниз и задержались на ее правой руке.

— А вот это, — сказал он тихо, — куда более занятный вопрос. Что такое ты, девочка из-за грани?

Из темноты за его спиной выступили еще две твари. Потом четыре. Потом Соня перестала считать.

— Их слишком много, — она вцепилась ему в рукав, сама не понимая зачем. Кожа под пальцами оказалась горячей, как утюг, забытый на подошве. — Слишком много, слышишь?

— Слышу. — Он стряхнул ее руку, но не грубо. — Держись позади. И не смей падать в обморок, тащить тебя мне некогда.

Он шагнул навстречу орде. Воздух вокруг его ладоней потемнел, сгустился в нечто, похожее на дым, обрел вес и форму, и первая тварь, метнувшаяся к нему, лопнула, не успев дотянуться.

Соня хотела бежать. Ноги требовали бежать. Но бежать было некуда: за спиной ревело пламя, а по сторонам, там, где кончался свет пожара, из темноты уже проступали новые серые силуэты. Она смотрела, как рогатый движется среди них, быстро, страшно, почти красиво, и понимала, что впервые в жизни ее жизнь висит на воле того, кого она должна бояться больше всего на свете.

— За тобой! — крикнула она, когда одна из тварей обошла его сбоку.

Он не обернулся. Он просто повел плечом, и пустое существо, потянувшееся к нему, вспыхнуло изнутри и осыпалось прежде, чем коснулось земли.

— Я знаю, где они, — бросил он через плечо. — Смотри лучше за собой.

Смотреть за собой оказалось некогда. Слева, из проулка между двумя горящими сараями, выбежала девочка лет семи, босая, в одной длинной рубахе, и остановилась посреди улицы, задрав лицо к небу. Она не плакала. Она просто стояла, как стоят дети, когда мир становится слишком большим, чтобы в нем ориентироваться.

За девочкой из дыма выплыло серое.

Соня не думала. Тело решило само, раньше головы: она метнулась через улицу, схватила ребенка поперек живота и повалилась вместе с ним за поленницу. Длинная рука прошла над ними так близко, что Соня почувствовала на затылке холод, как от открытой морозилки. Пахнуло не гарью, а пылью, старой бумагой, чем-то давно высохшим.

— Не смотри, — прошептала она девочке в макушку. — Не смотри туда, ладно? Смотри на меня.

Девочка послушно повернула к ней лицо, все в саже, и Соня увидела, что у нее совершенно взрослые глаза. Потом девочка перевела взгляд ниже, на Сонину правую руку, где ровно и нагло горел черный знак.

— Ты Ключ, — сказала девочка.

Соня открыла рот, чтобы спросить, что это значит, но поленница за ними разлетелась. Серая рука ухватила воздух там, где секунду назад была ее голова. Соня рванулась, толкая ребенка перед собой, и они выкатились на открытое место, прямо под ноги толпе.

Люди бежали к околице, человек двадцать, с узлами, с козой на веревке, с ведрами, зачем-то с ведрами. Соня сунула девочку в руки первой попавшейся женщине.

— Возьмите ее! Возьмите, я не...

Женщина взяла ребенка, глянула на Соню, и лицо ее сделалось таким, каким бывает лицо человека, увидевшего живого паука на подушке. Она смотрела не на Соню. Она смотрела на ее правую руку, на черный знак, который в темноте светился ровно и нагло, как уличный фонарь.

— Восемь лучей, — сказала женщина.

Толпа встала. Все двадцать человек разом, как один зверь, повернули головы.

— Ключ, — выдохнул кто-то сзади. — Ключ пришел. Я говорил. Я говорил, что пепел идет за Ключом.

— Из-за нее, — сказал старик с обожженной бородой. Он держал в руке топор, и держал его правильно, привычно, как держат инструмент, а не оружие. — Из-за нее пустые нас нашли. Они всегда идут на Ключ. Всегда.

Соня попятилась. Знак на руке пекло так, будто под кожу залили кипяток.

— Я ничего не сделала. Я даже не знаю, где я, я только...

— Взять ее, — ровно сказал старик. — Свяжем и отдадим серым. Может, тогда отстанут.

Двое мужчин двинулись к ней, и в их лицах не было злобы, вот что оказалось хуже всего. В них было облегчение. Как будто нашлась наконец причина, по которой сгорели их дома, и причина эта была человеческого роста и не сопротивлялась.

Соня развернулась, чтобы бежать, и уперлась в чужую грудь.

Рогатый стоял между ней и деревенскими, и от него шел жар, как от печи. Он даже не поднял рук.

— Она моя, — сказал он.

Топор в руке старика опустился сам собой. Толпа отхлынула, разом, вся, будто ее сдуло, и через несколько секунд на улице остались только гарь, искры и они двое.

— Спасибо, — выговорила Соня.

— Не благодари. — Он развернулся и пошел, и она поняла, что идти надо за ним, иначе он не остановится. — Они были правы. Пустые идут на тебя. Стоять на месте больше нельзя.

Они миновали колодец, у которого валялось ведро, миновали крайние дома, где огонь уже съел все, что мог, и вышли на дорогу, ведущую к черной стене леса. Соня оглянулась один раз. Деревня горела ровно и без надежды, как костер, в который свалили все сразу.

— Как называлось это место? — спросила она.

— Осиновый Брод.

— Там остались люди.

— Меньше, чем было утром. — Он шел не оборачиваясь. — Часть уйдет на восток и доживет до зимы. Часть нет. Так бывает, когда Разлом дышит.

— Что дышит?

Он не ответил.

Дорога поднималась в гору, и на самом гребне, где ветер выдувал из воздуха запах гари, Соня наконец разглядела своего спасителя целиком. Он был на две головы выше нее, широк в плечах, одет в черное, а на шее, под самым горлом, темнела полоса. Соня сперва приняла ее за украшение, но полоса вросла в кожу, и вокруг нее кожа была стянута старым, безобразно зажившим шрамом. По тусклому металлу шли мелкие насечки, и в темноте они едва заметно светились. Не алым, как ее знак. Белым.

Он поймал ее взгляд и молча отвернулся, и Соня прикусила язык.

— У тебя есть имя? — спросила она вместо этого.

— У меня есть много имен. Тебе хватит того, что я не собираюсь тебя есть.

— Обнадеживает.

— Не должно.

Внизу, в долине, догорал Осиновый Брод. Соня села прямо на землю, потому что ноги перестали держать, и вдруг заплакала, некрасиво, взахлеб, размазывая по щекам сажу. Он не утешал. Он стоял рядом, скрестив руки, и смотрел на зарево, и это оказалось лучше любого утешения: он просто ждал, пока она закончит, как ждут дождя.

— Я хочу домой, — сказала Соня, когда снова смогла говорить.

Что-то в его лице дрогнуло, коротко, будто по воде прошла рябь.

— Все хотят, — сказал он.

Она вытерла лицо рукавом и стала смотреть на свою руку. Знак больше не жег. Он остыл до тусклой черноты, как остывает металл, и от этого казался частью ее самой, как родинка или шрам, только чужой.

— Эта штука ведь не сойдет, да?

— Нет.

— И люди теперь всегда будут смотреть на меня так?

— Люди будут смотреть на тебя хуже. — Он присел на корточки, и его алые глаза оказались вровень с ее глазами. — Слушай внимательно, потому что повторять я не люблю. Пока ты идешь одна, ты покойник, вопрос только в том, кто тебя доест: пустые, деревенские или те, кто позвал тебя сюда. Я знаю, что у тебя на руке. Я знаю, что это стоит и кому это нужно. И мне это тоже нужно, поэтому до утра ты в безопасности ровно настолько, насколько я в этом заинтересован.

— Это самое честное предложение в моей жизни, — сказала Соня.

— Это не предложение. Предложение будет утром.

Он поднялся и пошел к лесу, и она пошла следом, потому что ничего другого не оставалось.

Уже под деревьями, когда зарево осталось позади и темнота сомкнулась вокруг, Соня почувствовала, как знак на руке потеплел снова. Не от жара пожара. Изнутри. И там, на самом краю сознания, за грохотом крови в ушах, тонкий холодный голос шепнул ей прямо в затылок, спокойно и очень довольно:

«Наконец-то. Ключ пришел.»

Соня резко обернулась. За спиной был только лес и рогатая тень впереди. Голос не принадлежал никому. Он звучал внутри нее, терпеливо и ласково, и от этой ласки по коже пробежал мороз куда более лютый, чем от всех безликих тварей разом.

— Ты что-то слышал? — спросила она шепотом.

Демон остановился так резко, что она уткнулась ему в спину.

— Что он тебе сказал? — спросил он, и впервые за ночь в его голосе была не скука, а что-то очень похожее на страх.

Соня не успела ответить. Далеко позади, там, где догорал Осиновый Брод, над деревьями поднялся ровный белый свет, будто кто-то зажег в поле фонарь размером с дом. Свет качнулся и медленно пополз в их сторону.

— Серые, — сказал демон. — Ясный Круг. Они пришли не за тварями. Они пришли за тобой, и теперь у нас есть время до рассвета.

## Глава 2. Ошейник и сделка

Лес отнимал силы честно, как ростовщик: за каждый шаг брал вдвое.

Они бежали уже второй час, и Соня перестала понимать, где верх, а где низ. Ветки хлестали по лицу, корни выворачивались из-под ног, и белый свет за спиной то пропадал, то снова проступал сквозь стволы, ровный и терпеливый, будто кто-то нес фонарь и никуда не спешил, потому что знал, что жертва все равно устанет первой.

Демон двигался бесшумно, несмотря на рост. Дважды Соня падала, и оба раза он останавливался, но не помогал подняться, а просто ждал, глядя сверху вниз с холодным терпением, будто прикидывал, сколько в ней осталось прыти.

— Куда... мы... — выдавила она на третий раз, повиснув ладонями на коленях.

— Прочь отсюда. Пустые вернутся, когда почуют, что я ушел. — Он оглянулся на свет между стволами. — А чуют они тебя. Не меня.

— Почему меня?

Он не ответил, только взял ее за плечо и развернул, как разворачивают неудобный мешок, и толкнул в сторону оврага. Соня съехала вниз по палой листве, ободрав ладони, и на дне оврага, в холодной сырости, они пролежали неподвижно, наверное, четверть часа.

Наверху прошли люди. Соня не видела их, но слышала: ровный шаг, звяканье металла о металл, короткие негромкие команды. Голоса были спокойные. Так переговариваются не охотники за чудовищем, а бригада, вышедшая косить.

— Метка холодная, — сказал кто-то прямо над оврагом. — Она прошла тут не меньше часа назад.

— Дознаватель велел не гнать. Она сама выйдет к воде. Все они выходят к воде.

Шаги удалились. Соня обнаружила, что все это время не дышала, и выдохнула так шумно, что демон покосился на нее.

— Они говорили про меня, — прошептала она.

— Они говорили про товар. — Он поднялся, отряхивая с плеч листья. — Пошли. У нас есть до рассвета.

Лес кончился внезапно, будто его обрезали ножом. Впереди поднимался холм, лысый и ровный, а на вершине торчал обломок круглой башни, обглоданный временем до половины. Демон завел ее внутрь, под уцелевший кусок свода, где пахло мокрым камнем и птичьим пометом, и только там наконец остановился.

— Сядь.

Соня села. Ноги гудели, ладони саднило, и она вдруг поняла, что на ней все еще футболка с растянутым воротом и джинсы, в которых она собиралась провести обычный вторник. В кармане лежала монета. Она нащупала ее сквозь ткань и почему-то от этого стало легче.

Демон опустился на камень напротив, и она впервые разглядела его при свете луны как следует. Лицо почти человеческое, резкое, с тяжелыми скулами, если бы не рога и не алые глаза. Рога росли из-под волос, черные, гладкие, с тонкими продольными бороздами, как у старого барана. А на шее, под самым горлом, темнела та самая полоса: вросший в кожу обод из тусклого металла, испещренный мелкими знаками. Кожа вокруг него была стянута безобразным старым шрамом, будто металл однажды пытались вырвать вместе с мясом.

— Это ошейник, — сказала Соня. Получилось не вопросом.

Его взгляд похолодел еще на градус.

— Печать.

Он произнес это слово так, что стало ясно: тема закрыта. Но, помолчав, все же добавил:

— Три сотни лет назад люди вашего рода научились ковать оковы на таких, как я. Половину моей силы держит вот эта дрянь. Запомни. Тебе пригодится.

— Соня, — сказала она зачем-то. — Меня зовут Соня. Не девочка.

— Азгар, — коротко ответил он, будто отдал долг. — А теперь покажи руку.

Она нехотя протянула ладонь. Знак между пальцами больше не тлел, но кожа под ним стала гладкой и черной, как выжженная. Азгар склонился, не касаясь, и долго рассматривал. От него шел жар, и Соня поймала себя на том, что придвинулась ближе, потому что за ночь промерзла до костей.

— Так я и думал, — тихо сказал он. — Печать Ключа. Ее ставят только на пришлых, на тех, кого вытягивают из-за грани. Кровью и старой монетой. — Он поднял на нее глаза. — Ты ведь порезалась о монету? С восемью лучами.

Соня похолодела.

— Откуда ты...

— Потому что тебя не случайно сюда занесло. Тебя позвали.

Он выпрямился, и его тень легла на стену башни, огромная, рогатая.

— Есть орден. Люди в сером, они зовут себя Ясным Кругом. Раз в поколение, когда Разлом начинает дышать сильнее и пустые лезут в мир, Круг открывает грань и тащит оттуда кого-нибудь вроде тебя. Ключ. Того, чья кровь способна повернуть любую печать в этом мире.

— Любую печать, — медленно повторила Соня. И посмотрела на обод у него на горле.

Азгар усмехнулся, впервые, и усмешка вышла невеселой.

— Быстро соображаешь.

— Я не соображаю. Я просто смотрю на твою шею уже полчаса.

— И то и другое лучше, чем визжать. — Он откинулся на камень. — Да. Ты можешь снять с меня эту дрянь одним прикосновением. Потому я и вытащил тебя из огня, вместо того чтобы оставить пустым на закуску. Не жди благодарности и не выдумывай себе спасителя. Мне нужна твоя рука. Только рука.

Она отдернула ладонь, будто он уже тянулся к ней.

— А если я не захочу?

— Тогда тебя найдет Круг. — Азгар пожал плечами. — И сам объяснит, зачем звал. Только их объяснение понравится тебе куда меньше моего.

— Насколько меньше?

— Ключ снимает печати не обязательно живым.

Он сказал это спокойно, как говорят о погоде, и выдержал паузу, чтобы до нее дошло.

— Мертвый Ключ, положенный на алтарь, запечатывает Разлом наглухо. Одна большая жертва, и мир снова спокоен на сотню лет. Угадай, что дешевле для Круга: беречь тебя или пустить твою кровь на камень.

Соня сглотнула. Пепел давно осел, но во рту все равно было горько.

— То есть меня выдернули из дома, чтобы убить.

— Чтобы использовать, — поправил он. — Убить это уже как получится.

Она обхватила себя руками. Где-то капала вода, размеренно, по одной капле, и Соня поймала себя на том, что считает капли, лишь бы не думать.

— Расскажи про свой мир, — сказал Азгар.

Соня подняла голову. Вопрос был настолько не к месту, что она растерялась.

— Зачем тебе?

— Пока ты говоришь, ты не воешь. А выть тебе рано.

Она подумала и начала, неловко, как отвечают на уроке.

— Ну... у нас нет пустых. И демонов нет, только в кино. У меня квартира на Садовой, съемная, окна во двор, в подъезде всегда пахнет мокрыми тряпками. Мама живет в двух остановках, ее зовут Нина Петровна, она меня по три раза на дню спрашивает, поела ли я. Есть кот. Барс. Толстый и подлый, спит на моей подушке и утром лапой лезет в лицо. Есть Ленка, мы с ней с восьмого класса, она врач, работает в две смены и всех лечит по телефону. Я в библиотеке работаю. Второй этаж, отдел книгохранения, там пыль такая, что к вечеру во рту привкус старой бумаги.

Она замолчала и вдруг поняла, что улыбается.

— Смешно. Я думала, у меня скучная жизнь. Целый вторник думала.

Азгар слушал очень внимательно, слишком внимательно для вежливости, и когда она закончила, кивнул один раз, будто пересчитал и запомнил.

— Хорошо, — сказал он. — Держи это при себе покрепче.

— В каком смысле?

— В прямом.

— Докажи, — сказала она вдруг.

Азгар поднял бровь.

— Что именно?

— Что я этот ваш Ключ. Что все это не... — она махнула рукой, обводя башню, ночь, рога. — Не бред. Я хочу увидеть сама.

Он смотрел на нее несколько секунд, и в алых глазах промелькнуло что-то очень похожее на одобрение.

— Встань.

В глубине башни, там, куда не доставал лунный свет, обнаружилась низкая железная дверь, вросшая в стену. Азгар счистил с нее ладонью слой мха, и под мхом проступил выбитый в металле круг с расходящимися лучами. Не восемь. Три.

— Малая печать. Такие ставили на кладовые и склепы, чтобы всякий сброд не лазил. Триста лет назад ее запер человек, который давно сгнил. Ни один демон эту дверь не откроет. Ни один живой человек тоже. — Он отступил. — Приложи руку.

Соня протянула ладонь. За полшага до металла воздух стал плотным, как вода, и знак у нее на руке проснулся: не болью, а зудом, будто под кожей заворочалось что-то живое и любопытное.

Она коснулась круга.

Металл под пальцами потеплел. Три луча вспыхнули изнутри тусклым золотом, и по всей двери, от края до края, побежала тонкая световая трещина, будто по льду. Что-то щелкнуло глубоко в камне. Дверь дрогнула и приоткрылась на палец, выдохнув наружу застоявшийся холод.

Соня отшатнулась и села прямо на пол.

Она открыла рот, чтобы сказать что-нибудь умное, и в этот момент в голове стало пусто. Не страшно, не больно, а именно пусто: словно кто-то аккуратно вынул из ящика один листок, и ящик от этого не изменился, только листка больше нет.

Она нахмурилась.

— Странно, — сказала она.

— Что странно?

— Я утром напевала на кухне какую-то песню. Она у меня в голове весь день крутилась. — Соня потерла лоб. — И вот сейчас я не могу вспомнить какую. Совсем. Даже мотив.

Азгар молчал чуть дольше, чем следовало.

— Устала, — сказал он наконец. — Открывать печати не бесплатно, это как таскать мешки. Отдохнешь, и вернется.

— Ты уверен?

— Я живу пятьсот лет. Я уверен в очень немногом. — Он поднялся и захлопнул дверь ногой. — Но в этом уверен.

Соня посмотрела на свою ладонь. Знак снова остыл, черный и тихий. За стеной башни ветер гнал по холму сухую траву, и от этого казалось, что кто-то ходит вокруг.

И тогда, откуда-то далеко, из-за леса, донесся вой. Не звериный, глухой, на одной ноте, такой низкий, что задрожали камни под сводом. Азгар вскинул голову, и его ноздри дрогнули.

— Они близко.

— Пустые?

— И те и другие. — Он поднялся во весь рост, и Соне пришлось задрать голову. — Слушай меня, Соня из-за грани. Я предлагаю сделку и предлагаю один раз. Я проведу тебя живой через проклятые земли, к месту, где грань тонка. И найду способ отправить тебя домой. А ты за это снимешь с меня печать. Идет?

— Домой, — повторила она. Слово прозвучало как чужое, из другого языка.

— Домой.

— А ты можешь? Правда можешь?

Он смотрел на нее ровно, не мигая.

— Я знаю больше о гранях и печатях, чем весь Ясный Круг вместе с их книгами. Если дорога есть, я ее найду.

Позже, много позже, Соня будет вспоминать эту фразу и удивляться тому, как красиво он ее построил. Ни одного лживого слова. И ни одного обещания.

— И я должна поверить демону на слово?

— Демоны, в отличие от вашего Круга, слово держат. — Он протянул ей руку, огромную, горячую, с черными когтями. — Это единственное, чем мы все еще лучше людей.

Соня смотрела на эту руку и думала о том, что дома, в нормальной жизни, она полчаса не могла решиться позвонить в поликлинику.

А тонкий голос, тот самый, что шептал ей в затылок среди огня, снова шевельнулся где-то глубоко внутри, довольный, терпеливый, чужой.

«Возьми его руку, Ключ. Все идет как надо.»

Соня вздрогнула и стиснула зубы. Голосу она верила еще меньше, чем демону. Но демон хотя бы стоял перед ней и держал пустых на расстоянии, а голос не держал ничего.

Она вложила ладонь в его пальцы. Ладонь утонула.

— Идет, — сказала она.

Азгар сжал ее руку один раз, коротко и почти бережно, и отпустил.

— Тогда первое правило. Ты не трогаешь ни одной печати без моего слова. Ни двери, ни камня, ни колодца. Ключ в неумелых руках опаснее меча.

— А второе?

— Ты не отвечаешь голосу. Ни слова, ни мысли. Ни разу. — Он посмотрел на нее так, что стало не по себе. — Он говорит с тобой, потому что ты ему нужна. Что бы он ни обещал, он врет.

— Ты его слышишь?

— Нет. — Азгар отвернулся. — Я слышал его один раз в жизни, шестьдесят два года назад, и мне хватило.

Он вышел из-под свода, и Соня двинулась следом, потому что оставаться в темноте с приоткрытой дверью в склеп не хотелось совершенно.

Небо на востоке уже линяло, из черного делаясь тускло-серым. Отсюда, с холма, был виден весь их путь: черная щетина леса, дорога, дальний холм, и над всем этим тонкий столб дыма там, где вчера был Осиновый Брод.

Азгар остановился так резко, что Соня чуть не налетела на него.

Он смотрел под ноги. В мягкой земле у самого входа в башню, там, где вчера прошел дождь, отпечатался след сапога. Крупный, четкий, свежий. Подошва оставила ровный оттиск, и в середине оттиска ясно читался круг с расходящимися лучами.

— Они были здесь, — сказала Соня. — Ночью. Пока мы...

— Пока мы разговаривали. — Азгар присел, тронул край следа пальцем и растер землю. — Он еще влажный. Полчаса, не больше.

Он выпрямился и посмотрел на восток, где над лесом медленно светлело.

— Значит, они не гонят нас. Они нас ведут. — Азгар взял ее за локоть и повернул к обрыву. — К полудню мы должны перейти реку, Соня. Иначе к вечеру ты будешь лежать на камне.

## Глава 3. Настоящая печать

Река оказалась черной не от глубины, а от того, что в ней ничего не отражалось.

Соня стояла по колено в воде и смотрела вниз, где вместо неба и облаков висела ровная непроглядная чернота, будто под ногами лежала не вода, а прореха. Течение толкало ее в бедра, холодное, тяжелое, и очень хотелось повернуть обратно.

— Не смотри в нее, — сказал Азгар с середины брода. — Смотри на тот берег.

— Она мертвая?

— Она граничная. Вода помнит, что за ней проклятые земли, и ведет себя соответственно. — Он протянул руку через плечо, не оборачиваясь. — Держись.

Соня взялась. Кожа у него была горячая даже в ледяной воде, и от этого стало спокойнее.

На том берегу мир менялся сразу, без перехода, как будто кто-то провел черту. Трава здесь росла серой и ломкой, деревья стояли голыми в разгар лета, а небо висело низко, цвета остывшего пепла. Соня оглянулась. Позади, за рекой, зеленел нормальный живой лес, и в нем даже пели птицы, но звук почему-то не долетал через воду.

— Долго идти?

— Четыре дня до Солевара, если не полезем в открытое. Потом еще шесть. — Азгар выжал полу куртки. — И перестань оглядываться. За рекой Круг тебя не достанет, у них с проклятой землей старые счеты. Тут опаснее другое.

— Пустые.

— Пустые, — согласился он. — И печати.

Они шли весь день, и Соня, вопреки себе, начала привыкать к его молчаливой громаде рядом. Азгар говорил мало, но если говорил, то по делу: где ставить ногу, чего не касаться, куда не смотреть. К вечеру она обнаружила, что перестала вздрагивать от каждого шороха и что ноги, стертые в кровь, все-таки идут.

На ночь он выбрал ложбину между двумя валунами и обошел ее кругом, что-то бормоча себе под нос. Там, где он ступал, серая земля на секунду темнела.

— Что ты делаешь?

— Ставлю границу. Пустые тупые, но упорные. Пока держится, они будут ходить вокруг и не сообразят зайти.

— А если сообразят?

— Тогда я проснусь.

Соня села, обхватив колени. Есть было нечего, кроме сухарей из его сумки, твердых как щебень, и она долго размачивала свой во рту.

— Научи меня, — сказала она.

Азгар, не глядя, подбросил в костерок ветку.

— Чему?

— Печатям. Ты сказал, Ключ в неумелых руках опаснее меча. Так сделай его умелым. — Она подождала. — Или тебе удобнее, чтобы я была дурой, которая один раз приложит ладонь к твоему ошейнику и все?

Он поднял на нее глаза, и в них снова мелькнуло то самое, похожее на одобрение.

— Смотри вон туда, — сказал он, кивнув в сторону. — На камень.

Метрах в двадцати от их ложбины из земли торчал плоский валун, ничем не примечательный.

— Смотрю. Камень.

— Не смотри прямо. Смотри мимо, будто тебе интересно то, что за ним. Печати не любят взгляда в лоб, они прячутся от него, как рыба от тени.

Соня послушалась. Сначала ничего. Потом еще ничего. Она уже собиралась сказать, что это глупо, но тут краем зрения поймала это: на боку валуна, там, где мох, коротко вспыхнуло и погасло тонкое кольцо, а внутри кольца два луча.

Она моргнула, и кольцо исчезло. Она отвела взгляд, и оно проступило снова.

— Вижу, — прошептала Соня. — Два луча.

— Значит, не врешь про Ключа. — Азгар откинулся спиной на валун. — Печать всегда показывает три вещи: сколько лучей, куда открывается и чем заперта. Лучей от одного до восьми. Один это простой замок, вроде дверного. Восемь ставили на такое, что и называть не хотят.

— А этот камень?

— Могила. Два луча ставили над теми, кого не хотели видеть обратно.

Соня очень медленно отвела взгляд от валуна.

— То есть мы ночуем рядом с могилой того, кого могли бы захотеть выкопать.

— Мы ночуем рядом с самой надежной вещью на десять верст вокруг. Пустые не подходят к печатям. Их от печатей тошнит. — Он усмехнулся. — Как и меня, впрочем.

— Из-за твоего ошейника?

Он не ответил, и Соня решила не давить. Она смотрела на огонь и вертела в пальцах монету, вытащенную из кармана: восемь лучей, стертая медь, острый заусенец с краю, тот самый, о который она порезалась. Порез уже затянулся тонкой белой полоской поперек подушечки большого пальца.

— А цена? — спросила она.

Азгар не пошевелился.

— Какая цена?

— За любую работу платят. Ты сам сказал: открывать печати это как таскать мешки. — Соня подняла глаза. — Я весь день пыталась вспомнить ту песню. Дурацкую песню, которую напевала на кухне. Я даже не могу вспомнить, была она на русском или нет.

Костер потрескивал. Азгар долго смотрел в огонь.

— Открывать печати тяжело, — сказал он наконец. — Голова после этого работает плохо. Спи, Соня.

Она легла на бок, подложив руку под щеку, и очень долго не спала. Огонь догорел, и в сером небе не было ни одной звезды, будто их отсюда просто не видно.

А под утро, в самой глухой части ночи, тонкий голос снова шевельнулся у нее в затылке.

«Он знает, — сказал голос. Ласково, без злорадства, почти сочувственно. — Он знает, чем ты платишь, девочка, и молчит. Спроси его про шестьдесят второй год. Спроси, как звали ту, что была до тебя.»

Соня стиснула зубы и не ответила. Голос вздохнул, точно взрослый над упрямым ребенком, и ушел.

Второй день дался легче. Проклятая земля была однообразной до тошноты: серые холмы, ломкая трава, черные остовы деревьев, и через каждые несколько верст остатки жилья. Люди жили здесь когда-то, и жили густо.

К полудню они вышли к деревне. Дома стояли целые, только очень старые: соломенные крыши просели, ставни висели на одной петле. Ни одного скелета, ни одной сломанной вещи, будто все просто встали и ушли, аккуратно прикрыв за собой двери.

— Сухая Пядь, — сказал Азгар. — Не заходи в дома.

— Что здесь было?

— Разлом дышал. Сто пятьдесят восемь лет назад его так тряхнуло, что пустые дошли до этой полосы. Кто успел, ушел на запад. Кто не успел, ушел с ними.

— С кем с ними?

— С пустыми.

Соня остановилась посреди улицы.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что пустые это...

— Я хочу сказать, что не надо заходить в дома. — Он не сбавил шаг.

Посреди деревни был колодец. Крышка на нем лежала каменная, тяжелая, и Соня еще издали, смотря чуть в сторону, увидела на ней кольцо и лучи. Четыре. Знак у нее на ладони отозвался ровным теплом, будто потянулся навстречу.

— Азгар. Тут вода.

— Тут не вода. — Он взял ее за плечо и молча увел. — Четыре луча на колодце ставят, когда в колодец что-то опустили. Хочешь пить, потерпи до ручья.

Она терпела до ручья и ни о чем больше не спрашивала.

На третий день серое небо начало сползать к горизонту, и вдалеке, за холмами, впервые проступила рваная линия гор, похожая на нижнюю челюсть с обломанными зубами.

— Стылые Зубы, — сказал Азгар. — За ними Пепельная Чаша. За Чашей Разлом.

— Мы туда?

— Не мы. Ты идешь к Солевару, а оттуда к западной грани, где тонко. — Он смотрел на горы чуть дольше, чем нужно. — Разлом мое дело.

— Ты собираешься туда?

— Я собираюсь дожить до момента, когда смогу собираться.

Соня хотела спросить еще, но именно в эту секунду она увидела, что он смотрит на ее руку, и уже не первый раз за день.

— Ты все время косишься на мою ладонь, — сказала она. — Боишься, что передумаю?

— Боюсь, что ты тронешь не то и обрушишь на нас половину здешних печатей.

— Так научи лучше.

— Позже. Если доживем.

Слово еще висело в воздухе, когда прилетела стрела.

Она вошла в землю беззвучно, там, где секунду назад была нога Сони. Азгар среагировал раньше, чем Соня успела вскрикнуть: перехватил ее поперек тела, швырнул за валун и заслонил собой.

Из-за мертвых деревьев поднимались фигуры в сером. Много, десятка три. Они двигались слаженно, без спешки, как люди, которым платят не за скорость, а за результат, и на груди у каждого серебром горел знак: круг с расходящимися лучами.

— За спину мне, — рыкнул Азгар. — И не высовывайся.

Его ладони почернели, воздух загудел. Первого охотника смяло, как бумагу, и отбросило на дерево. Второго вздернуло в воздух и вбило в землю. Соня закрыла рот ладонью, чтобы не закричать: она впервые видела, как он бьет в полную силу, и это было не похоже ни на что виденное раньше, потому что происходило слишком быстро и слишком тихо.

Но серые не дрогнули. Они будто ждали этого.

Взлетели сети, тонкие, блестящие, сплетенные из серебристой нити, и там, где они касались кожи демона, вспыхивали те же знаки, что чернели у него на горле.

Азгар взревел. Обод на его шее раскалился добела, и Соня увидела, как его собственная печать оборачивается против него: сети потянули демона вниз, к земле, будто налились свинцом. Он рухнул на колено, потом на оба, и серые навалились сверху, приковывая его запястья к вбитым в землю кольям.

— Не смейте его трогать! — Соня рванулась вперед, но чьи-то руки перехватили ее и заломили назад, крепко, привычно, без злобы.

Из-за строя охотников вышел человек. Немолодой, худой, в сером с серебром, с лицом усталого доброго учителя. Он смотрел на Соню так, будто нашел потерянного ребенка.

— Наконец-то, — сказал он мягко. — Мы искали тебя четвертый день, дитя. Я дознаватель Кальтер. Ты, должно быть, напугана. Но все уже позади.

— Отпустите меня.

— Скоро. Совсем скоро. — Он сделал знак, и охотники ослабили хватку, но не выпустили. — Ты не понимаешь, что ты такое, и это не твоя вина. Демон, конечно, уже налил тебе в уши сладкой лжи. Он ведь обещал вернуть тебя домой?

Соня молчала. Кальтер печально кивнул, будто она ответила.

— Домой нет дороги, дитя. Никогда не было. Грань пропускает только в одну сторону, как горло: внутрь легко, наружу нельзя. Все, кто обещал тебе обратный путь, знали это. И он знал.

Соня посмотрела на Азгара. Азгар смотрел в землю.

— Но ты можешь спасти этот мир. — Кальтер развел руками, обводя серую мертвую равнину. — Взгляни. Здесь были пашни. Здесь стояло сорок деревень, я могу назвать каждую. Разлом дышит все сильнее, скоро пустые зальют земли живых, и там будет то же самое. А твоя кровь это печать, которая закроет его на сотню лет. Один миг, и тысячи будут жить. Разве это не прекрасная участь?

— Я не хочу такой участи.

— Никто не хочет, — согласился он с искренней печалью. — Я тоже не хотел. Меня никто не спрашивал.

Из-за спины Кальтера двое охотников вынесли плоский черный камень на носилках, испещренный теми же лучами, что горели у Сони на руке. Восемь. Знак между ее пальцами вспыхнул в ответ, ярко, больно, и потянул, будто узнал родню.

— Нет, — прошептала она. — Нет, я не хочу...

— Соня! — Голос Азгара, придавленного к земле, сорвался в рев. — Не давай положить себя на камень! Слышишь? Не пролить кровь на камень!

— Держите демона, — не оборачиваясь, произнес Кальтер. Он извлек из складок одежды узкий ритуальный клинок, тускло блеснувший сталью. — А тебя, дитя, прошу: не бойся. Это займет одно мгновение, а больно будет меньше, чем ты успеешь понять.

Охотники поволокли Соню к алтарю. Камень был ледяным, как крышка того колодца. Знак на руке разгорелся так, что кожа, казалось, вот-вот лопнет, и тонкий чужой голос в ее затылке засмеялся, впервые за все время он смеялся, тихо и радостно.

«Вот оно, — пел голос. — Пролей кровь, Ключ. Открой мне дверь.»

И тогда Соня поняла, по этому смеху, по этой захлебывающейся радости, что Кальтер ошибается. Что все они, весь их Ясный Круг, ошибаются страшно и непоправимо, и ошибаются уже очень давно.

Азгар понял это в тот же миг. Он рванулся так, что один кол вышел из земли на палец, и закричал ей, отчаянно, хрипло, совсем не как демон:

— Соня, слушай меня! Печать не на мне! Круг лжет! Настоящая печать не на алтаре и не на Разломе, она в ТЕБЕ! Твоя смерть не закроет дверь! Она ее ОТКРОЕТ!

Кальтер занес клинок над ее ладонью.

— Прости, дитя.

Соня рванула руку из чужих пальцев и, вместо того чтобы отдернуть ее, ударила ладонью вниз, прямо в середину восьмилучевого круга на камне.

Знак на ее руке вспыхнул ослепительно белым. Чужой голос захохотал в полную силу. Мертвая земля под алтарем дрогнула, пошла волной, и из леса, отовсюду разом, к ней повернулись сотни безликих голов.

А потом мир залило белым.

## Глава 4. Цена белого света

Мир вернулся не сразу и по частям, будто его собирали из осколков и торопились.

Сначала пришел звук: ровный высокий писк в ушах, как от старого телевизора. Потом вкус крови на губах. Потом тяжесть в затылке. Соня открыла глаза и увидела серое небо, по которому медленно ползли хлопья то ли пепла, то ли снега, и подумала, что уже видела это небо и очень от него устала.

Она села.

Поляны больше не было. На ее месте зияла воронка шагов десяти в поперечнике, и в середине воронки лежал черный камень, расколотый ровно надвое, будто по нему прошли топором великана. Восьмилучевой круг на нем погас. По краям воронки лежали люди в сером. Некоторые шевелились. Некоторые нет. Ближайший к Соне охотник сидел на земле и с недоумением рассматривал свои ладони, а между его пальцами сыпался тонкий серый песок.

Соня отвернулась.

Серебряные сети валялись повсюду, но не сетями: они рассыпались на короткие обрывки нити, будто им перерезали каждую ячейку по отдельности. Азгар стоял на коленях в трех шагах, упершись руками в землю, и с его плеч свисали такие же обрывки. Колья, которыми его прибили, торчали из земли пустые.

— Ты жива, — сказал он, не поднимая головы. Голос был хриплый. — Хорошо.

— Что я сделала?

— Ты повернула алтарь. — Он поднялся, тяжело, как поднимается человек, у которого болит все. — Восемь лучей, Соня. Ты приложила руку к печати восьми лучей и повернула ее не туда, куда они хотели. Такое, знаешь ли, оставляет след.

Соня посмотрела на свою правую ладонь. Знак был на месте, черный и спокойный, и от него по запястью расходились тонкие темные ниточки, как трещины на стекле. Раньше их не было.

Со стороны леса донесся крик. Не человеческий. Соня подняла голову и увидела, что мертвые деревья на краю поля шевелятся. Не от ветра.

— Пустые, — сказала она.

— Много. — Азгар сгреб ее за плечо и рывком поставил на ноги. — Они шли на алтарь, а теперь пойдут на тебя. Бежим.

— Там раненые!

— Там охотники, которые четверть часа назад держали тебя за руки, чтобы удобнее было резать.

— И что?!

Азгар посмотрел на нее сверху вниз, и в его алых глазах мелькнуло что-то очень усталое.

— Ничего, — сказал он. — Беги.

Они бежали через поле, и Соня один раз оглянулась. Кальтер стоял у расколотого алтаря, невредимый, если не считать разбитого лба, и смотрел им вслед. Он не кричал и не приказывал стрелять. Он смотрел так, как смотрит человек на прохудившуюся крышу: без злобы, прикидывая объем работ.

Потом он поднял руку, и уцелевшие охотники начали строиться в круг вокруг раненых, спиной внутрь, лицом к лесу. Он не бросил своих. Соня почему-то запомнила это отчетливее всего.

Проклятая земля глотала звуки. Они бежали, пока не кончились силы, потом шли, потом снова бежали, и к ночи вышли к длинному каменному гребню, из которого торчали столбы старой изгороди. Азгар нашел щель между плитами, узкую, но глубокую, и втолкнул ее внутрь.

— Сиди тут.

— А ты?

— Поставлю границу.

Он вернулся через полчаса, и Соня, к своему стыду, обрадовалась ему так, будто он был родным человеком, а не тем, кто час назад предлагал бросить раненых.

Он бросил ей на колени что-то мягкое.

— Разувайся.

Соня посмотрела на свои кроссовки. Левый разошелся по шву еще на переправе, правый держался, но подошва болталась, и весь день она чувствовала каждый камень так, будто шла босиком. Пятки были стерты до мяса, и снимать кроссовку оказалось отдельным маленьким адом.

Азгар взял ее ступню в ладонь без всякой церемонии, как берут копыто у лошади, повертел и что-то проворчал. Потом развернул принесенное: два куска толстой кожи, ремни, полосы холста.

— Это чье?

— Того, кому уже не пригодилось.

— Азгар.

— Он лежал у воронки и не дышал, — сказал демон, не поднимая головы. — Я его не убивал, если тебя это заботит. А ты без обуви не дойдешь и до полудня, и тогда я потащу тебя на плече, а на плече у меня должны быть свободные руки.

Он резал кожу когтем, быстро и точно, и обматывал ее ноги холстом поверх ран, и делал это неожиданно бережно.

— Вот тебе первое, чему я тебя научу, — сказал он. — Ноги. Все великие дела в этом мире кончались на стертых пятках.

Соня смотрела на его склоненную рогатую голову и думала о том, что человек, который бросает раненых и мотает тебе ноги холстом, это один и тот же человек, и что дома она не смогла бы уложить это в голове, а здесь уложила за полдня.

В щели было тесно. Они сидели плечом к плечу, и от него шло ровное тепло, и снаружи в темноте кто-то ходил, шаркая по камню.

— Не выглядывай, — сказал Азгар.

Соня и не собиралась. Ее трясло. Она сжала руки в замок, чтобы не стучали зубы, и попыталась сделать то, что делала всегда, когда было плохо: собрать себя по кусочкам, назвать вслух что-нибудь свое, настоящее, из той жизни, где самое страшное это разбитая чашка.

— Меня зовут Соня, — сказала она в темноту. — Мне двадцать три года. Я живу на Садовой. Мою маму зовут Нина Петровна. У меня кот Барс. Меня зовут Соня...

Она запнулась.

— Соня, а дальше?

— Что дальше? — спросил Азгар.

— Фамилия. — Она разжала руки. — У меня была фамилия. У всех есть фамилия, ее в паспорте пишут, ее по сто раз в день говоришь. Я не могу вспомнить свою фамилию.

Тишина в щели стала другой. Плотной.

— Азгар.

— Я слышу.

— Я не могу вспомнить свою фамилию!

Она развернулась к нему, ударившись плечом о камень, и вцепилась в его куртку.

— Скажи мне, что это от удара. Скажи, что меня контузило, что это пройдет, скажи хоть что-нибудь.

Он молчал долго. Снаружи шаркали.

— Не пройдет, — сказал он наконец.

Соня отпустила его куртку.

— Печать берет плату, — проговорил Азгар в темноту, ровно, будто читал приговор, написанный не им. — Всегда. С любого, кто ее поворачивает. Просто с местных она берет годы жизни, а с пришлых нет. С пришлых нечего брать: вы здесь никто, у вас тут нет ни рода, ни крови, ни земли. У вас есть только то, что вы принесли с той стороны. Память о своем мире. Ею вы и платите.

— Кусками, — сказала Соня.

— Кусками. Малая печать в один луч это песня. В три луча дверь в башне, это была... не знаю. Что-то, чего ты уже не хватилась. — Он помолчал. — Восемь лучей. Соня, ты повернула восемь лучей. Удивительно, что ты вообще помнишь, как тебя зовут.

Она сидела очень прямо и очень тихо.

— Ты знал, — сказала она.

— Знал.

— В башне. Когда я сказала про песню, а ты сказал: устала, отдохнешь, и вернется. Ты знал.

— Знал.

— Почему ты соврал?

— Потому что ты бы села на пол и не встала. — Он повернул голову, и в темноте его глаза светились двумя тускло-красными угольками. — Мне нужно было, чтобы ты шла. Ты шла.

Соня ударила его.

Это было глупо и совершенно бесполезно: ладонь по каменной скуле, и ладони было больнее. Он не шевельнулся.

— Еще? — спросил он спокойно.

— Не смей никогда... — голос сорвался. — Не смей никогда решать за меня, что я выдержу, а что нет. Никогда. Слышишь? Я выдержу больше, чем ты думаешь. Я тут вторые сутки и еще не сошла с ума. Но если ты будешь врать мне про меня саму, я сойду.

Азгар молчал.

— Хорошо, — сказал он наконец.

— Что хорошо?

— Больше не буду. Про плату не буду.

Позже она вспомнит и эту фразу тоже.

Соня отвернулась к стене и долго дышала, пока не отпустило. Потом заставила себя думать по-деловому, как думала на работе, когда привозили пять коробок с формуляром на три.

— Значит, каждый раз, когда я открываю печать, у меня из головы вынимают кусок дома, — сказала она. — И я не могу выбрать, какой кусок.

— Не можешь.

— И это навсегда.

— Да.

— А если я вообще перестану их трогать?

— Тогда доживешь ровно до первого запертого места, из которого не будет другого выхода. — Азгар подтянул колени. — В проклятых землях таких мест столько, что я сбился бы со счета.

Соня закрыла глаза.

— Скажи мне остальное, — попросила она. — Все, что ты знаешь про эту плату. Прямо сейчас, целиком, даже самое поганое. Я не хочу узнавать это по кусочкам в самый неудачный момент.

Он ответил не сразу.

— Есть закон, — сказал он. — Ему столько же лет, сколько миру, и он простой. Форма держится памятью. Имя, лицо, кто ты и откуда, что ты любил и по чему тоскуешь: это не украшения, Соня, это каркас. Пока ты помнишь себя, у тебя есть лицо. Когда не остается ничего, лицо отваливается первым, потому что становится незачем.

Соня медленно повернула голову.

— Пустые, — сказала она.

— Пустые.

— Они были людьми.

— Людьми. Демонами. Кем угодно. — Азгар смотрел прямо перед собой. — Каждый из них когда-то был чьим-то сыном, женой, соседом. Потом что-то съело в них память до дна, и осталась только тяга. Они не злые, они голодные. Они идут на живых, потому что чуют в них то, чего лишились, и хотят обратно. Особенно они чуют тебя, потому что ты вся состоит из чужой памяти, целый мир в одной девчонке. Для них ты как костер в поле.

Соня посмотрела на свою руку. На черные ниточки, расходящиеся от знака.

— Сколько у меня раз? — спросила она тихо. — Ну, приблизительно. Сколько печатей я могу открыть, прежде чем у меня отвалится лицо?

— Не знаю.

— Азгар.

— Я правда не знаю. — Он раздраженно повел плечом. — Я видел одного Ключа за всю жизнь. Одного. И этого мне хватило, чтобы не хотеть видеть второго.

— Как ее звали?

Он не ответил.

Снаружи стало тихо: то ли ушли, то ли просто перестали ходить. Соня достала из кармана монету и долго вертела ее в пальцах, потом вдруг встрепенулась и полезла в сумку Азгара, не спрашивая.

— Что ты ищешь?

— Что-нибудь, на чем можно писать.

Он молча вытащил из-за пазухи кусок серого холста, которым, судя по запаху, чистил оружие, и протянул ей. Соня вынула из остывшего кострища уголек.

И начала писать.

Мама. Нина Петровна. Кот Барс, серый, толстый, спит на подушке. Ленка, врач, две смены. Садовая улица, второй этаж, пахнет мокрыми тряпками. Библиотека, книгохранение, пыль. Чайник со сколотым носиком. Автобус номер шесть до маминого дома.

Буквы получались корявые, уголь крошился, и на последнем слове она сломала его совсем.

— Что это? — спросил Азгар.

— Опись. — Соня подула на холст. — У нас в хранилище на каждую полку есть опись. Если книга пропадает, ты хотя бы знаешь, что она была, и можешь искать. Если описи нет, книги просто нет и никогда не было. Понимаешь?

— Не совсем.

— Я хочу знать, что у меня украли. — Она аккуратно сложила холст и убрала во внутренний карман, рядом с монетой. — Пусть я не смогу вспомнить. Но я буду знать, что оно было.

Азгар смотрел на нее очень странно. Так долго, что ей стало неуютно.

— Что?

— Ничего, — сказал он и отвернулся. — Спи. На рассвете идем к Солевару.

Соня уснула прямо там, привалившись плечом к горячему демону, и ей ничего не снилось, вообще ничего, и это было милосердно.

Разбудил ее свет. Серое утро протекало в щель между плитами, и Азгар стоял снаружи, у самого выхода, неподвижно, как столб.

— Иди сюда, — сказал он тихо. — Только медленно.

Соня выбралась. Гребень уходил вниз, к каменистой равнине, и по этой равнине, по их вчерашнему следу, шел человек.

Один. Не отряд, не разъезд. Один-единственный.

Он был в сером плаще Ясного Круга, и на груди у него тускло поблескивал серебряный знак с расходящимися лучами. Он шел ровно, не торопясь, аккуратно повторяя каждый их изгиб: там, где вчера Соня обошла валун слева, он тоже обошел его слева.

Ветер откинул капюшон.

Лица у него не было. Гладкая, как яйцо, пустота, а по краям пустоты еще держались короткие седые волосы, аккуратно подстриженные, как у человека, который вчера утром брился.

— Он был там, — прошептала Соня. — На поляне. Он держал меня за левую руку. У него была родинка на щеке.

— Уже нет. — Азгар взял ее за плечо и повел прочь, вниз по гребню, быстро. — Сегодня к вечеру он забудет, как его звали, и станет как все. А пока еще помнит, он будет идти за тобой и не собьется. Такие не сбиваются никогда.

## Глава 5. Соляной город

Соль хрустела под ногами третьи сутки, и Соня уже ненавидела ее так, как раньше не умела ненавидеть неодушевленное.

Азгар свернул к соляному ручью на второй день и с тех пор вел ее прямо по руслу. Вода была мелкая, едкая, белая от взвеси, и стертые ноги горели в ней так, что первые полчаса Соня шла на злости, а потом на упрямстве. Зато безликий преследователь отстал. Он дошел до ручья, потоптался на берегу, покачался и повернул обратно, будто ему стало скучно.

— Соль сушит, — объяснил Азгар. — А они держатся на сырости, как плесень. Поэтому люди и селятся у варниц. Не потому, что вкусно.

— Мог бы сказать это сразу, а не когда я уже выла.

— Ты выла тише, чем я ждал.

Солевар открылся к вечеру, и Соня сначала приняла белые холмы вокруг него за снег. Это были отвалы: горы отработанной породы, слежавшиеся до каменной твердости. Между ними стояли варницы, длинные приземистые сараи с трубами, и над каждой висел столб пара. Пахло рассолом, дымом и вареной кожей. Сам город лепился на склоне: частокол в два человеческих роста, внутри крыши, крыши, крыши, и над ними, на верхнем ярусе, белая четырехугольная башня с серебряным кругом на боку.

— Дом Круга, — сказал Азгар. — В каждом городе такой. Оттуда и указы, и подати, и суд.

— И у них тут гарнизон.

— Полтора десятка. Но глаз у них полторы тысячи.

Он остановился под гребнем отвала и присел, разглядывая ворота. Соня присела рядом. Внизу, у створок, стояла очередь: телеги с солью, пешие с корзинами, пастух с десятком коз. Стража работала неспешно и однообразно, и Соня не сразу поняла, что именно ее беспокоит в этой картине.

Каждый входящий протягивал стражнику правую руку ладонью вверх.

— Они проверяют метку, — сказала она.

— Со вчерашнего дня, я думаю. Голуби летают быстрее нас. — Азгар потер подбородок. — Значит, в ворота не идем.

— А как?

— Через варницу. У Солевара есть старый рассолопровод, деревянный, его бросили лет сорок назад, когда новый пробили выше. Он входит под частокол. Там дыра.

— И там наверняка печать.

— Печать, — согласился он и посмотрел на нее. — И ты ее не тронешь. Даже если я буду очень сильно ругаться. Понятно?

Соня кивнула, и от того, что он сказал это первым, стало почему-то теплее.

Труба оказалась не трубой, а сгнившим деревянным коробом в человеческий рост, наполовину заваленным породой. Пахло внутри тухлой водой. Печать в два луча висела на решетке в самом конце, у выхода, и Соня, глядя мимо, видела ее ясно: тонкое кольцо, два тусклых зубца. Азгар решетку просто выломал, упершись ногой в стену и потянув, и ржавые скобы вышли из гнилого дерева с длинным чавкающим звуком.

— Иногда, — сказал он, отбрасывая решетку, — вопрос решается плечом.

Они вылезли в чей-то огород, между грядок с чем-то серым и вялым, и Соня, отряхиваясь, впервые за четыре дня оказалась внутри человеческого жилья: с заборами, курами, бельем на веревке и запахом каши.

От этого запаха у нее подкосились ноги.

— Тише, — сказал Азгар и придержал ее за локоть. — Сначала личина. Потом еда.

— Личина?

— Ты видела, как на меня смотрели в деревне? В городе не будет ни леса, ни темноты. Меня возьмут в первую же четверть часа, и брать будут не смертью, а сетями. — Он натянул капюшон до самых рогов. — Есть тут одна женщина.

Улочки Солевара были узкие, кривые, засыпанные соляной крошкой, и людей на них было много, но людям было некогда. Их обгоняли, толкали, орали над ухом про бочки. Соня, которая четыре дня видела только серую равнину, шла в этой толчее как пьяная и жадно глазела на все подряд: на вывеску с намалеванным сапогом, на бабу с коромыслом, на мальчишку, тащившего живого гуся под мышкой.

На площади у колодца стоял помост, а на помосте человек в сером с серебром читал по свитку, монотонно, в двадцатый раз за день.

— ...волею Ясного Круга и по слову дознавателя Кальтера. Разыскивается девица, лет двадцати, роста среднего, волосы темные, одета не по-нашему. На правой руке между большим и указательным пальцем знак восьми лучей. Кто укажет, где она, получит сто серебром. Кто укрывает, пойдет под суд как пособник нижних.

Толпа слушала вполуха. Сто серебром слушали внимательнее.

Соня сунула правую руку в карман так глубоко, что затрещал шов.

— Не дергайся, — сказал Азгар одними губами. — Иди ровно.

За колодцем, у стены, стояли три столба, и к столбам были привязаны люди. Двое мужчин и женщина. Живые. На груди у каждого висела дощечка, и на дощечках было написано одно и то же слово, короткое, из четырех букв, которое Соня не умела прочесть, но поняла и так. Мимо шли и не смотрели, привычно, как мимо мусорной кучи.

— Что они сделали?

— Пустили нижнего переночевать. Или продали ему соль. Или сказали, что Круг ошибается. — Азгар не сбавил шаг. — Не останавливайся, Соня. Ты им сейчас не поможешь, а себя положишь рядом.

Она заставила себя идти.

Дом травницы стоял на самом краю верхнего яруса, где улочка упиралась в отвал. Дверь была низкая, над дверью висели связки сушеной травы, и еще там висело что-то, что Соня сначала приняла за оберег, а потом разглядела: сухая птичья лапка, обмотанная красной ниткой.

Азгар постучал: два раза, пауза, еще три.

Открыли не сразу. Женщина в дверях была лет сорока, широкая в кости, с обветренным лицом и очень спокойными глазами. Она посмотрела на капюшон гостя, на его плечи, на рост.

— Нет, — сказала она и начала закрывать дверь.

Азгар придержал створку ладонью.

— Вейра.

— Я сказала: нет. — Она надавила сильнее, поняла, что бесполезно, и отпустила. — Ты хоть представляешь, что сейчас в городе? Со вчерашнего утра. Мне пришлось три раза объяснять десятнику, откуда у меня жир нижних, и я объяснила, но третий раз мне обошелся в два серебром.

— Мне нужна личина. И крыша на одну ночь.

— А мне нужно, чтобы моя дочь дожила до зимы.

Из-за ее спины выглянула девочка лет двенадцати, худая, с большими глазами. На голове у нее был туго повязанный платок, и под платком, надо лбом, отчетливо выпирали две округлые шишки.

Соня посмотрела на них дольше, чем следовало. Девочка перехватила ее взгляд и мгновенно натянула платок ниже, привычным, тысячу раз отработанным движением.

— Тика, в дом, — сказала Вейра, не оборачиваясь.

Девочка исчезла.

Вейра перевела взгляд на Соню, оглядела ее сверху донизу: чужие штаны из грубой ткани, куртка Азгара, тряпье на ногах.

— А это что за птица?

— Со мной.

— Это я вижу. — Вейра постояла, пожевала губу и вдруг отступила от двери. — Заходите. Быстро.

Внутри было тесно, сумрачно и пахло так, что Соня чуть не заплакала: травой, дымом и вареной репой. На печи булькал горшок. Вейра молча поставила на стол миски, и следующие несколько минут Соня не участвовала в разговоре вообще.

Личина оказалась плоской костяной бляхой на ремешке, размером с ладонь, с вырезанным на ней кольцом и одним лучом.

— Работа нижних, не моя, — сказала Вейра, кладя ее на стол. — Держит, пока ты молчишь и пока свет не бьет прямо в лицо. Заговоришь громко, дрогнет. Встанешь под солнце в полдень, дрогнет. И рога она не прячет, она делает так, что на них не смотрят. Разница есть, и в узком месте эта разница тебя убьет.

— Цена?

— Твоя цена, — Вейра посмотрела ему в глаза, — прежняя.

Азгар молча снял с левой руки перчатку. Соня увидела, что на этой руке у него не хватает двух когтей: срезы старые, гладкие, заросшие. Он приставил большой палец правой руки к основанию когтя на левом среднем и надавил.

Хруст был сухой и короткий, как когда ломают карандаш.

Соня зажала рот ладонью. Азгар положил черный изогнутый коготь на стол рядом с бляхой, и по столешнице расплылась темная капля, густая, как смола, и пахнущая грозой.

— Половина города дала бы за это годовой доход, — сказала Вейра ровно. — А я даю бляху и ночлег, потому что я дура и потому что помню, кто вытащил мою мать из-под завала на четвертой варнице.

Она завернула коготь в тряпицу и убрала в ларь.

И вот тогда, поворачиваясь от ларя, она увидела Сонину руку.

Соня как раз потянулась за куском хлеба и забыла. Просто забыла, впервые за четыре дня, потому что было тепло и вкусно пахло репой.

В комнате стало очень тихо. Азгар не шевельнулся, но Соня почувствовала, как воздух вокруг него загустел.

Вейра смотрела на восемь лучей долго. Потом села на лавку напротив, положила руки на стол и сказала:

— Сто серебром.

— Вейра, — сказал Азгар очень мягко.

— Помолчи. — Она даже не взглянула на него. — Сто серебром, девочка. Это четыре года работы на варнице. Это дом с новой крышей. Это лекарь для Тики, настоящий, из столицы, который, может, срежет ей эти шишки так, чтобы она не умерла от горячки. Ты хоть понимаешь, сколько это денег?

— Понимаю, — сказала Соня. Голос слушался плохо. — Я понимаю.

— Ничего ты не понимаешь.

Вейра встала, подошла к окну, отогнула край занавески и посмотрела на улицу. Долго.

— Двенадцать лет назад, — сказала она, не поворачиваясь, — я пришла в Дом Круга сама. С Тикой на руках. Она тогда еще была лысая, и шишек не было видно. Я хотела спросить, что мне делать, потому что отец у нее нижний, а я об этом не знала, пока она не родилась. Мне сказали: дитя надо отдать, дитя проклято, а тебя очистят, и живи дальше. Ласково так сказали. С жалостью. Я в тот же вечер ушла из своего дома и с тех пор живу вот тут, у отвала, где вода солоноватая и зимой стены мокрые.

Она задернула занавеску.

— Я не продаю Кругу людей, — сказала Вейра. — Я даже мышей им не продаю. Но ты, девочка, должна знать, во что мне обходится тебя не продать, потому что иначе ты будешь думать, что доброта бесплатная.

Соня встала и сделала то, чего от себя не ожидала: подошла и обняла ее.

Вейра стояла, как столб, потом коротко и неловко похлопала ее по спине.

— Ну все, все. Садись, ешь.

Потом она долго молчала, гремя ухватом у печи, и вдруг спросила, не оборачиваясь:

— Восемь лучей. Ты Ключ, значит.

— Да.

— Вторая, про которую я знаю. — Вейра поставила ухват. — Первая была при матери, задолго до меня.

Соня медленно опустила ложку.

— Что?

— Девушка. Молодая, вот как ты. Одетая чудно, штаны как у мужика, волосы стриженые. Пришла зимой, обмороженная, ее мать в подполе прятала девять дней. — Вейра говорила ровно, буднично, будто рассказывала про урожай. — Она по-нашему почти не понимала, только руками махала, а плакала все время. Мать ее отогревала, кормила, а она сидела на лавке и писала. Все время писала в тетрадке.

Кровь ударила Соне в уши.

— Что с ней стало?

— Ушла. Ночью, на девятый день. Мать говорила, за ней пришли, и она пошла сама, чтобы дом не сожгли. — Вейра полезла в ларь, отодвинула тряпье и вытащила со дна тонкую тетрадь в картонной обложке, распухшую от сырости. — А это осталось. Мать ее сорок лет прятала, а как мать померла, еще двадцать прятала я. Тут буквы не наши, никто не читает. Носила к писарю, тот сказал: колдовство, и велел сжечь. А мне рука не поднялась.

Она положила тетрадь на стол перед Соней.

Обложка была серая, в темных пятнах, с обтрепанными углами. Наискось, выцветшим фиолетовым карандашом, было выведено:

Общая тетрадь. Смолина Ирина Павловна. 1963 год.

Соня смотрела на родные буквы и не могла вдохнуть. Это было хуже, чем пустые, хуже, чем алтарь: три строчки чужого школьного почерка вдруг сделали ее дом настоящим до боли в ребрах.

— Шестьдесят два года назад, — прошептала она.

— Похоже на то, — согласилась Вейра. — Мать говорила, тот год был снежный.

Соня медленно подняла голову и посмотрела на Азгара.

Он сидел неподвижно, положив руки на стол, и смотрел на тетрадь так, как смотрят на давно похороненного человека, который вошел в дверь.

— И знаешь, что чуднее всего, — добавила Вейра, собирая миски. — Мать до смерти повторяла: за той девушкой тоже приходил рогатый. Здоровенный, с обручем на горле, вот прямо как у твоего. Она его хорошо запомнила: он у нас в сенях стоял, потому что в дверь не влезал.

## Глава 6. Тетрадь Ирины Смолиной

Лучина коптила и стреляла искрами, и Соня читала до тех пор, пока буквы не начали двоиться.

Вейра ушла спать за занавеску, к дочери. Азгар выбрался на низкую крышу пристройки и сидел там, свесив ноги, черный на фоне серого неба. Соня осталась одна за столом, с тетрадью, лучиной и остывшим отваром, к которому не притронулась.

Тетрадь была разлинована в клетку. Бумага от сырости пошла волнами, и первые страницы слиплись, но фиолетовый карандаш держался хорошо, и почерк был крупный, круглый, старательный, каким пишут девочки, которых учили писать красиво.

Соня начала с первой страницы.

«Не знаю, какое сегодня число. Считаю дни зарубками на палке, вышло девять. Значит, примерно двадцатое января. Пишу, чтобы не сойти с ума, потому что если я не буду писать, я забуду, что все это правда.

Меня зовут Смолина Ирина Павловна, мне девятнадцать лет, я учусь на втором курсе педучилища. Я не сумасшедшая. Я нормальная. Я просто попала.

Мы с девчонками ходили на реку за глиной для скульптурного кружка. Я нашла в глине монету, медную, с солнышком. Восемь лучиков. Я обрадовалась, что старинная, положила в карман. Дома стала отмывать, укололась о край, потекла кровь, и все.

И вот я тут».

Соня медленно перевела дух и перевернула страницу.

«Тут война. Не такая, про какую нам рассказывали, а хуже, потому что не с людьми. Из тумана выходят серые, у них нет лиц. Я видела, как одно такое взяло мужчину за плечо, и он просто перестал быть.

Меня спас рогатый. У него черные рога и красные глаза, и он в два раза больше любого человека. Я сначала думала, что умру от страха, а он сказал: стой где стоишь, побежишь, ловить не стану. Его зовут Азгар».

Огонек лучины качнулся. Соня положила ладонь на страницу, будто хотела остановить то, что там написано, и минуту сидела так, не двигаясь.

Потом стала читать дальше, быстро, глотая строчки.

«Азгар говорит, что меня позвали сюда нарочно. Что есть орден, они зовут себя Ясный Круг, и раз в поколение они вытаскивают человека из-за грани, чтобы взять его кровь. Я нужна им как ключ.

Он говорит, что у него на шее оковы и что я могу их снять одним касанием. Он сказал честно, сразу, что ему нужна только моя рука. Мне почему-то стало легче от того, что он не притворялся добрым.

Я спросила, отправит ли он меня домой. Он сказал: я знаю о гранях больше, чем весь их Круг с их книгами, и если дорога есть, я ее найду.

Я поверила. Наверное, я дура».

Соня беззвучно, одними губами, повторила эту фразу вслед за ней. Слово в слово. До последней запятой.

«Мы идем через мертвые земли уже двенадцать дней. Тут земля серая и деревья голые. Азгар почти не разговаривает, но еду отдает мне, а сам, по-моему, вообще не ест.

Вчера была печать на воротах, и он велел мне ее открыть. Я открыла, было не больно, только зазвенело в ушах. А ночью я поняла, что не помню, как звали нашу кошку. Ту, рыжую, которая жила у нас в бараке и которую я кормила четыре года. Я помню, что кошка была. Помню, что рыжая. А как звали, нет.

Я сказала Азгару. Он сказал, что это от усталости».

Соня закрыла глаза.

«Двадцать шестой день. Я больше не помню лицо папы. Помню шинель, помню, что он высокий, помню, как он смеется, а лица нет. Я вчера полдня просидела и пыталась, и не смогла.

Я все поняла сама, он просто перестал врать. Печать берет плату памятью. За каждую дверь я плачу куском своего дома.

Я спросила: а если я забуду все? Он долго молчал, а потом сказал: тогда ты станешь как они. Как те, у кого нет лица.

Я не буду больше плакать. Я буду записывать. Пусть тетрадь помнит вместо меня».

Дальше шел список. Он занимал целую страницу, аккуратный, в столбик, с загнутым уголком, и Соня, прочитав первые три строки, полезла во внутренний карман и вытащила свой холст с угольной описью.

Мама, Клавдия Егоровна. Папа, шинель, высокий. Барак на восемь семей, окно во двор. Кошка рыжая, имя забыла. Река, глина, мостки. Подруга Валя, толстая коса. Училище, второй этаж, пахнет мелом.

Восемь строк были перечеркнуты. Не вычеркнуты сердито, а именно перечеркнуты аккуратно, тонкой линией, как вычеркивают из списка сделанное дело. Против четырех стояли даты.

Соня положила свою тряпку рядом с тетрадью. Два списка лежали на столе, чужой и ее, и почерк был разный, а суть одна.

«Он привел меня в город на соли. Хозяйка спрятала нас в подполе. Она молодая совсем, немногим старше меня, и все время носит мне вниз горячее.

Азгар сказал сегодня то, чего я боялась. Он сказал: грань пропускает только внутрь. Что дороги домой нет и не было ни для кого и никогда, что ни один пришлый не вернулся за все время, сколько стоит мир.

Я спросила: а зачем же ты обещал.

Он сказал: я не обещал. Я сказал, что поищу.

Я хотела кричать, а потом посмотрела на него и не смогла. У него было такое лицо, как будто это ему сказали, а не мне».

Огонек лучины дрожал. Соня перевернула страницу и увидела, что почерк изменился: строчки поехали вниз, буквы стали крупнее и небрежнее.

«Голос говорит со мной каждую ночь. Он ласковый. Он говорит: иди на камень, Ирина, там дверь, за дверью дом.

Азгар говорит, что нельзя ему отвечать. Я не отвечаю. Но я слушаю, и это уже плохо, потому что я начала ждать, когда он заговорит.

Я боюсь, что однажды пойду сама».

И следующая запись, последняя, написанная поперек страницы, крупно, так что карандаш прорвал бумагу:

«Круг взял нас в предгорьях. Азгара держат в сетях, меня к камню не понесли, потому что ждут полнолуния, у них по-другому нельзя.

Он смог дотянуться до меня ночью и сказал одну вещь, от которой я больше не сплю.

Он сказал, что моя смерть на алтаре не закроет Разлом. Что дверь держится не камнем и не кровью, а тем, кто сильнее всех тянется отсюда прочь. Дверь тянется к тому, кто тянется к дому. Он сказал: пока ты жива и хочешь домой, ты и есть петля, на которой она висит.

Значит, если меня положат на камень, дверь не закроется, а распахнется. И они сами это сделают, своими руками, с молитвой.

Я попросила его.

Я попросила: если не сможешь вытащить меня отсюда до полнолуния, сделай это сам. Быстро. Ты умеешь быстро.

Он сказал: нет.

Я буду просить еще».

Дальше страницы были пустые.

Соня сидела над тетрадью очень долго. Лучина догорела, зашипела и погасла, и в темноте стало слышно, как за занавеской ровно дышит спящая Тика.

Потом Соня взяла тетрадь и вылезла на крышу.

Азгар не обернулся. Он сидел, свесив ноги, и смотрел вниз, на белые отвалы, которые в темноте светились сами по себе.

Соня села рядом. Ноги до земли не доставали, и это было бы даже смешно.

— Ты убил ее, — сказала она.

Он молчал.

— Не притворяйся, что не слышишь. Я прочла все. Она просила тебя, а ты сказал нет. Ты сказал нет, а потом сделал. Так?

— Так, — сказал Азгар.

Соня почувствовала, как в горле поднимается что-то горячее и злое, и заставила себя дышать носом, медленно, как учила Ленка.

— Расскажи.

— Зачем тебе?

— Затем, что я сижу с тобой на крыше, а через шесть дней ты выведешь меня к грани и, может быть, попросишь меня о том же самом. — Она смотрела прямо перед собой. — Я имею право знать, кто рядом со мной.

Он повернул голову. В темноте были видны только рога и два тусклых уголька.

— Их было тридцать, и они держали меня третьи сутки, — сказал он ровно. — Я мог порвать сети раз в час, на четыре удара сердца, не больше. За четыре удара сердца можно сделать очень немного. Можно дотянуться до кола. Можно сломать одну шею. А можно доползти до девчонки и вывести ее из мира прежде, чем ее донесут до камня.

— И ты выбрал.

— Я выбрал. — Он помолчал. — Она смотрела мне в глаза и говорила спасибо. До самого конца говорила спасибо. Мне бы очень хотелось, чтобы она кричала.

Соня прижала тетрадь к груди.

— И это не помогло, да? — сказала она тихо. — Разлом все равно дышит.

— Не помогло. — Азгар сгорбился, и в этом движении не было ничего демонического, только очень старая усталость. — Я думал: раз без алтаря, раз без обряда, значит, дверь не отопрут. Оказалось, я знал не все. Ключ, убитый не на камне, не открывает дверь, но и не уходит. Он застревает в ней. — Он потер лицо ладонью. — Шестьдесят два года она там. И научилась говорить.

Соня медленно повернулась к нему.

— Голос, — сказала она. — Тот, который шепчет мне в затылок. Это она.

— Это то, что от нее осталось.

— Ты знал с самого начала. С первой ночи, когда спросил, что он мне сказал.

— Знал.

— И молчал.

— И молчал.

Соня встала. Крыша была покатая, и она чуть не съехала, но он даже не попытался ее поймать, и правильно сделал, потому что она бы ударила его по руке.

— Знаешь, что самое поганое? — сказала она. — Ты каждый раз молчишь ровно до того момента, пока молчать выгодно. И каждый раз объясняешь это тем, что я не выдержу. Я выдержала алтарь. Я выдержала пустого с родинкой на щеке. Я выдержу и то, что мой единственный союзник убил девочку, которая говорила ему спасибо. Мне только надо это знать, понимаешь? Заранее.

Азгар поднялся. Он стоял на покатой крыше так же спокойно, как на земле.

— Хорошо, — сказал он. — Спрашивай. Сейчас. Что угодно.

Соня открыла рот.

И в этот момент внизу залаяла собака, потом вторая, потом на улочке загремело железо, и в дверь дома Вейры ударили кулаком.

— Именем Круга! Открывай!

Дальше все случилось очень быстро.

Азгар сдернул Соню с крыши в огород, и они покатились по грядкам. В доме заголосила Вейра, нарочито громко, ругая ночных гостей и путаясь у них под ногами, и Соня успела услышать: «...да какой рогатый, у меня тут дочь спит, вы что творите...»

— Через варницу, — прошипел Азгар. — Бегом.

Они бежали задами, между заборов, через чей-то птичник, и куры взорвались за спиной таким криком, что Соня оглохла. Впереди, из-за крыш, наперерез уже двигались факелы.

Варница встретила их жаром и белым паром. Внутри, в длинном сарае, стояли четыре огромные железные сковороды на печах, в них кипел рассол, и над всем этим висело такое густое молоко пара, что вытянутой руки было почти не видно. Рабочие шарахнулись в стороны. Кто-то заорал.

— Дыши через рукав, — крикнул Азгар.

Они пошли между сковородами. Соляная корка хрустела под ногами, пар обжигал горло, и в этом молоке метались тени и голоса.

— Здесь! Он здесь!

Из пара выступил стражник с сетью. Азгар шагнул навстречу и просто ударил его в грудь ладонью, без замаха, и стражника унесло назад, в белизну, и там что-то с грохотом обвалилось.

Второй бросил сеть. Серебряная нить легла демону на плечо, вспыхнули знаки, и Азгар зарычал, разрывая ее, и там, где нить касалась кожи, оставались дымящиеся полосы.

— Соня, вниз!

Она упала на четвереньки. Над ее головой пролетел арбалетный болт, звонко цокнув о железную сковороду, и в кипящий рассол плюхнулась чья-то шапка.

Азгар подхватил ее за шиворот, как котенка, вынес в дальний конец сарая и вышиб дощатую стену плечом.

Снаружи была ночь, склон, отвалы. Они катились по соляной крошке, и Соня ободрала обе ладони, а потом бежали, бежали, бежали, и город позади захлебывался лаем и криками, и на верхнем ярусе, на белой башне Круга, зажегся ровный белый огонь, который поворачивался, обшаривая склоны, как прожектор.

Они залегли в старой выработке только под утро, за две версты от Солевара, когда стало ясно, что погоня потеряла след на соли.

Соня лежала на спине и смотрела в серое небо. Легкие драло. Обе ладони были содраны до крови, левая коленка тоже, и все тело мелко тряслось.

— Тетрадь, — вдруг сказала она и села рывком. — Азгар, тетрадь!

Тетрадь была за пазухой. Мятая, мокрая, с оторванным углом обложки, но была.

Соня прижала ее к себе и засмеялась, и смеялась, наверное, слишком долго, пока смех не начал переходить во что-то другое.

Потом она стала осторожно расправлять страницы, чтобы просушить. Листала от конца к началу, пустые, пустые, пустые, и вдруг остановилась.

На последней странице, той, что прилегала к задней обложке, был текст.

Его не было вечером. Соня знала это точно, потому что вечером она пролистала тетрадь до самого конца, до картонки, и убедилась, что дальше ничего нет.

Теперь там были четыре строки. Тем же фиолетовым карандашом. Тем же круглым старательным почерком, каким писали девочки, которых учили писать красиво.

«Здравствуй, Соня. Он тебе не все сказал. Он никогда не говорит все. Приведи его ко мне, и я отпущу тебя домой. Я умею ждать. Я ждала шестьдесят два года».

## Глава 7. Ворота Стража

Тетрадь она показала ему только к вечеру следующего дня, когда они забрались достаточно высоко, чтобы Солевар внизу превратился в дымное пятно.

Соня весь день несла эти четыре строчки в себе, как несут в кармане нож, и от них было тяжело и странно горячо. Она сто раз проговорила про себя, как скажет. А сказала просто: догнала, сунула ему в руки раскрытую тетрадь и села на камень.

— Читай.

— Я не знаю ваших букв.

— Тогда слушай. — Она забрала тетрадь обратно. — Здравствуй, Соня. Он тебе не все сказал. Он никогда не говорит все. Приведи его ко мне, и я отпущу тебя домой. Я умею ждать, я ждала шестьдесят два года.

Ветер тянул с гор, холодный, пахнущий камнем. Азгар стоял против ветра, и полы его куртки хлопали.

— Когда это появилось?

— Ночью. Вечером страница была пустая, я смотрела.

— Дай сюда.

Он взял тетрадь и долго держал ее в руках, глядя на строчки, которых не мог прочесть, и Соня видела, как у него на скуле ходит желвак.

— Она врет, — сказал он наконец.

— В чем именно?

— Во всем, что после первого слова. — Он вернул ей тетрадь. — Домой хода нет, Соня. Ни у нее, ни у меня, ни у кого. Она предлагает тебе единственное, за что ты точно ухватишься, потому что больше ей предложить нечего.

— А ты предлагал мне другое?

Он замолчал.

— Вот и я о том же, — сказала Соня. Она аккуратно завернула тетрадь в тряпицу и убрала за пазуху. — Вы с ней одинаково со мной разговариваете, ты в курсе? Оба знаете все наперед, оба лучше меня понимаете, что мне полезно, и оба выдаете правду по ложке. Разница только в том, что она хотя бы пишет прямо, чего хочет.

— Она хочет наружу, — сказал Азгар. — Ты это понимаешь?

— Понимаю. — Соня встала. — Я не собираюсь тебя ей вести. Я просто хочу, чтобы ты знал, что мне предлагали, потому что я не ты и по ложке правду не выдаю.

Он посмотрел на нее сверху вниз, и в его лице что-то дрогнуло: что-то, чего Соня не сумела прочесть.

— Хорошо, — сказал он. — Идем. К темноте надо быть у ворот.

Идти пришлось вверх.

Стылые Зубы вблизи оказались не горами, а стеной: черный камень поднимался почти отвесно, и по нему стекали языки старого льда, серые от пепла. Тропа вилась по осыпи, узкая, и на каждом повороте из-под ног уезжали камни и долго стучали внизу.

К вечеру они дошли.

Ворота Соня увидела снизу и сначала приняла за скалу. Две гигантские створки, вытесанные из черного камня, были вделаны прямо в расселину, и над ними шел карниз, а на карнизе, полустертые ветром, сидели каменные фигуры: сгорбленные, крылатые, с обломанными рогами. Стражи.

Перед воротами было ровное место, вымощенное плитами, и на плитах лежал снег.

— Ворота Стража, — сказал Азгар. — За ними перевал, дальше Пепельная Чаша. Другой дороги через хребет нет на семьдесят верст в обе стороны.

Соня отвела взгляд в сторону, как учили, и посмотрела на створки боковым зрением.

Печать проступила сразу, и такая огромная, что Соня отшатнулась. Кольцо охватывало обе створки целиком, а внутри кольца горели шесть тяжелых лучей, медленно, как угли, в которые дуют.

— Шесть, — сказала она.

— Шесть.

— Это очень много?

— Это ставили не от воров. — Азгар подошел к створкам и положил ладонь на камень, и Соня заметила, что он сделал это осторожно, как трогают лоб больного. — Это ставили изнутри. Чтобы никто не вышел.

Соня подождала, но он не продолжил.

Она села на плиту, сунула руки в рукава и стала думать. Думалось плохо: она замерзла, устала, и ноги, замотанные в холст, промокли.

— Расскажи мне варианты, — сказала она. — Все. Прямо.

Азгар сел напротив, на корточки.

— Первый. Мы поворачиваем и идем в обход, на север. Это девять дней. За девять дней Круг возьмет нас дважды: у них лошади, у них голуби, и они знают, куда мы идем, потому что идти больше некуда.

— Второй?

— Мы лезем через хребет по льду. Я пройду. Ты нет, и это не оскорбление, а рост, вес и обувь.

— Третий, — сказала Соня.

— Третий ты знаешь.

Она посмотрела на свою правую ладонь, черную, с расходящимися от знака темными ниточками. Их стало больше после алтаря.

— Сколько это будет стоить?

Азгар не отвел глаз.

— Дорого. Шесть лучей это не дверь в башне и не колодец. — Он помолчал. — Меньше, чем алтарь. Больше, чем все остальное, что ты трогала.

— Что конкретно я потеряю?

— Никто не знает. Печать берет то, что для тебя тяжелее всего. Она не жалеет.

Соня сидела и смотрела на снег.

Странно было то, что она не боялась. Внутри было пусто и ясно, как в комнате, из которой вынесли мебель. Она достала холст с описью, развернула его на коленях и прочла все, что там было, вслух, медленно, слово за словом. Мама, Нина Петровна. Кот Барс, серый, толстый. Ленка, врач, две смены. Садовая, второй этаж, мокрые тряпки. Библиотека, книгохранение, пыль. Чайник со сколотым носиком. Автобус номер шесть.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Азгар.

— Чтобы попрощаться заранее, — сказала Соня. — С кем-то из них. Не знаю с кем.

Она сложила холст, убрала его и встала.

— Подожди, — сказал он.

— Чего ждать?

— Того, что я скажу. — Азгар поднялся тоже, и вид у него был такой, будто ему проще было бы поднять эти ворота руками. — Я мог просто попросить тебя открыть. Я так и собирался. Придумал утром хорошие слова.

— И?

— И не буду. — Он отвернулся. — Решай сама. Если скажешь, что идем в обход, пойдем в обход, и я приму все, что из этого выйдет.

Соня удивилась настолько, что даже не сразу нашлась.

— Почему?

— Потому что она тоже открывала, — сказал Азгар, глядя на черные створки. — И каждый раз я говорил ей: надо. И каждый раз она говорила: ладно. И вот на этом ладно ее не стало задолго до того, как я до нее дотянулся с ножом.

Он замолчал.

Соня подошла к воротам.

Вблизи камень был не черный, а темно-серый, весь в мелких оспинах, и от него шел холод, как от морозильной камеры. Знак на ладони начал просыпаться сам, без всякого приказа: сначала зачесался, потом потеплел, потом стал горячим.

— Что я должна делать?

— Приложи руку к середине круга. — Азгар встал за ее правым плечом. — Не сопротивляйся, когда потянет. И держись за что-нибудь.

— За что?

— За что-нибудь, что стоит крепко.

Соня взялась левой рукой за его запястье. Он не отдернул.

Она приложила ладонь к камню.

Сначала было почти ничего: холод, шершавая поверхность и далекий гул, будто под горой шел поезд. Потом гул начал подниматься. Шесть лучей внутри кольца разгорелись один за другим, слева направо, тяжело, с усилием, как поворачиваются шестерни в старых часах, и на шестом ее руку прихватило к камню намертво.

А потом начало тянуть.

Это было не больно. Соня всегда думала, что это будет больно, и приготовилась терпеть, а вместо боли пришло другое: ее выворачивало наизнанку без единого движения. Из нее что-то выходило, длинное и тонкое, как нитка из шва, и это была не кровь, не сила, не жизнь. Это была она сама.

Она увидела кухню. Клеенку в мелкий цветочек, чайник со сколотым носиком, окно, за окном тополь. И женщину у плиты, которая обернулась через плечо и что-то сказала.

Женщина обернулась, и Соня не успела.

Не успела разглядеть, хотя смотрела в упор. Лицо было прямо перед ней, и одновременно его не было, как будто в этом месте на пленке засветили кадр. Соня рванулась к нему всем существом, беззвучно закричала, вцепилась ногтями в камень.

Гул оборвался.

Створки дрогнули и пошли внутрь, тяжело, со скрежетом, выпуская из щели облако ледяной пыли. Соня отлетела назад и упала бы, но Азгар поймал ее за плечи и держал, пока она не встала на ноги сама.

— Соня.

Она отпихнула его. Полезла за пазуху, выдернула холст, развернула трясущимися руками.

Мама. Нина Петровна.

Слова были на месте. Она читала их, шевелила губами, и слова означали ровно то, что означали: женщина, которая ее родила, зовут Нина Петровна, живет в двух остановках, спрашивает по три раза на дню, поела ли ты.

А лица не было.

Соня закрыла глаза и стала перебирать: халат в горошек, руки в муке, голос из коридора, вечно холодные пальцы, запах крема из синей баночки. Все на месте. Все, кроме одного.

Она не смогла бы узнать собственную мать в толпе.

— Соня, — сказал Азгар очень тихо.

— Не трогай меня. Пожалуйста. Минуту.

Она отошла к краю площадки, села прямо в снег и просидела так, наверное, четверть часа, обхватив колени. Азгар не подходил. Он стоял у открытых ворот, огромный и неподвижный, спиной к ней, и смотрел в темноту перевала.

Потом Соня встала, вытерла лицо рукавом, достала уголек и аккуратно, тонкой линией, перечеркнула вторую строку описи. Мама. Нина Петровна. Слова остались читаемыми. Просто теперь они были помечены.

— Пойдем, — сказала она. — Холодно.

За воротами перевал шел вниз, в узкое ущелье, и через полверсты обнаружилась застава.

Ее строили в скале: приземистые казармы с толстыми стенами, обвалившаяся сторожевая вышка, круглый двор, засыпанный камнями. Дерева здесь не было вовсе, все каменное, и все очень старое.

— Тут стояли Стражи, — сказал Азгар. — Тысячу лет. Двенадцать застав вдоль хребта, эта третья.

— Стражи это кто?

— Мы. — Он не смотрел на нее. — Нижние. У вас говорят демоны, у нас говорили иначе. Дверь надо держать с двух сторон, Соня. Люди держали снаружи, печатями и кровью. Мы держали изнутри, собой.

Соня остановилась.

— Ты был солдатом?

— Я был Стражем Порога. Четыреста лет. — Он усмехнулся углом рта. — А ты думала, я разбойник с большой дороги.

Во дворе, у дальней стены, обнаружилась плита. Высокая, в два человеческих роста, гладко обтесанная, и вся она сверху донизу была покрыта резаными знаками, столбцами, как страница.

— Имена, — сказал Азгар, прежде чем она спросила. — Тех, кто стоял на этой заставе.

Соня подошла ближе. Знаки были незнакомые, угловатые, но одна строка бросилась в глаза сразу, потому что отличалась от всех: ее сбили зубилом. Не стерли временем, а именно сбили, старательно, глубоко, оставив шрам в камне. И все же по краям выбоины уцелели обрывки, и Соня, сама не зная почему, поняла, что это.

Она обернулась.

Азгар стоял в пяти шагах и смотрел на плиту.

— Твое?

— Мое.

— За что?

— За то, что ушел с поста, — сказал он ровно. — Шестьдесят два года назад Круг взял Ключа. Я знал, что если ее положат на камень, дверь распахнется, и знал, что мои братья на заставах ее не удержат. Я пошел за ней. Один. Без слова, ночью, бросив свой участок стены.

— И?

— И пока меня не было, дверь дала трещину именно там, где стоял я. — Он сказал это без выражения, как читают опись. — Восемь Стражей затыкали ее собой девять дней. Двое остались живы. Потом меня взял Круг, и надел на меня вот это, и мои же братья не пришли, потому что для них я уже был никем. Имя сбивают, когда человека вычеркивают из рода. У нас это хуже смерти.

Соня смотрела на выбоину в камне.

— Ты спасал ее, — сказала она.

— Я ее не спас. — Азгар отвернулся. — Я ее убил. Это и есть весь мой послужной список, Соня. Одна оставленная стена, восемь мертвых братьев и одна девочка, которая говорила мне спасибо.

Он пошел через двор, к казармам, и на ходу бросил, не оборачиваясь:

— Ночуем здесь. Стены толстые.

Соня догнала его уже у входа, и они вместе поднялись на остатки вышки, посмотреть, что там впереди, потому что смотреть вперед он ее приучил.

Ущелье уходило вниз широкой каменной глоткой, и внизу, шагах в трехстах, на дне, чернело пятно.

Соня прищурилась. Пятно было большое и неровное, и по нему двигались тени.

— Люди, — сказала она.

Азгар молчал долго.

— Были, — сказал он. — Это отряд Круга. Их взяли часа три назад, я вижу отсюда сети, они даже не успели их бросить.

Соня всмотрелась, и ее замутило: то, что она приняла за камни, было телами, а тени, что двигались между ними, шли рывками, будто у них пропадали кадры.

И тогда снизу, сквозь ветер, донесся тонкий, срывающийся голос. Кто-то живой на дне ущелья кричал, и кричал он одно слово, которое Соня поняла даже на чужом языке, потому что это слово во всех мирах звучит одинаково.

Он звал маму.

## Глава 8. Стая и послушник

Спускаться пришлось быстро, и Соня половину пути проехала на боку, обдирая локти о щебень.

Азгар шел впереди, и с каждым шагом воздух вокруг него тяжелел. Внизу, на дне ущелья, между разбросанными телами, ходили серые. Их было десятка полтора. Они двигались медленно, вразнобой, наклонялись над мертвыми, трогали их и шли дальше, будто искали что-то потерянное и не могли вспомнить, что именно.

Живой был один. Он забился в щель между двумя валунами, и оттуда торчали только его сапоги, и он кричал, уже не словами, а на одной длинной ноте, потому что кричал давно.

— Стой здесь, — бросил Азгар.

— Азгар...

— Здесь.

Он вошел в них, как входят в воду.

Соня видела его в деле уже трижды, но всякий раз это было в темноте, в дыму или в пару. Сейчас было светло, и она смотрела с двадцати шагов, и потом еще долго не могла отделаться от этой картины.

Он не размахивался. Он двигался коротко и очень экономно, будто разбирал забор: ладонь на грудь, поворот, и серое существо сминалось внутрь себя, схлопывалось и опадало пеплом. Воздух вокруг его рук темнел и гудел. Двое пустых достали его, один длинной рукой по плечу, второй по спине, и там, где они коснулись, куртка расползлась, а под ней сразу выступила кровь, темная, почти черная.

Через полторы минуты все было кончено.

Пепел оседал медленно. Азгар стоял посреди ущелья, тяжело дыша, и на его плече дымилась рваная полоса.

— Он живой, — крикнула Соня, уже подбегая к валунам. — Эй! Ты меня слышишь? Все, их нет, вылезай.

Из щели на нее смотрело мальчишеское лицо, серое от пыли, с прокушенной губой. Ему было лет шестнадцать. На плече у него висела кожаная сумка, из тех, что не бросают даже под ножом, и он держался за нее обеими руками.

Он посмотрел мимо Сони, увидел рога, увидел алые глаза и заорал так, что заложило уши.

— Тихо, тихо. — Соня присела перед щелью. — Он тебя не тронет. Он их только что убил, ты видел?

— Он нижний! Он хуже! Пусти, пусти меня!

Мальчишка полез из щели, оступился и рухнул на камни, и стало видно, что правая нога у него ниже колена свернута в неправильную сторону.

Он завыл.

Дальше было полчаса тяжелой возни. Азгар держал, Соня тянула, мальчишка орал и укусил ее за руку, и в конце концов нога встала на место, и его перевязали двумя палками и полосами холста, отрезанными от его же плаща.

— Как тебя зовут? — спросила Соня, когда он перестал скулить.

— Юст, — сказал он, глядя в землю. — Послушник второго года. Писарь при дознавателе.

Соня и Азгар переглянулись поверх его головы.

— При каком дознавателе?

— При Кальтере, — сказал Юст и вдруг заплакал, некрасиво и по-детски. — Нас было двадцать два. Двадцать два! Мы шли на перевал, а они вышли прямо из осыпи, и десятник кричал строиться, а они уже были внутри строя...

Соня посмотрела на разбросанные тела. Двадцать один человек. Она никого из них не знала, и от этого было не легче, а хуже: они лежали как кучи серого тряпья, и у нескольких вместо лиц была ровная гладкая пустота, потому что смерть от пустых работает медленнее, чем смерть от меча, и не всегда успевает до конца.

— Собери что можешь, — сказал Азгар. — Еду, воду, огниво. И пошли наверх, пока не стемнело.

— Ты хочешь тащить его с собой? — спросила Соня.

— Я хочу до темноты быть за стеной. — Он посмотрел на нее. — А он сам не дойдет.

Юста они дотащили до заставы вдвоем, и он всю дорогу висел на плече у демона, окаменев от ужаса, и, кажется, за час не сделал ни одного вдоха полной грудью.

В казарме нашлось место с уцелевшим сводом. Развели огонь. Юст сидел спиной к стене, вытянув сломанную ногу, и следил за Азгаром, не отрываясь, как следят за собакой, которая раз уже кусала.

— Ешь, — сказала Соня и сунула ему сухарь из его же отрядной сумки.

Он взял. Потом посмотрел на ее правую руку, и глаза у него стали круглые.

— Восемь лучей, — прошептал он.

— Да.

— Ты Ключ. — Он вжался в стену. — Тебя ищет весь Круг. За тебя дают сто серебром. Ты...

— Я, — сказала Соня. — И знаешь, мне это все нравится еще меньше, чем тебе.

Юст перевел взгляд с нее на демона и обратно, и в его глазах происходила сложная работа.

— Он ведет тебя к Разлому, — сказал он вдруг. — Он тебя обманывает. Нижние всегда обманывают, это в книгах написано, они говорят половину правды, и половина всегда та, которая тебе нравится.

Азгар, сидевший у огня, даже не повернул головы.

— В книгах много чего написано, — сказала Соня.

— Ты не понимаешь. — Юст подался вперед, и голос у него окреп. — Я не злой, слышишь? Я не хочу, чтобы тебя убивали. Мне тебя жалко. Но я читал хроники, я их переписывал своей рукой, вот этой. Каждый раз, когда Ключ ложился на камень, пустые уходили. Уходили! На много лет. Люди возвращались, ставили деревни, рожали детей. Моя бабка родилась в такой год, и мой отец, и я. Мы все живем в чужую отсрочку.

— И поэтому я должна лечь на камень.

— А ты можешь предложить что-то другое? — спросил он, и это был честный вопрос, без злобы, и от этого Соне стало не по себе.

Она открыла рот и поняла, что предложить ей нечего.

— Пока нет, — сказала она.

— Вот. — Юст откинулся к стене, и было видно, что он не торжествует, а просто устал. — И я не могу. Никто не может. Поэтому все делают то, что работает, и потом всю жизнь стараются об этом не думать. Дознаватель Кальтер, знаешь, он не спит перед этим. Три ночи не спит.

Соня хотела ответить, но снаружи, из ущелья, донесся звук.

Он был низкий и длинный, и это был не ветер. Азгар поднялся одним движением.

— Все, — сказал он. — Началось.

Со стены заставы было видно все.

Ущелье внизу шевелилось. Соня сначала не поняла, что видит, потому что серое двигалось по серому в сумерках, а потом различила: они шли снизу, из глотки ущелья, сплошным потоком, растекаясь между камнями. Не пятнадцать. Не пятьдесят.

— Сколько их? — спросила она, и голос сел.

— Триста. Может, больше. — Азгар смотрел вниз, положив ладони на парапет. — Стая. Такие собираются, когда чуют Ключ, который открыл шесть лучей. Ты вчера зажгла над горами костер, Соня, и все, у кого нет лица, увидели его на сорок верст вокруг.

— Стены выдержат?

— Стены да. Ворота нет, они гнилые. И даже если бы выдержали, они будут стоять внизу, пока мы не сдохнем от голода. Пустые умеют ждать, у них нет никаких дел.

Юст, подползший к парапету на четвереньках, тихо застонал.

— Что делать? — спросила Соня.

Азгар обернулся и посмотрел на нее так, будто взвешивал.

— Скажи прямо, — сказала она.

— Стражи строили заставы с одной особенностью, — сказал он. — Каждая перекрывает ущелье. И у каждой есть сброс: если Стражи не удерживали проход, они рушили его сами. Вон там, видишь карниз над тропой? Плита. Она держится не на камне, а на печати.

Соня посмотрела туда, куда он показывал. Над тропой, в узком месте, нависал каменный козырек размером с дом.

Она отвела взгляд чуть в сторону, и в глазах проступило кольцо. Внутри кольца горели пять тяжелых лучей.

— Пять, — сказала она.

— Пять.

— Вчера было шесть, и я потеряла лицо матери.

— Знаю.

Соня стояла и смотрела вниз, на серую реку, которая медленно поднималась по ущелью. Их было очень много. Они шли молча, и это было самое страшное: ни воя, ни рыка, только шорох тысячи ног по щебню.

— Если я этого не сделаю, что будет? — спросила она.

— Я выйду за ворота и буду держать проход, — ровно сказал Азгар. — Час, может, два. С печатью на горле больше не выйдет. Потом они пройдут по мне и возьмут вас.

— А без печати?

Он молчал.

— Без печати, — повторила Соня. — Ты сказал, ошейник держит половину твоей силы. Сними я его сейчас, ты бы их раскидал?

— Не сейчас, — сказал Азгар.

— Почему?

— Потому что это не тот случай, когда я приму. — Он отвернулся к парапету. — Иди к карнизу. Я прикрою.

До карниза они добирались по узкому гребню, и последние двадцать шагов Соня ползла на животе, потому что справа была пропасть, а внизу шли пустые, и один из них уже поднял безликую голову.

Плита была шершавая и теплая, нагретая за день.

Соня положила на нее правую ладонь и на секунду прижалась лбом к камню.

— Что тебе надо? — спросила она печать. — Бери уже.

Знак вспыхнул. Пять лучей загорелись один за другим, и потянуло, и на этот раз она узнала это чувство: как будто из шва вытягивают длинную нитку, и вместе с ниткой распускается кусок ткани.

Она не увидела ничего. Ни кухни, ни лица. Просто внутри погас свет в комнате, о существовании которой она не подозревала.

Плита ухнула вниз.

Грохот был такой, что Соня перестала слышать. Козырек обрушился на тропу, за ним пошел склон, и вся узкая часть ущелья на протяжении сотни шагов сложилась внутрь, подняв белую стену пыли. Пыль накрыла заставу, и потом еще долго что-то падало и стучало внизу.

Когда пыль осела, ущелье было перегорожено намертво. По ту сторону завала копошилось серое: они лезли на камни, срывались, лезли снова, и ни один не мог перебраться.

Соня лежала на гребне и смотрела в темнеющее небо.

Азгар подошел, сел рядом на корточки.

— Держи. — Он сунул ей флягу.

Она напилась. Руки дрожали, и вода текла по подбородку.

— Проверь, — сказал он.

Соня достала холст. Уголек она давно берегла в тряпочке, чтобы не крошился.

Мама, Нина Петровна: перечеркнуто.

Кот Барс, серый, толстый, спит на подушке: она закрыла глаза и увидела кота. Тяжелого, наглого, с обрубленным кончиком уха. Есть.

Ленка, врач, две смены.

Соня остановилась.

Она прочла эту строчку еще раз. Потом еще. Слова были простые и понятные: Ленка, врач, работает в две смены, всех лечит по телефону.

И за словами не было ничего.

Ни лица, ни голоса, ни того, как они познакомились, ни одной, ни единой их общей истории. Восьмой класс, за одной партой: она знала это как факт, вычитанный из чужого письма. Человек по имени Ленка стоял в описи, как книга в формуляре, которой нет на полке, и никто уже не помнит, о чем она была.

— У меня была подруга, — сказала Соня.

Азгар молчал.

— У меня была подруга почти десять лет, и я не могу вспомнить о ней ни-че-го. — Соня очень аккуратно провела угольком линию через строчку. — Знаешь, что хуже всего? Она ведь там, дома, сейчас с ума сходит. Ищет меня, милицию поднимает, обзванивает больницы. И она есть. Она настоящая. Просто у меня внутри ее больше нет.

Она сложила холст.

— Ты все еще не хочешь спросить, зачем я это делаю? — спросила она.

— Я знаю зачем.

— Тогда скажи.

— Чтобы, когда ты дойдешь до конца, кто-то мог прочитать, кем ты была, — сказал Азгар. — Даже если этим кем-то будешь не ты.

Соня отвернулась, чтобы он не увидел ее лица.

Ночью она не спала. Лежала у стены, слушала, как в темноте шуршат и падают камни на завале, и думала о человеке по имени Ленка, которого больше нет, и о том, что где-то есть дом, в котором пахнет мокрыми тряпками, и она не помнит, на каком он этаже.

Юст завозился на своем месте.

Соня не пошевелилась.

Мальчишка встал, опираясь на палку, и очень тихо, подволакивая перевязанную ногу, вышел во двор. Соня выждала и пошла следом, босиком, держась стены.

Юст стоял посреди двора, спиной к ней, у остатков вышки. В руках у него была клетка: маленькая, плетеная, из тех, что возят в отрядных вьюках. Соня даже не знала, что она у него есть.

Он что-то наматывал на птичью лапку, и делал это долго и неловко, потому что руки у него тряслись.

— Юст.

Он дернулся и обернулся.

Они смотрели друг на друга через двор, шагов с десяти. Луны не было, только сероватый отсвет с завала, и лицо у мальчишки было совершенно белое.

— Прости, — сказал он.

И разжал руки.

Голубь ударил крыльями, поднялся над двором, над обвалившейся стеной заставы, сделал круг, набирая высоту, и пошел ровно на запад, к Светлому Столпу.

## Глава 9. Тот, кто снял ошейник

Утром Соня рассказала Азгару про голубя, и первое, что он сделал, это пошел за Юстом.

Она успела встать у него на пути. Это было все равно что встать перед телегой, но он остановился.

— Отойди.

— Нет.

— Соня. — Он смотрел поверх ее головы туда, где спал мальчишка. — Он написал, где мы, куда идем и сколько нас. Он написал это дознавателю Кальтеру. Одна птица стоит нам двух дней форы, а у нас нет и одного.

— Он не соврал мне ни разу, — сказала Соня. — В отличие от некоторых.

Азгар посмотрел на нее.

— Он тебе не соврал, потому что уже все решил. Такие не врут. Такие приходят и говорят: прости, и делают, и опять говорят: прости.

— И что ты предлагаешь? Свернуть шею шестнадцатилетнему?

— Я предлагаю не тащить с собой того, кто нас продал.

— Он не продал. — Соня не отступила. — Он сдал. Это разное. Продают за деньги, а он за то, во что верит, и, знаешь, мне от этого гораздо противнее, но это не повод его убивать. Мы уходим сейчас, все трое, и я больше не хочу об этом говорить.

Азгар постоял, повернулся и пошел собирать вещи, и в его молчании было столько всего, что Соня целый час чувствовала себя дурой.

Юст ковылял между ними на палке и молчал. Он не оправдывался и не просил прощения второй раз, и это было единственное, что Соню в нем примиряло.

Перевал вывел их к обрыву, и Соня впервые увидела Пепельную Чашу.

Земля здесь обрывалась вниз огромной пологой воронкой, версты на три, и вся эта воронка была засыпана серым: пепел лежал сугробами, ветер гнал по нему поземку, и из-под пепла торчали остовы деревьев, черные, как обгоревшие спички. Ни травинки. Ни птицы.

А в центре Чаши, далеко, стояло Оно.

Соня сначала приняла это за столб дыма, но дым не бывает такой формы. Воздух над центром воронки был вертикально надрезан снизу доверху: узкая полоса, в которой мир шел рябью, как над раскаленной дорогой. Полоса чуть заметно колыхалась. И еще она дышала: раз в несколько минут рябь расширялась, и тогда от нее по пеплу шла едва заметная волна, и волна доходила до склона, и у Сони в тот же миг начинал ныть знак на руке.

— Разлом, — сказал Юст. Он смотрел вниз с ужасом человека, который сто раз переписывал это слово чернилами и первый раз увидел глазами.

— Он стал шире, — сказал Азгар очень тихо. — Шестьдесят лет назад в него нельзя было просунуть ладонь. Теперь туда войдет телега.

Соня стояла на краю и смотрела вниз, и голос в затылке шевельнулся, довольный и сонный, как кот на солнце.

«Ближе, — сказал он. — Уже совсем близко, Соня. Приведи его».

Она стиснула зубы и отвернулась.

Спуск занял весь день. Пепел лежал по колено, ноги в нем вязли, и он поднимался при каждом шаге и лез в горло. К вечеру все трое стали одинаково серыми.

Ночевали в яме под корнями мертвого дерева. Азгар обошел стоянку, чертя границу, и Соня заметила, что на это у него ушло вдвое больше времени, чем обычно, и что после он долго сидел, положив руки на колени.

— Ты ранен, — сказала она.

— Оцарапан.

— Покажи плечо.

— Соня.

— Показывай.

Он неохотно спустил куртку. Полоса, оставленная пустым в ущелье, не заживала. Края раны были не красные, а серые, и вокруг них кожа выглядела так, будто из нее ушел цвет.

— Это от их прикосновения, — сказал он на ее взгляд. — Оно съедает не мясо. Оно съедает то, чем ты помнишь свое тело. Через неделю рука перестанет слушаться, потом я забуду, как она называется. У наших это лечится покоем и временем, а у меня ни того ни другого.

— А если снять ошейник?

Азгар натянул куртку.

— Спи.

Утром Чаша встретила их туманом: не белым, а серым, пепельным, в котором терялись очертания в двадцати шагах.

— Плохо, — сказал Азгар. — Идем плотно. Юст в середине.

Они шли часа три, и туман не редел, и в тумане было тихо так, что Соня слышала собственное сердце.

А потом впереди из серого проступила ровная линия.

Соня даже не поняла, что это, а Азгар уже рванул ее назад, за поваленный ствол, и в то же мгновение туман лопнул от криков.

Сеть накрыла его сверху.

Соня закричала. Серебряная нить легла демону на плечи и вспыхнула тысячей мелких знаков, и обод на его горле раскалился добела. Азгар рванулся, рванулся еще раз, разодрал сеть до половины, и тут же на него легли вторая, третья, четвертая.

Из тумана выходили серые плащи. Их было много, гораздо больше, чем в первый раз: не тридцать, а вдвое, и они шли слаженно и молча, и Соня поняла с ледяной ясностью, что здесь не облава, а войсковая операция, подготовленная заранее и по всем правилам.

Азгара свалили на четвертой сети. Он стоял на одном колене, упершись кулаками в пепел, и вокруг его рук пепел кипел, и десять человек тянули нити с десяти сторон, откинувшись назад, как тянут быка.

Соню взяли просто: подошли сзади двое и завернули руки.

— Не трогать девчонку! — крикнул кто-то. — Живой! Живой брать!

Из тумана вышел Кальтер.

Он выглядел старше, чем неделю назад, и на лбу у него розовел свежий рубец. Он остановился в трех шагах и долго смотрел на Соню, и в его усталых глазах не было ни злобы, ни торжества.

— Здравствуй, дитя, — сказал он. — Ты далеко ушла. Я, честно говоря, не думал, что ты дойдешь до Чаши. Обычно они умирают на второй неделе.

— Кто они?

— Ключи. — Он сказал это просто, как говорят о должностях. — Ты пятая по хронике, и первая, кто открыл шесть лучей и остался на ногах. Ты сильная. Мне жаль, что это ничего не меняет.

Он повернул голову. Из-за спин охотников, хромая на палке, вышел Юст, и Соня увидела, как он старается ни на кого не смотреть.

— Мальчик мой, — сказал Кальтер мягко. — Ты цел.

— Отряд весь, — выговорил Юст. — Все двадцать один. Я один.

— Я знаю. Я прочел твое письмо. — Кальтер положил ладонь ему на затылок, коротко, отечески. — Ты все сделал правильно, и тебе за это будет очень плохо, и это тоже правильно. Иди к обозу.

Юст пошел, не оглядываясь, и Соня почему-то не смогла на него разозлиться.

— Дознаватель, — окликнули от сетей. — Он держится. Не идет.

Кальтер посмотрел на Азгара, стоящего на колене.

— Кольев, — сказал он. — И серебра ему на запястья. Живым не оставлять, довольно с нас шестидесяти лет.

Соня рванулась.

Ее держали двое, крепко, привычно, и она не вырвалась бы, но в этот момент из тумана донеслось тонкое, на одной ноте, и все головы повернулись на звук.

— Пустые, — сказал кто-то. — С юга.

— Плотнее строй, — приказал Кальтер, не повышая голоса. — Первая линия на юг. Дознание закончим потом.

Хватка на Сониных руках ослабла на треть секунды, потому что человек, который ее держал, был живой, и на него шли пустые, и он повернул голову.

Этого хватило.

Соня выкрутилась, упала, проехала на животе по пеплу и оказалась в двух шагах от Азгара.

Он поднял голову. Лицо у него было залито черной кровью, а обод на горле светился так, что резало глаза.

— Не смей, — прохрипел он.

— Заткнись.

— Соня, не смей, ты не знаешь цены...

— Я знаю цену! — заорала она ему в лицо. — Я плачу ее третью неделю! Я не помню маму, я не помню Ленку, я не знаю, что я забуду сейчас, и мне все равно, потому что если ты сдохнешь, я не доживу и до вечера!

Она бросилась вперед и обеими руками схватилась за раскаленный металл у него на горле.

Обод обжег ладони мгновенно, до шипения, но это была ерунда, потому что в ту же секунду печать открылась.

Семь лучей.

Соня не видела их, она их почувствовала: семь тяжелых засовов, вбитых в живое, семь узлов, стянутых поперек чужой глотки шестьдесят два года назад. Они пошли один за другим, медленно, с натугой, и на каждом из нее вытягивало по нитке.

Кухня. Клеенка в цветочек. Окно, тополь, двор. Улица, по которой она ходила двадцать три года: сначала мимо аптеки, потом мимо желтого дома, потом наискось через сквер, потом остановка, потом...

Потом ничего.

Соня падала внутрь себя, а вокруг гасли комнаты, коридоры, дворы, лестницы, вывески, переходы, все места, из которых состоял ее город, и она даже не могла закричать, потому что вместе с ними уходило и слово, которым этот город назывался.

Обод лопнул.

Он не расстегнулся: он разошелся по всей длине разом, как лопается натянутая до предела струна, и обломки упали в пепел, черные и мертвые.

Соню отбросило.

То, что произошло дальше, она помнила потом урывками, и всякий раз, вспоминая, чувствовала холод в животе.

Азгар встал.

Сети сошли с него, как паутина. Люди, тянувшие нити, полетели в разные стороны, и двое из них не поднялись. Он выпрямился во весь рост, и по его плечам и рукам пробежала чернота, живая, шевелящаяся, будто кожа под кожей. Воздух вокруг него загудел на такой ноте, что заныли зубы.

Он сделал шаг, и первая линия строя перестала существовать.

Соня видела, как летят люди. Как смыкается воздух. Как охотник в трех шагах от нее вскидывает арбалет, и как арбалет складывается пополам вместе с его руками. Как Кальтер, единственный, кто не побежал, стоит посреди этого и кричит своим отходить, и как его сносит волной пепла и он катится по земле, и все равно поднимается и опять кричит.

Это длилось минуту. Может, полторы.

Потом Азгар стоял один посреди белого поля, и вокруг него на десять шагов пепел был выметен до голой земли, и от его плеч шел дым.

Круг ушел. Не разбежался, а именно ушел: те, кто мог, вытащили тех, кто не мог, и растворились в тумане на юге, и оттуда еще долго доносился ровный голос Кальтера, собирающий людей по счету.

Стало тихо.

Соня сидела на земле и смотрела на свои ладони. Кожа на них вздулась пузырями от ожога, и правая рука ниже знака была теперь черной вся, до запястья, и черные ниточки поднимались выше, к локтю.

Азгар подошел и присел рядом. Он тяжело дышал. Рана на плече затягивалась прямо на глазах, серое уходило, и мясо становилось нормальным, живым.

— Зачем, — сказал он.

Это был не вопрос.

— Тебя убивали, — сказала Соня.

— Я знаю. — Он поднял руку и посмотрел на свою ладонь, сжал, разжал. — Шестьдесят два года. Я почти забыл, как это.

Соня достала холст. Развернула его непослушными обожженными пальцами.

Мама, Нина Петровна: перечеркнуто.

Ленка: перечеркнуто.

Садовая, второй этаж, пахнет мокрыми тряпками.

Она смотрела на эту строчку и не могла вспомнить ни подъезда, ни двери, ни как выглядит улица, ни как называется город, в котором эта улица была. Она знала только, что там пахло мокрыми тряпками, потому что здесь так написано.

Соня очень медленно провела угольком линию.

Потом посмотрела на автобус номер шесть до маминого дома и провела линию и через него, потому что не помнила ни маршрута, ни дома, ни того, как туда ехать.

Половина описи была перечеркнута.

— Ну вот, — сказала она вслух. — Ну вот.

Азгар встал.

— Пойдем, — сказал он. — До темноты надо уйти отсюда, тут теперь будет много падали и много гостей.

Соня поднялась, шатаясь, и пошла за ним.

Через сотню шагов она остановилась.

Туман редел. Слева, на юго-западе, угадывался пологий подъем из Чаши, тот самый, по которому ушел Круг, а за ним, дальше, лежали живые земли, Солевар, запад, грань.

Азгар шел на восток.

Прямо на восток, к центру Чаши, туда, где в воздухе стояла вертикальная рябь и медленно, тяжело дышала дыра.

— Азгар.

Он не остановился.

— Азгар! — Соня побежала за ним, увязая в пепле. — Запад там! Ты сказал, к западной грани, там, где тонко, ты сказал, что найдешь способ...

Он остановился и обернулся, и она врезалась в него и отскочила.

— Способа нет, — сказал он.

Пепел шуршал.

— Что?

— Дороги домой нет, Соня. Ни на западе, ни на востоке, нигде. Грань пропускает внутрь и не выпускает наружу, и так было всегда, для всех. Кальтер сказал тебе правду в первый же день.

Соня стояла и молчала.

— Ты знал.

— Я знал с той минуты, как увидел знак у тебя на руке.

— Ты сказал: если дорога есть, я ее найду.

— Я так и сказал, — согласился он. — Ровно так. Я не соврал тебе ни одним словом, я просто построил фразу, как строят мост через яму: чтобы ты дошла. Ты дошла.

Соня почувствовала, что задыхается.

— Тогда зачем... — Она обвела рукой все: пепел, Чашу, свою черную руку, перечеркнутую опись. — Зачем все это? Куда ты меня вел?

— Туда, — сказал Азгар и показал на дышащую рябь. — С первой ночи. С той минуты, когда я вытащил тебя из горящей деревни, вместо того чтобы дать пустым тебя доесть.

— Ты вел меня к Разлому.

— Я вел к Разлому Ключ.

Он говорил ровно, глядя ей в глаза, и не отводил их, и Соня подумала, что это, наверное, самое честное, что он для нее сделал.

— Дверь можно закрыть, — сказал он. — По-настоящему, не на сто лет. Но для этого нужны двое. Тот, кто повернет замок, и тот, кто войдет внутрь и останется там вместо засова. Повернуть замок может только Ключ. Войти может только Страж. Я четыреста лет стоял на этой стене, я знаю, как в нее входят.

— Ты собираешься умереть.

— Я собираюсь встать на свое место, — сказал Азгар. — Это не одно и то же, хотя выглядит похоже.

Соня стояла в пепле по колено и смотрела на него снизу вверх.

— А я? — спросила она. — Чем плачу я? Только не говори, что не знаешь.

Он молчал долго.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Честно. Может быть, всем.

— То есть ты вел меня сюда, чтобы я отдала все, что у меня есть, и, возможно, перестала быть человеком. — Соня услышала, как ровно звучит ее собственный голос, и удивилась. — И ты месяц с лишним шел рядом, кормил меня, мотал мне ноги холстом и молчал.

— Да.

— Тогда чем ты лучше Кальтера?

Азгар не ответил.

— Ничем, — сказала Соня. — Ему нужна моя кровь, тебе моя голова. Разница только в том, что он предупредил сразу.

Она обошла его и пошла вперед сама, потому что стоять на месте было невыносимо, а других направлений в этой серой воронке все равно не осталось.

Азгар догнал ее через десяток шагов и пошел рядом, чуть позади.

И тогда Соня, обернувшись, чтобы сказать ему еще что-нибудь злое, посмотрела ему в лицо и осеклась.

Глаза у него всегда были алые. Ровно, до самого края, как раскаленный металл.

Теперь по краям радужки, от белка внутрь, шла кайма: мутная, белесая, тонкая, будто на алое стекло легла изморозь.

— Не смотри на меня так, — сказал Азгар и отвернулся. — Просто иди.

## Глава 10. Светлый Столп

Она ушла от него на рассвете, и ушла не тайком.

Соня проснулась раньше, потому что почти не спала, свернула холст с описью, сунула за пазуху тетрадь и села ждать, пока он откроет глаза. Азгар спал сидя, привалившись спиной к мертвому стволу, и во сне его лицо было почти человеческим, если не смотреть выше бровей.

Он открыл глаза сразу, как открывают их звери: без перехода.

— Я ухожу, — сказала Соня.

Азгар не пошевелился.

— Куда.

— К Кругу.

Вот тут он поднялся. Быстро, как поднимается волна.

— Соня.

— Стой, где стоишь, — сказала она и подняла руку, и это вышло так похоже на него самого, что он остановился. — Я не спрашиваю разрешения, я говорю, что собираюсь делать. Ты вчера сказал мне две вещи. Первая: дверь можно закрыть навсегда, и для этого нужен Ключ. Вторая: ты не знаешь, чем я за это заплачу, и, возможно, я заплачу всем.

— Так и есть.

— Тогда я хочу знать, за что плачу. — Соня затянула на поясе веревку, потому что чужие штаны сваливались. — Не с твоих слов. И не со слов той, что сидит в дыре и пишет мне записки. Я хочу увидеть бумаги. Круг ведет хроники пятьсот лет, у них записано все: когда призывали Ключей, что было после, как рос Разлом. Юст сказал, что он их переписывал своей рукой. Значит, они существуют, и лежат они в Светлом Столпе.

— Тебя не пустят в книгохранилище. Тебя положат на камень.

— Не сразу, — сказала Соня. — Кальтеру нужно полнолуние. У них по-другому нельзя, это в тетради Ирины написано, и он сам вчера сказал, что дознание закончит потом. У меня будет несколько дней.

— У тебя будет несколько дней в подвале.

— В подвале, куда мне носит еду мальчишка, который переписывал хронику. — Она посмотрела на него. — Азгар, я библиотекарь. Пять лет. Я умею одно-единственное дело в жизни, зато умею его хорошо: найти нужную бумагу и понять, что в ней написано. Все остальное здесь умеешь ты, а это умею я.

Он молчал.

— Ты можешь меня остановить, — добавила Соня. — Ты можешь взять меня за шиворот и понести к дыре, и я даже не буду сильно брыкаться, потому что это бесполезно. Только тогда ты станешь ровно тем, чем тебя считает Юст, а я стану вещью. И я не поверну твой замок. Никакой Ключ не поворачивается в руках у того, кто его тащит.

Пепел шуршал под ветром.

— Сколько тебе нужно? — спросил Азгар.

— Восемь дней.

— Три.

— Шесть.

— Пять, — сказал он. — Через пять дней я приду за тобой, и мне будет все равно, сколько людей стоит между тобой и воротами.

— Через пять дней я, может быть, буду мертвая.

— Тогда я приду за тобой мертвой и будет только хуже. — Он сказал это спокойно. — Соня. Твоя рука почернела до локтя. Я вижу, что ты этого не замечаешь, потому что смотришь на нее каждый день, а я смотрю раз в неделю. Времени у тебя не восемь дней и не пять. Времени у тебя вообще мало.

Соня посмотрела на свою правую руку. Чернота действительно поднялась выше локтя, и на сгибе кожа стала гладкой, лишенной пор, как обожженная глина.

— Тем более, — сказала она.

Она пошла на юго-запад по следу, оставленному в пепле отступившим отрядом. След был широкий и нечистый: там волокли раненых.

Через полверсты она обернулась.

Азгар стоял на месте и смотрел ей вслед, огромный, черный, один посреди серой воронки, и ветер гнал вокруг него поземку из пепла. Он поднял руку. Соня подняла свою.

Больше она не оборачивалась.

Разъезд Круга взял ее на другой день, к вечеру, и надо признать, взяли ее плохо: она вышла на них сама, из-за камня, подняв обе руки, и они шарахнулись так, что один свалился с седла.

— Не стреляйте, — сказала Соня. — Я Ключ. Я иду к дознавателю Кальтеру. Сама.

Ее не связали. Это было самое странное: ее посадили на телегу с ранеными, дали воды и всю дорогу молчали, а один пожилой охотник с перевязанной головой пересел от нее подальше и до самого Столпа держал руку на обереге.

На вторую ночь к ней подсел молодой охотник, совсем мальчишка, с обожженной бровью. Он долго собирался с духом.

— Правда, что ты из-за грани? — спросил он наконец.

— Правда.

— И у вас там нет пустых?

— Нет.

Он помолчал, переваривая, и Соня видела, что ему это не укладывается в голову, как ей самой не укладывалось в первый день.

— А как же вы живете? — спросил он.

Соня открыла рот и обнаружила, что не знает, что ответить. Она попробовала вспомнить хоть одну обыкновенную вещь: очередь на почте, троллейбус, снег на подоконнике. Слова нашлись. Картинки не было ни одной.

— Плохо живем, — сказала она. — Жалуемся все время.

Охотник кивнул, будто это его успокоило, и отсел.

Светлый Столп поднялся из-за холмов на третий день.

Он и вправду был как столп: белая четырехгранная башня в семь ярусов, поставленная на скале, а вокруг нее стена, а вокруг стены посад, дворы, конюшни, кузни, дым. На верхушке башни горел ровный белый огонь, тот самый, который Соня видела в первую ночь над горящей деревней, и вблизи оказалось, что это не огонь, а камень: глыба размером с телегу, светящаяся сама по себе.

— Что это? — спросила она у возницы.

— Осколок, — неохотно сказал тот. — С Разлома. Первый Круг привез, пятьсот лет назад. Он и светит.

Внутри пахло мелом, воском и сырым камнем.

Ее провели длинными галереями, мимо трапезной, откуда несло кашей, мимо двора, где мальчишки в серых рубахах отрабатывали строй с шестами, мимо мастерской, из которой доносился тонкий звон: там тянули серебряную нить.

Кальтер принял ее в комнате на четвертом ярусе.

Комната была маленькая и совершенно не похожая на кабинет владыки: стол, две лавки, полка с книгами, кувшин, окно-щель. На столе лежала карта Чаши, придавленная по углам камешками.

— Садись, дитя, — сказал Кальтер, не поднимая головы от карты. — Ты голодна?

— Да.

Он молча пододвинул ей миску, кусок хлеба и луковицу. Соня ела и смотрела на него, и он дал ей доесть, ни разу не перебив.

— Ты пришла сама, — сказал он потом. — Впервые за пятьсот лет.

— Не совсем сама. Меня привезли на телеге.

— Ты вышла к разъезду с поднятыми руками, зная, что за этим последует. — Он наконец посмотрел на нее. — Пятеро Ключей, дитя. Четверых ловили, как зверя, месяцами. Ты первая, кто пришел. Я не сплю третью ночь, гадаю зачем.

— Я хочу посмотреть хронику.

Кальтер медленно откинулся к стене.

— Вот как.

— Всю. С первого Ключа. Даты призывов, даты жертв, что было после каждой, как менялся Разлом. — Соня положила руки на стол. — Я не прошу свободы, не прошу отпустить и не собираюсь торговаться. Я прошу бумаги. Дайте мне их прочесть, и в полнолуние я лягу на камень сама, без веревок, и вам не придется держать меня вчетвером.

В комнате стало тихо. Где-то внизу, во дворе, стучали шесты.

— Зачем? — спросил Кальтер.

— Затем, что я библиотекарь, — сказала Соня. — И умирать, не проверив источник, мне противно.

Он смотрел на нее долго. Потом сделал странное: улыбнулся, коротко и совершенно по-человечески, и стало видно, что когда-то это было хорошее лицо.

— Знаешь, — сказал он, — если бы мне позволили выбирать, кем родиться заново, я бы выбрал вот такое. Пришел, поел, попросил бумаги.

— Значит, дадите?

— Нет.

Соня стиснула кулаки под столом.

— Почему?

— Потому что я знаю, что там написано, — просто сказал Кальтер. — И потому что мне пятьдесят девять лет и я слишком стар, чтобы притворяться, будто мне нужен чей-то пересчет.

Он встал, подошел к окну-щели и постоял, глядя вниз.

— Тебе рассказали, кто я?

— Дознаватель.

— Я родился в Березани, — сказал он. — Это на северной кромке, там теперь ничего нет, только пепел и пара печных труб. Мне было девять. Пустые пришли под утро, тихо, они всегда приходят тихо. Мать осталась в доме, а сестра меня вынесла. Ее звали Марта, ей было четырнадцать, и она тащила меня на закорках две версты, потому что я подвернул ногу.

Он говорил ровно, глядя в окно.

— Один из них достал ее у самой воды. Просто провел рукой по плечу, вот так, мимоходом. Она даже не упала. Она перешла ручей, посадила меня на другом берегу и сказала: сиди тут, Кальтер, я сейчас. И пошла обратно, в туман.

Соня молчала.

— К вечеру она вернулась, — сказал он. — И на другой день вернулась. Она ходила вокруг того места три дня и звала меня по имени. Первый день голосом, второй день уже плохо. А на третий день лица у нее не было, а рот еще был, и она все повторяла: Кальтер, Кальтер, Кальтер, пока не забыла и это.

Он повернулся.

— Мне девять лет, дитя. Я сижу в кустах и слушаю, как моя сестра забывает мое имя.

Соня опустила глаза.

— Мне жаль, — сказала она, и это прозвучало жалко, и она это знала.

— Мне тоже. — Кальтер вернулся к столу и сел. — А теперь я скажу тебе то, ради чего затеял этот разговор. Я не чудовище и не фанатик. Я человек, который тридцать лет считает мертвых по головам и знает цену каждому решению. Твоя смерть купит этому миру от шестидесяти до восьмидесяти лет тишины. Это три поколения, которые родятся, вырастут и умрут в своих постелях. Три поколения, дитя. И я куплю их за одну жизнь, и буду покупать, и если для этого мне придется резать двадцатилетних девочек своей рукой, я буду резать своей рукой, потому что перекладывать это на молодых подло.

— А если это не работает? — тихо спросила Соня.

Что-то в его лице дрогнуло. Очень коротко.

— Работает, — сказал он.

— Вы даже не дали мне посмотреть.

— Довольно, — сказал Кальтер и позвонил в колокольчик.

Ее держали в нижнем ярусе, в келье с окошком под потолком, и это была не совсем тюрьма: топчан с одеялом, ведро, кувшин с водой. Дверь, впрочем, запиралась снаружи на два засова, и в двери было окошко, через которое дважды в день подавали миску.

Первый день Соня просто спала.

Ужин ей принесли поздно. Засов лязгнул, в окошке появилась миска, а за миской знакомое лицо, серое от недосыпа.

— Юст.

Он поставил миску на пол и хотел уйти.

— Юст, подожди. Я на тебя не сержусь.

— А зря, — сказал он, не оборачиваясь.

— Как нога?

Он остановился. Постоял, сгорбившись, потом сказал в стену:

— Срослась криво. Лекарь говорит, хромать буду.

— Мне жаль.

— Не надо меня жалеть! — вдруг закричал он, и голос сорвался в петушиный. — Я двадцать один день носил письмо за пазухой! Я его написал еще в Солеваре, до перевала, до всего, а потом ты меня из ямы вытаскивала, и я его все равно отправил! Не смей меня жалеть, я знаю, что я сделал, я не дурак!

Он замолчал так же резко, как начал.

Соня подождала.

— Юст, — сказала она спокойно. — Сколько лет прошло между четвертым призывом и пятым?

— Что?

— Ты переписывал хронику. Ты помнишь даты. Сколько лет прошло между тем, как призвали Ирину Смолину, и тем, как призвали меня?

— Шестьдесят два, — сказал он машинально.

— А между третьим и четвертым?

Юст не ответил. Соня услышала, как он переступил с ноги на ногу.

— Иди, — сказала она. — Только посчитай на досуге. Ты же писарь, тебе не трудно.

Засов лязгнул.

На второй день она обошла келью по кругу, ощупала стены, посчитала камни в кладке и, за неимением другого занятия, стала читать стены.

Стены были исписаны.

Пять веков в этой келье сидели люди, и они царапали на камне все подряд: имена, зарубки, молитвы, ругательства, счет дней. Соня медленно шла вдоль стены, водя пальцами, и разбирала чужие буквы, которых не понимала, и это было странно похоже на работу.

Она дошла до угла у топчана и остановилась.

Здесь кладка была темнее, и на камне у самого пола, там, где мог достать сидящий человек, было выцарапано изображение.

Восемь лучей в кольце.

Соня опустилась на колени.

Ниже знака шли буквы. Не угловатые местные, а свои, родные, круглые, выведенные чем-то острым, с нажимом, в несколько приемов, потому что царапать камень гвоздем тяжело.

СМОЛИНА ИРИНА 1963

А еще ниже, мельче, в две строки, так что Соне пришлось лечь на пол щекой, чтобы прочесть:

«Кто бы ты ни был, ты не первый. Считай годы между призывами. Они не спрашивают почему.»

## Глава 11. Числа в хронике

Юст пришел на четвертый день, ночью, и принес хронику.

Соня не спала. Она лежала на топчане и в сотый раз перечитывала строчки на стене у пола, водя по ним пальцем, когда засовы отошли, дверь приоткрылась и в щель протиснулся мальчишка с фонарем и с чем-то большим под мышкой.

— Тише, — сказал он. — Тише, тише, тише.

Он поставил фонарь на пол, сел рядом и положил на колени книгу.

Она была огромная: в две ладони толщиной, в дощатом переплете, обтянутом кожей, с медными углами. Юст открывал ее с таким лицом, с каким открывают гроб.

— Я поменялся дежурством, — сказал он быстро. — До третьей стражи никто не придет. Смотри быстро, я потом отнесу обратно, пока не хватились, у нас ее выдают только по слову дознавателя, я вообще...

— Юст.

— Что?

— Дыши, — сказала Соня. — И покажи мне даты.

Она села рядом с ним на пол, и они сдвинули головы над страницами, и фонарь коптил.

Буквы Соня читать не умела. Зато цифры в этом мире были такие же, как дома, только писались угловато, и в первый же миг она поняла, что справится: любая опись есть опись, на каком языке ее ни веди.

— Читай мне вслух то, что помечено красным.

— Красным метят призывы, — сказал Юст. — Их всего пять.

Он послюнил палец и перевернул страницы к самому началу.

— Первый Ключ. Год двести четвертый от основания Круга. Записано так: «Приведена дева из-за грани, положена на камень в ночь полнолуния, и Разлом сомкнулся до ширины ладони, и пустые ушли, и была тишина».

— Год двести четвертый, — повторила Соня. — А какой сейчас?

— Семьсот второй.

Соня беззвучно шевельнула губами.

— Четыреста девяносто восемь лет назад, — сказала она. — Дальше.

Юст перелистнул. Бумага шуршала.

— Второй Ключ. Год четыреста четвертый. «Отрок из-за грани положен на камень. Разлом сомкнулся до ширины локтя. В сей же год впервые окован нижний, и оковы держат».

— Двести лет спустя, — сказала Соня. — Двести ровно. Дальше.

— Третий. Год пятьсот сорок четвертый. «Дева из-за грани... Разлом сомкнулся до ширины шага».

— Сто сорок лет спустя. — Соня почувствовала, как у нее холодеют пальцы. — Дальше, Юст.

— Четвертый. Год шестьсот сорок. Тут сбоку приписка другой рукой, вот, видишь. «Ключ утрачен. Нижний, прозываемый Азгаром, умертвил деву прежде обряда и был взят. Разлом не сомкнулся, но и не расширился. Разлом стоит в рост человека».

Соня взяла фонарь и подвинула ближе. Ей нужно было чем-то занять руки.

— Девяносто шесть лет спустя, — сказала она. — И теперь я. Шестьдесят два года спустя.

Она встала и прошлась по келье. Четыре шага туда, четыре обратно.

— Юст. Возьми уголь и пиши прямо на стене. Пиши: двести. Сто сорок. Девяносто шесть. Шестьдесят два.

Мальчишка написал. Потом посмотрел на то, что написал, и очень медленно сел на пол.

— Это промежутки, — сказала Соня. — Между призывами. Каждый следующий короче предыдущего примерно на треть. Двести, сто сорок, девяносто шесть, шестьдесят два. Юст, ты умеешь считать в уме? Сколько будет после меня?

— Сорок, — сказал он еле слышно. — Может, сорок два.

— А после того?

— Двадцать восемь.

— А потом восемнадцать, потом двенадцать, потом восемь, потом пять. — Соня остановилась посреди кельи. — Это не тишина, Юст. Это долг под проценты. Каждый раз вы платите жизнь и получаете отсрочку, и каждая следующая отсрочка короче, потому что проценты растут. Через двести лет вам придется класть на камень по человеку каждый год, а потом каждый месяц, а потом их просто не хватит.

Юст сидел на полу и смотрел на четыре числа.

— Теперь ширину, — сказала Соня. — Читай, что записано про Разлом после каждого раза.

— Ладонь. Локоть. Шаг. Рост человека. — Он поднял голову, и лицо у него было мокрое. — Сейчас туда войдет телега. Я сам видел.

— А еще что там пишут? — спросила Соня. — В конце каждой части должна быть какая-нибудь сводка. Не бывает описи без итога, любой писарь под конец подбивает цифру.

Юст полистал.

— Есть. В конце каждой части перечень оставленных селений. Тех, откуда людей вывели совсем.

— Читай только числа.

— После первого Ключа четыре, — сказал он. — После второго одиннадцать. После третьего двадцать девять. После четвертого шестьдесят восемь. — Он поднял голову. — А эта часть еще не подбита, она открытая. Тут пока сорок с лишним, и Осиновый Брод я вписывал сам, две недели назад.

— Четыре, одиннадцать, двадцать девять, шестьдесят восемь, — повторила Соня. — Пиши и это тоже. Под теми числами, в столбик.

Мальчишка написал. Два ряда чисел встали на стене друг под другом: сверху промежутки, которые сокращались, снизу деревни, которых становилось вдвое больше каждый раз.

— Годы вниз, деревни вверх, — сказала Соня. — Это одна и та же лестница, Юст. Просто с двух сторон.

— Значит, он не смыкается. — Соня присела перед ним на корточки. — Слушай меня внимательно, я скажу один раз. Каждый ваш Ключ, зарезанный на камне, не запирает дверь. Он ее затыкает. Собой. Мертвый человек влезает в щель, как тряпка в разбитое окно, и какое-то время дует меньше. А потом тряпку выдувает, и дыра становится больше, потому что края обтрепались. Вот и вся ваша тишина. Вы полтысячи лет затыкаете окно людьми.

Юст закрыл лицо руками.

— Я двадцать один раз переписывал первую страницу, — сказал он глухо. — У нас в учении пишут ее набело, пока не выйдет без помарок. Двадцать один раз. Я знал эти даты наизусть. Я их знал и ни разу не вычел одну из другой.

— Их никто не вычитал, — сказала Соня. — Их не для того пишут.

Он отнял руки от лица.

— Я приведу дознавателя, — сказал он и встал.

— Юст...

— Он должен посмотреть. — Мальчишка уже собирал книгу. — Он честный. Он страшный, но он честный, я при нем два года. Он посмотрит и все поймет, вот увидишь.

Он вышел, лязгнув засовом, и Соня осталась одна с четырьмя числами на стене.

Кальтер пришел через час.

Он был в ночной рубахе под наброшенным плащом, седые волосы всклокочены, и в руке он держал ту самую книгу. Юст протиснулся следом и остался у двери.

Кальтер поставил фонарь на пол, сел на топчан и очень долго смотрел на числа, написанные углем.

— Двести, — сказал он наконец. — Сто сорок. Девяносто шесть. Шестьдесят два.

— Вы видите, — сказала Соня.

— Вижу.

— Каждый раз короче. Это не отсрочка, это...

— Мне было тридцать два года, — перебил Кальтер.

Соня замолчала.

— Мне было тридцать два, и я третий год ходил в дознавателях, — сказал он, глядя на стену. — И зимой, в хранилище, я делал опись повреждений и вычел одну дату из другой. Просто так. От скуки. И у меня получилось то же самое, что у тебя, дитя, потому что арифметика у нас с тобой одна.

В келье стало очень тихо.

— Вы знали, — сказала Соня.

— Двадцать семь лет.

— И молчали?

— Я не молчал, — сказал Кальтер. — Я написал доклад. Четыре листа, с выкладками. Я отнес его старому Веспелю, который был дознавателем до меня, и он прочел, и знаешь, что он мне сказал? Он сказал: молодец, мальчик, все верно. А теперь скажи мне, что делать вместо этого.

Он поднял на Соню глаза.

— И я не смог ответить. И за двадцать семь лет так и не ответил. — Он положил ладонь на книгу. — Дитя, я не спорю с твоими числами. Я хуже: я с ними согласен. Да, мы затыкаем окно. Да, дыра растет. Но у меня в руках вот что: если я положу тебя на камень в полнолуние, у людей будет шестьдесят лет. Дети родятся. Деревни отстроятся. А если я тебя не положу, дыра дойдет до ширины в сто шагов еще при мне, и я собственными глазами увижу, как из нее выйдет то, что там сидит.

— А через двести лет?

— А через двести лет, — сказал Кальтер, — будет кто-то умнее меня. Я на это надеюсь двадцать семь лет. Больше мне надеяться не на что.

Соня подошла и села рядом с ним на топчан. Она сама не знала, зачем.

— Есть другой способ, — сказала она.

— Демон рассказал?

— Да.

— Так я и думал. — Кальтер горько усмехнулся. — Ну говори.

— Дверь держится не камнем и не кровью. Она держится тем, кто сильнее всех отсюда тянется. Живой Ключ, который хочет домой, и есть петля, на которой она висит. Пока я тут и пока я хочу вернуться, я ее тяну.

Кальтер медленно повернул голову.

— Дальше.

— Дальше просто. Если Ключ отдаст двери то, чем тянет, тянуть станет нечем. Дверь закроется сама. И еще нужен тот, кто войдет и встанет вместо засова, и он у меня есть.

— Отдаст, — повторил Кальтер. — Что именно отдаст?

— Все, — сказала Соня. — Весь мой мир. Все, что я оттуда принесла. Я плачу этим за каждую печать, которую поворачиваю, у меня уже половина описи перечеркнута. Разница только в объеме.

— И что с тобой станет?

— Не знаю.

Она сказала это спокойно, и Кальтер посмотрел на нее так, как смотрят на человека, который сообщает, что у него нет ноги.

— Дитя, — сказал он тихо. — Я знаю, что бывает с теми, у кого не остается ничего. Я видел это в девять лет, на берегу ручья. Ты хочешь сделать это с собой добровольно.

— Я хочу попробовать, — сказала Соня. — Дайте мне дойти до Разлома. Возьмите весь ваш отряд, идите за мной, везите свой камень. Если у меня не выйдет, вы получите Ключ живым и целым в трех шагах от дыры, и полнолуние никуда не денется, вы просто зарежете меня там, а не здесь. Вы ничего не теряете.

— Я теряю единственный верный ход, — сказал Кальтер. — И меняю его на слова демона, который шестьдесят два года назад уже попробовал по-своему и убил девочку.

— Вы теряете шестьдесят лет, а покупаете все, — сказала Соня.

— Или теряю все и не покупаю ничего.

Он встал, и по этому движению Соня поняла, что проиграла.

— Полнолуние послезавтра, — сказал Кальтер. — Мы выступим завтра на рассвете, обряд проведем в самой Чаше, у края, как положено. Мне жаль, дитя. Правда жаль. Если бы у меня был хоть один довод в твою пользу, кроме надежды, я бы за него ухватился.

Он пошел к двери.

— Дознаватель, — сказал Юст.

Кальтер остановился.

— Разрешите мне идти с обозом, — сказал мальчишка. Голос у него дрожал, но он договорил. — Я хочу видеть. Раз я это начал, я хочу видеть до конца.

Кальтер посмотрел на него долго.

— Иди, — сказал он. — И правильно, что хочешь. Тот, кто не смотрит, потом слишком легко живет.

Дверь закрылась. Засовы легли на место, один за другим.

Соня осталась сидеть на топчане, глядя на четыре числа, написанные углем на стене.

Она успела досчитать до шестидесяти два раза.

А потом снаружи, где-то далеко, за двумя ярусами камня, ударил колокол.

Он ударил не мерно, как бьют время, а часто и захлебываясь, и почти сразу к нему прибавились крики, и топот на галерее, и еще какой-то звук, низкий и ровный, от которого мелко задрожал кувшин на полу.

Соня вскочила.

В окошке под потолком заметались отсветы. Кто-то пробежал мимо двери, потом еще двое, потом раздался грохот, будто в стену бросили телегу.

— Нижний! — орали наверху. — Нижний в посаде! Сети, сети несите!

Соня схватила ведро, перевернула его, встала на дно и подтянулась к окошку.

Двор был как на ладони, и двор горел.

Ворота лежали внутри двора, обе створки, вырванные вместе с петлями. Люди бежали в разные стороны, кто-то тащил серебряные сети, кто-то арбалет, кто-то просто бежал. Между ними шел Азгар.

Он шел не торопясь, прямо, никуда не сворачивая, и все, что оказывалось на его пути, переставало быть на его пути. Одного охотника он снял с дороги ладонью, как снимают паука со стены. Троих накрыло волной пепла и воздуха, и они покатились по камням. Сеть, брошенная сверху, вспыхнула и осыпалась, не долетев.

Он был больше, чем неделю назад. Соня не сразу поняла, в чем дело, а потом поняла: он стал не выше, а как будто гуще, и по краям его силуэт слегка дрожал и расплывался, как воздух над Разломом.

— Азгар! — заорала она в окошко изо всех сил. — Азгар, я здесь! Здесь!

Он остановился.

Медленно, очень медленно повернул голову, и Соня увидела его лицо.

Алого в глазах почти не осталось. Радужка выгорела до молочной белизны, и на этой белизне не было зрачка, а черты лица, всегда резкие, будто оплыли: скулы сгладились, губы стали тоньше, и все это лицо теперь напоминало вещь, которую долго терли ладонью.

Он смотрел на нее через двор, снизу вверх, и в этом взгляде не было ничего.

— Азгар, — повторила Соня уже тише. — Это я.

Демон наклонил голову набок, как собака, услышавшая незнакомый звук.

— Кто ты? — спросил он.

## Глава 12. Та, что ждет

— Кто ты? — спросил демон, и Соня поняла, что если она сейчас ответит неправильно, все закончится.

Двор горел. Люди кричали. Кто-то тащил по галерее сети, и на верхнем ярусе уже разворачивали большой арбалет, тот, что бьет гарпуном.

Она вцепилась в решетку окошка обеими руками и заорала так, что сорвала голос с первого слова:

— Ты Азгар!

Он не двигался.

— Азгар, Страж Порога, третья застава! — кричала Соня. — Ты стоял на стене четыреста лет! Твое имя сбито зубилом на плите во дворе, я его видела, я стояла рядом с тобой, когда ты на него смотрел! У тебя ошейник шестьдесят два года, я его сняла своими руками, вот этими, у меня до сих пор ожоги! Ты мотал мне ноги холстом, ты сказал, что все великие дела кончаются на стертых пятках, ты помнишь? Азгар! Ты сказал: держи это при себе покрепче!

Демон стоял посреди двора и слушал. Белые глаза не мигали.

— Я Соня! — крикнула она. — Я Ключ! Ты вытащил меня из горящей деревни, и с тех пор ты ни разу от меня не отстал, даже когда я тебя гнала! Ты обещал прийти через пять дней! Ты пришел на шестой, ты опоздал, я тебе это припомню!

Что-то в его лице сдвинулось.

Он моргнул. Медленно поднял руку и посмотрел на свою ладонь, будто впервые видел ее, потом на горящие ворота, потом снова на окошко под потолком.

— Соня, — сказал он.

Голос был не его: сиплый, придушенный. Но белесая пелена в глазах дрогнула, и в глубине проступило алое, слабое, как угли под золой.

— Да! — Она чуть не завыла от облегчения. — Да, это я, я здесь, внизу, под тобой, третье окно от угла!

Он двинулся к стене.

За спиной у Сони лязгнули засовы. Она обернулась, готовая драться ведром, но в дверях стоял Юст, белый как мел, с ключами в трясущихся руках.

— Быстро, — выдохнул он. — Через кухню, там нет никого, все на дворе. И вот.

Он сунул ей сверток. Соня развернула на бегу и чуть не села: это была хроника. Огромная книга в дощатом переплете, завернутая в его же серую рубаху.

— Ты с ума сошел? Тебя за это...

— Меня за это ничего, — сказал Юст с неожиданной злостью. — Я ее двадцать один раз переписывал, она наполовину моя. Беги.

Кухня, темный ход, дверь для водоносов, узкий проход между стеной и скалой. Они выбрались в посад, потом за посад, в темноту, и через полчаса Азгар нашел их сам: он просто вышел из ночи навстречу, огромный и молчаливый, и Юст от неожиданности сел на землю.

Погони не было. Соня оглядывалась, ждала факелов, ждала собак, а Светлый Столп горел ровно, деловито, и на стенах строились люди, и никто не бежал за ними в темноту.

— Он не пустит их ночью, — сказал Юст, растирая колено. — Дознаватель никогда не гонит отряд в темноте. Он соберет всех, дождется утра и выйдет по следу.

— И привезет камень, — сказала Соня.

— И привезет камень.

Они шли до рассвета и остановились только в мертвом ольшанике на кромке Чаши, когда небо стало серым.

Азгар сел спиной к дереву и закрыл глаза.

Соня опустилась перед ним на колени.

Вблизи было еще хуже, чем со стены. Черты его лица не то чтобы стерлись, но словно потеряли резкость, как надпись на монете, которая тридцать лет ходила по рукам. Кожа стала чуть светлее, и по краям силуэта воздух едва заметно дрожал.

— Долго я был не собой? — спросил он, не открывая глаз.

— Не знаю. Ты пришел уже таким.

— Значит, началось раньше.

Он открыл глаза. Алое вернулось, но не до края: по кромке радужки так и осталась молочная кайма.

— Помнишь, я говорил, что оковы держат половину силы? — сказал Азгар. — Я не сказал второго. Они держат не только силу. Наши старики ковали такие обручи сами, задолго до людей, и надевали их добровольно, на молодых, перед тем как поставить на стену. У силы есть одно свойство: чем ее больше, тем меньше того, кто ее носит. Она растет наружу и съедает форму. Обод стягивает, как обруч бочку.

— То есть ты...

— Я разваливаюсь, — сказал он просто. — Не умираю. Умереть было бы честнее. Я расползаюсь, и через день или три от меня останется голод и рост.

Соня села на землю рядом с ним.

— И когда я сняла ошейник, ты это знал.

— Знал.

— И не сказал.

— Я кричал тебе: не смей. Три раза.

— Ты кричал, но не сказал.

— Соня, — он повернул голову, — ты в тот момент лежала на пепле в двух шагах от кольев. Мне было некогда читать лекцию.

Она вдруг засмеялась, и смех вышел похожим на кашель.

— Знаешь, что самое смешное? Мы с тобой одинаковые. Оба разваливаемся, оба по одной причине, и оба идем к одной дыре.

— Не одинаковые, — сказал Азгар. — Ты будешь помнить свое имя до конца. Ты его повторяешь по три раза в день, я слышал.

— А ты?

— А я уже забыл, как звали мою мать, — сказал он спокойно. — Позавчера. Я шел и вспоминал заставу, всех по очереди, и понял, что не могу.

Соня посмотрела на него и, не задумываясь, сделала то, что делала уже месяц. Достала из-за пазухи холст, разгладила его на колене, вынула уголек.

— Диктуй, — сказала она.

— Что?

— Все. Как тебя зовут. Кто ты. Где стоял. Имена братьев, пока помнишь. Что ты любишь есть. Что ты сказал мне в первую ночь. — Она подняла на него глаза. — Я буду читать тебе это вслух каждое утро. Как ты мне вчера.

Азгар долго молчал.

— Я тебе ничего не читал.

— Ты меня звал по имени, когда я тонула в собственной голове. Это то же самое.

Он начал диктовать. Медленно, с паузами, и Соня писала на обороте своей описи мелко, экономя место: Азгар, Страж Порога, третья застава, четыреста двенадцать лет на стене. Братья: Хатт, Ур-Мезен, Гвойд, Малый Ирран. Ест мало, любит соленое. Боится тесных мест. В первую ночь сказал: стой, где стоишь, побежишь, ловить не стану.

Юст сидел в стороне и делал вид, что спит, но Соня видела блеск его глаз в темноте.

Днем они спустились в Чашу.

Пепел здесь лежал глубже, и идти было тяжело: ноги проваливались по колено, и каждый шаг поднимал серое облако. Юст хромал и отставал, и Азгар молча взял его хронику себе под мышку.

На середине спуска Юст догнал Азгара и пошел рядом, забирая ногу вбок при каждом шаге.

— Господин нижний, — сказал он.

Азгар не остановился.

— Я хочу записать, — сказал Юст. — Правильно записать, а не как у нас пишут. Как закрывают дверь. Совсем, а не на шестьдесят лет.

Соня подошла ближе, потому что ей это было нужно не меньше.

— Дверь держат с двух сторон, — сказал Азгар, глядя перед собой. — Снаружи замок. Замок ставится на живого, и потому его называют Ключом: пока Ключ ходит по земле и тянется отсюда прочь, дверь не может закрыться, за нее держатся. Это ваши додумали сами, что дело в крови. Дело не в крови, дело в тоске.

— А вторая сторона?

— Засов. Изнутри. — Азгар помолчал. — В дверь надо войти и в ней остаться. Ее не запирают, ее собой держат, все время, пока стоит мир.

Юст споткнулся.

— И кто может?

— Тот, кто останется собой в темноте, — сказал Азгар. — Это и есть вся наука. Нас учили ей четыреста лет, и она короткая: помни свое имя. Внутри нет ни дней, ни ночей, ни голоса, ни лица, и через год ты не сможешь сказать, где кончаешься ты и начинается дверь. Кто забудет себя, растворится и станет частью тяги. Кто удержит, будет засовом.

— И потому там сейчас она, — тихо сказала Соня. — Ирина. Она забыла.

— Она не забыла, — сказал Азгар. — Ее забыли. Это разное. У нее вынули имя и мир, а потом бросили ее в темноту и приказали держать. Никто бы не выдержал.

Он поправил под мышкой хронику, которую нес за мальчишку, и добавил, не оборачиваясь:

— Пиши, писарь. Про имя пиши крупно.

К вечеру Разлом был уже виден целиком.

Соня остановилась в трехстах шагах и просто смотрела.

Это была вертикальная трещина в воздухе, высотой с трехэтажный дом, а шириной в те самые несколько шагов, о которых говорил Юст. Она начиналась в пепле и уходила вверх, сужаясь. Внутри не было ни огня, ни тьмы, ни света: там была рябь, как над раскаленной дорогой, и за рябью угадывалась глубина, которой в этом месте быть не могло.

Дышала она размеренно. Раз в несколько минут края расходились чуть шире, из трещины выкатывалась волна холодного воздуха, пахнущего пылью и старой бумагой, и пепел вокруг вздрагивал.

И еще: от Разлома в стороны, по всей Чаше, лежали борозды. Тысячи борозд в пепле, расходящихся лучами, будто отсюда во все стороны что-то расползалось долгие годы.

— Следы, — сказал Юст сдавленно. — Это следы. Они все выходили отсюда.

— Все, — подтвердил Азгар.

Соня отвела взгляд чуть в сторону, как ее учили, и посмотрела на трещину боковым зрением.

И увидела печать.

Она охватывала Разлом целиком: гигантское кольцо, вписанное в воздух, а внутри кольца горели восемь лучей, тускло, тяжело, каждый в рост человека. Четыре из них были сплошными. Три надтреснутыми. Восьмой еле теплился.

— Восемь, — прошептала Соня и потрогала знак у себя на руке. Тот же самый. Один в один.

— Ты и есть эта печать, — сказал Азгар. — Точнее, ее половина. Дверь всегда двойная: замок здесь, ключ ходит по земле на своих ногах и хочет домой.

Он хотел добавить что-то еще, но не успел.

Воздух в трещине сгустился, рябь пошла кругами, и из Разлома вышла женщина.

Она вышла не сразу целиком: сначала проступил силуэт, потом он шагнул вперед и стал плотнее, и Соня увидела, что на женщине телогрейка, из тех, что дома носили в деревнях, и юбка, и сапоги, и косынка, сползшая на затылок. Одежда была серая, вся, до последней нитки, будто с нее смыли цвет.

Лица у нее не было.

Не пустота, как у безликих: там, где полагалось быть лицу, шла та же рябь, что и в трещине, и она все время менялась, будто под тонкой водой ворочались черты и никак не могли сложиться.

— Здравствуй, Соня, — сказала женщина.

Голос был тот самый. Тонкий, ласковый, терпеливый. Только теперь он звучал не в затылке, а снаружи, и от этого стало гораздо хуже.

Юст сел в пепел и начал шептать что-то быстрое, из молитв Круга.

Азгар шагнул вперед и загородил Соню плечом.

— Ты, — сказала женщина, поворачивая к нему рябь. — Ты стал большой. И плохо кончил, я вижу.

— Ирина, — сказал Азгар.

— Не называй меня так.

— Почему?

— Потому что это ничего не значит, — сказала она. — Просто звук. Я его помню, а к чему он, не помню. Я вообще уже мало что помню, а то, что помню, помню плохо. Я тут одна шестьдесят два года. Знаешь, сколько это, если считать по одному?

Соня отодвинула Азгара. Ей понадобилось на это все, что у нее было.

— Я читала твою тетрадь, — сказала она.

Женщина замерла.

— Тетрадь, — повторила она.

— Общая тетрадь. Клетка. Фиолетовый карандаш. — Соня говорила громко, потому что иначе голос сорвался бы. — Ты писала в ней каждый день. Ты вела список того, что забываешь, и вычеркивала строчки, когда теряла. Я нашла ее в Солеваре, у женщины, чья мать прятала тебя в подполе девять дней.

Рябь на месте лица заходила быстрее.

— Отдай, — сказала Ирина.

— Она у меня, — сказала Соня. — За пазухой. Я отдам.

— Отдай сейчас.

— Нет.

Женщина сделала шаг. Пепел под ее сапогом не примялся.

— Ты не понимаешь, чего просишь, девочка, — сказала она мягко. — Я не сержусь. Я просто хочу домой. Я хочу увидеть маму, я хочу к реке, я хочу, чтобы кто-нибудь назвал меня по имени и чтобы имя что-нибудь значило. Это ведь немного, правда? Все, кто здесь стоит, хотят того же самого.

— Ты умерла шестьдесят два года назад, — сказала Соня.

— И что?

Вопрос повис в сером воздухе.

— Ты не откроешь эту дверь, — сказал Азгар.

— Я и не открываю, — сказала Ирина. — Я в ней сижу. Я даже не могу отойти, ты знал? Я привязана к ней, как коза к колышку. Открывать будет она. — Рябь повернулась к Соне. — Один поворот, милая. Твоя рука, восемь лучей, все как в прошлый раз, только в другую сторону. И я выйду, а ты войдешь, и я обещаю: я найду для тебя дорогу домой. Я знаю про грань все. Я в ней живу.

— Врешь, — сказала Соня.

— Вру, — легко согласилась Ирина. — Но не во всем. Дорога есть. Просто она не для живых.

Она отступила на шаг, и края ее фигуры стали размываться.

— Я не буду тебя торопить, — сказала она. — Мне некуда спешить, а вот тебе есть. Смотри.

Соня обернулась.

На западном краю Чаши, там, откуда они спустились, в наступающих сумерках зажигались огни. Они появлялись один за другим, ровной цепочкой, растянутой на полверсты: факелы, фонари, походные костры. Их было много, гораздо больше, чем в тот раз в тумане.

А в середине цепочки медленно ползли две повозки, и на второй из них, накрытая рогожей, лежала длинная черная плита.

— Он привез камень, — сказала Ирина почти нежно. — Ну вот и хорошо. Пусть будет как в прошлый раз. Завтра полнолуние, милая. К полуночи все решится, так или иначе, и, честно говоря, мне подходит любой из двух способов.

## Глава 13. Поворот

Ночь перед полнолунием Соня провела за работой, и работа была самая привычная в ее жизни: она приводила в порядок опись.

Костра не разводили. Она села спиной к мертвому дереву, положила холст на колени, а рядом пристроила огарок, который Юст стащил из обозной сумки, и стала перечитывать все с начала, строку за строкой.

Мама, Нина Петровна: перечеркнуто. Ленка, врач, две смены: перечеркнуто. Садовая, второй этаж, мокрые тряпки: перечеркнуто. Автобус номер шесть: перечеркнуто.

Кот Барс, серый, толстый, спит на подушке.

Соня закрыла глаза и позвала его. Кот пришел: тяжелый, наглый, с обрубленным кончиком уха, лег на грудь и заурчал, как трактор. Она подержала его столько, сколько смогла, и отпустила.

Библиотека, книгохранение, пыль.

Второй этаж, длинные стеллажи, лампа в железном колпаке, тележка со скрипучим колесом. Пахнет пылью, клеем и старой бумагой. Она провела там пять лет и знала каждую полку.

Чайник со сколотым носиком.

Соня перевернула холст на другую сторону, где было записано про Азгара, дописала внизу мелко: «пришел на шестой день вместо пятого», и вернулась к своей стороне.

Внизу оставалось немного места. Она долго думала, потом обмакнула уголек в воду, чтобы писал чернее, и вывела печатными буквами, крупно, поперек всего листа:

МЕНЯ ЗОВУТ СОНЯ. Я ИЗ ДРУГОГО МИРА. ВСЕ, ЧТО ВЫШЕ, БЫЛО МОЕ. Я ОТДАЛА ЭТО САМА, ПО СВОЕЙ ВОЛЕ, И ЗНАЛА, ЗА ЧТО.

Потом подумала и приписала еще ниже, помельче:

Не ищи, что забыла. Не сможешь. Живи дальше.

Она сложила холст вчетверо и убрала за пазуху, к тетради и монете.

Азгар сидел в двадцати шагах, лицом к Разлому, и не двигался всю ночь. Юст спал, свернувшись, и во сне то и дело всхлипывал.

Соня подошла и села рядом с демоном.

— Утром они начнут, — сказала она.

— Начнут.

— Ты дойдешь?

— Дойду, — сказал Азгар. — Один раз я еще что-нибудь могу.

— Скажи мне, как это будет, — попросила Соня. — По шагам. Я привыкла работать по описи.

— Я войду в проем и разведу края, — сказал он. — Дверь надо держать открытой, пока ты поворачиваешь, иначе замок сорвет. Это как придерживать створку, пока смазываешь петлю. Держать я смогу недолго.

— Дальше.

— Дальше твоя рука на печати. Восемь лучей, все восемь, по очереди. И на каждом с тебя будут брать.

— А потом?

Азгар помолчал.

— А потом кто-то должен остаться внутри.

— Ты.

— Я, — сказал он. — И это не жертва, Соня, перестань делать такое лицо. Это мое место. Я его бросил шестьдесят два года назад, и с тех пор все, что случилось, случилось потому, что я его бросил. Я не умирать иду. Я возвращаюсь на стену.

— Ты развалишься там за неделю.

— Может быть.

— Ты забудешь свое имя.

— Может быть, — повторил он.

Соня достала холст, развернула на его стороне и подняла к его лицу.

— Читай.

— Я не знаю ваших букв.

— Тогда слушай. Азгар, Страж Порога, третья застава, четыреста двенадцать лет на стене. Братья: Хатт, Ур-Мезен, Гвойд, Малый Ирран. Ест мало, любит соленое. Боится тесных мест. В первую ночь сказал: стой, где стоишь, побежишь, ловить не стану. — Она сложила холст. — Я это вписала не для красоты. Я это вписала, чтобы, когда ты внутри начнешь себя терять, было чему тебя учить заново.

— Ты собираешься приходить к дыре и читать мне вслух? — спросил Азгар.

— Каждый день.

— Тебя съедят на второй.

— Значит, буду читать громко и быстро.

Он засмеялся. Соня впервые за все время слышала, как он смеется, и это был короткий, хриплый, очень усталый звук, но это был смех.

Круг вышел на рассвете.

Они шли развернутым строем, в три линии, и Соня, стоя на пепельном взгорке, впервые увидела, сколько их: сотни две с половиной, и еще обоз, и еще всадники по краям. Идти по глубокому пеплу было трудно, и строй ломался, и его выравнивали, и все это заняло почти два часа.

Кальтер остановил их в трехстах шагах от Разлома и вышел вперед один, с пустыми руками. Соня пошла навстречу. Они встретились посередине, и было очень тихо, только пепел шуршал.

— Ты все-таки дошла, — сказал Кальтер.

— Дошла.

— И демон с тобой, и он теперь без ошейника, и он вдвое больше, чем был.

Он был очень старый в это утро. Не пожилой, а именно старый: серое лицо, красные веки, руки, которые он держал перед собой сцепленными, чтобы не было видно, как они дрожат.

— Дознаватель, — сказала Соня. — Дайте мне до полуночи.

— Я не могу.

— Можете. Вы сами сказали: если у меня не выйдет, у вас останется Ключ живым и целым в трех шагах от дыры. Все ваши люди здесь. Камень здесь. Луна взойдет и никуда не денется.

— А если у тебя выйдет иначе? — спросил Кальтер. — Если ты повернешь, и дверь распахнется, и то, что там сидит, выйдет наружу при мне и по моему попущению? — Он покачал головой. — Дитя, я двадцать семь лет надеюсь на кого-то умнее меня. И вот теперь этот кто-то стоит передо мной, и ему двадцать три года, и он предлагает мне поставить на кон все, что есть, на слово демона и на арифметику мальчишки-писаря.

— Не на слово, — сказала Соня. — Числа вы видели сами.

— Числа говорят, что мой способ плох. Они не говорят, что твой хорош.

Соня набрала воздуха, чтобы ответить, и не успела.

Из Разлома выкатилась волна.

Она была не такая, как раньше: не мягкое дыхание, а толчок, от которого пепел вздыбился и пошел кругом, и знак на Сониной руке полыхнул так, что она вскрикнула. Края трещины разошлись, потом еще, и в проеме, в глубине ряби, задвигались тени.

Они пошли наружу.

Пустые выходили из Разлома толпой, десятками, сотнями, и это было совсем не то же самое, что видеть их в лесу или в ущелье. Они выходили ровно, как выливается вода из перевернутого ведра, и растекались по Чаше веером, и первые ряды уже двигались к строю Круга.

— Она их выпустила, — сказала Соня. — Ирина. Чтобы мы не разговаривали.

Кальтер повернулся к своим.

— Строй! — заорал он голосом, которого Соня в нем не подозревала. — Первая линия щиты! Вторая серебро! Обоз назад, за камни, лошадей выпрячь!

Он побежал к своим, тяжело, спотыкаясь в пепле, и уже на бегу обернулся:

— Иди, дитя! До полуночи или до моей смерти, что раньше!

Строй Круга сомкнулся и принял первый вал. Люди работали привычно: серебряная нить, шест, отход, снова нить. Пустые сминались и осыпались, но их было слишком много, и линия начала прогибаться на левом краю.

Азгар вошел в проем.

Соня увидела это со ста шагов и побежала. Он стоял в самой трещине, спиной к ней, расставив руки, и держал края, и края эти шли под его ладонями рябью, как вода. Его силуэт мерцал. От плеч поднимался пар.

— Живо! — крикнул он, не оборачиваясь. — Я держу!

Соня подбежала к трещине, вскинула правую руку и увидела перед собой печать целиком: восемь лучей в кольце, каждый выше человеческого роста, тусклые, живые, повернутые не туда.

Она приложила ладонь к первому.

Первый луч ушел легко.

Кот Барс. Тяжелый, наглый, теплый. Она даже не успела попрощаться: он просто был, а потом его не стало, вместе с подушкой, с урчанием, с обрубленным ухом, и Соня осталась стоять с ладонью на воздухе и с мыслью, что у нее, кажется, была какая-то кошка.

Второй луч.

Библиотека. Пять лет. Тележка со скрипучим колесом, стеллажи, лампа в железном колпаке, запах пыли и клея. Ушло целиком, до последней полки, и вместе с этим ушло само слово, которым это называлось, и Соня, поворачивая третий луч, уже не смогла бы объяснить, кем она работала.

Третий.

Кухня. Клеенка. Окно. Тополь за окном.

Четвертый.

Снег. Просто снег, который идет за окном, и то, как он выглядит, когда лежит на подоконнике, и как скрипит под ногами, и слово, которым он назывался в ее языке. Все окна всех домов, в которых она жила. Все зимы.

Соня закричала.

Она не заметила, что кричит. Она стояла на коленях в пепле, прижав ладонь к невидимой стене, и из нее тянуло длинную нитку, и с каждым витком мир, из которого она пришла, становился меньше на комнату, на улицу, на год.

Пятый луч.

Шестой.

Седьмой.

Она уже не знала, что уходит. Она чувствовала только, как гаснет, одна за другой, целая анфилада комнат, которых она никогда больше не увидит и о которых никогда больше не вспомнит, чтобы затосковать.

А потом стало пусто, и рука соскользнула.

Восьмой луч не поворачивался.

Он горел ровно и тускло, и Соня, обливаясь потом, налегала на него всем, что в ней оставалось, и он стоял, как вбитый гвоздь.

— Он не идет! — крикнула она.

— За него держатся! — прохрипел Азгар из трещины. Его уже почти не было видно: там, где стоял демон, дрожало темное пятно с двумя рогами. — Изнутри!

Соня подняла голову.

Ирина стояла в проеме, в двух шагах от Азгара, и держалась за восьмой луч обеими руками. Серая телогрейка. Косынка на затылке. Рябь вместо лица.

— Не надо, — сказала она. — Не надо, милая, пожалуйста. Я тут одна. Я так долго тут одна.

Соня выдернула из-за пазухи тетрадь.

Обложка была мятая, в темных пятнах, с оторванным углом. Соня раскрыла ее на первой странице, поднесла к глазам и стала читать вслух, громко, перекрикивая вой и грохот боя за спиной:

— Не знаю, какое сегодня число! Считаю дни зарубками на палке, вышло девять! Меня зовут Смолина Ирина Павловна, мне девятнадцать лет, я учусь на втором курсе педучилища!

Рябь на месте лица остановилась.

— Я не сумасшедшая, я нормальная, я просто попала! — читала Соня. — Мы с девчонками ходили на реку за глиной для скульптурного кружка! Я нашла в глине монету, медную, с солнышком!

— Хватит, — сказала Ирина.

— Мама, Клавдия Егоровна! Папа, шинель, высокий! Барак на восемь семей, окно во двор! Кошка рыжая, имя забыла! Река, глина, мостки! Подруга Валя, толстая коса!

— Хватит!

— Училище, второй этаж, пахнет мелом! — Соня шагнула вперед, к самому проему, протягивая раскрытую тетрадь. — Это твое! Это все твое, слышишь? Тут все записано, ты сама записала, чтобы не потерять! Возьми!

И Ирина отпустила луч.

Она взяла тетрадь обеими руками, и в тот момент, когда серые пальцы сомкнулись на картонной обложке, рябь на ее лице замерла окончательно и сложилась.

У нее оказалось круглое курносое лицо девятнадцатилетней девчонки, с обветренными щеками и белесыми бровями. Она стояла и смотрела в тетрадь, и по этому лицу текли слезы, и Соня видела каждую.

— Ира, — сказала Ирина. — Меня звали Ира.

— Ира, — повторила Соня.

Девушка подняла голову.

— Ой, — сказала она совсем просто, по-девчоночьи. — Господи, а сколько ж лет-то прошло.

— Шестьдесят два.

— Значит, мамы нет.

— Нет.

Ира кивнула. Прижала тетрадь к груди обеими руками, как прижимают к груди новорожденного, и посмотрела на дрожащее темное пятно, которое еще держало края двери.

— Эй, — сказала она. — Рогатый. Выходи оттуда.

Пятно шевельнулось.

— Выходи, тебе говорят! — крикнула она. — Ты уже один раз за мной пришел, хватит с меня. Я тут шестьдесят два года как коза на колышке, я тут каждый угол знаю. Кому тут стоять, если не мне?

— Ира, — сказала Соня. — Ты понимаешь, что это навсегда?

— А у меня и так навсегда, — сказала Ира Смолина. — Только теперь я знаю, как меня зовут. Это, знаешь, большая разница.

Она шагнула в глубину и обеими руками, как отодвигают тяжелую занавеску, отвела Азгара в сторону, к выходу, а сама встала в проем на его место, спиной к миру, лицом в темноту.

— Давай, милая, — сказала она через плечо. — Восьмой.

Соня приложила ладонь.

Восьмой луч пошел легко, как хорошо смазанная петля.

И взяли за него не память.

Соня почувствовала, как из нее уходит что-то другое, не картинка и не слово: то самое тянущее чувство, которое жило в ней с первой ночи и которое она носила, как гвоздь в подошве, каждый день, каждый час. Желание вернуться домой.

Оно ушло, и стало ровно.

Кольцо сомкнулось. Восемь лучей встали в одну линию, вспыхнули разом белым, и трещина в воздухе схлопнулась с тихим звуком, будто задернули штору.

Пепел перестал шевелиться.

Соня упала на четвереньки. Ее рвало, долго, пусто, и она не могла ни встать, ни говорить, и когда наконец подняла голову, увидела, что вся Чаша замерла.

Пустые стояли. Все, сколько их было, сотни: они остановились там, где их застало закрытие двери, и медленно, один за другим, начали оседать. Не рассыпаться в пепел, как от удара, а именно оседать, тихо, будто из них вынули ту самую тягу, которая держала их на ногах.

Через минуту в Чаше не осталось ни одного.

Соня поползла к тому месту, где лежал Азгар.

Он лежал на спине, и был он неправильный. Контур плыл. Правая рука ниже локтя выглядела как дым, которому кто-то придал форму руки, и этот дым медленно расходился.

— Азгар. — Она схватила его за плечо, и пальцы почти прошли насквозь. — Азгар, смотри на меня!

Он открыл глаза. Алого в них не было совсем.

— Соня, — сказал он. Или ей послышалось.

Монета была теплая.

Медный кружок, восемь лучей, стертая чеканка, острый заусенец с краю. Единственная вещь из ее мира, которая осталась на свете, и Соня держала ее двумя пальцами и понимала, что не помнит, откуда она взялась.

Она помнила только, что эта штука ей очень дорога.

— Ладно, — сказала Соня. — Ладно.

Она провела ладонью по заусенцу, поперек, сильно, и порез вышел глубокий, как в первый день. Кровь пошла сразу.

Соня прижала окровавленную монету к горлу демона, туда, где шестьдесят два года лежал ошейник и где остался безобразный старый шрам.

— Печать Ключа, — сказала она вслух, потому что почему-то было ясно, что это надо сказать вслух. — Я, Соня, ставлю ее сама, своей кровью и своей рукой. Держи форму, Страж Порога, третья застава. Я тебе не разрешаю расползаться.

Знак на ее руке в последний раз вспыхнул белым.

Монета вошла в кожу, как входит в воск, и растеклась по горлу тонким медным обручем, и восемь ее лучей проступили на металле, живые и теплые. Дым, которым становилась правая рука Азгара, дрогнул, потянулся обратно и снова сделался рукой.

Демон судорожно втянул воздух и закашлялся.

— Ты, — прохрипел он, хватаясь за горло, — ты хоть понимаешь, что ты...

— Понимаю, — сказала Соня и села прямо в пепел. — Я тебя окольцевала. Претензии в письменном виде.

Азгар не ответил. Он смотрел куда-то ей за спину, и алое в его глазах, только-только вернувшееся, сузилось в две злые щели.

Соня обернулась.

Там, где полчаса назад стоял строй, теперь сидели и лежали люди, побросав шесты. А в самой середине, у края бывшей линии, стояли на коленях трое, и над кем-то, лежащим навзничь, склонялся Юст.

Соня узнала серый плащ с серебряной нитью по вороту.

## Глава 14. Тот, кто остался

Кальтер лежал на спине, и серый плащ на груди у него был разорван и мокрый.

Соня поняла сразу, что это не от пустых: слева, под ключицей, торчал обломок шеста, своего же, круговского, а рядом валялся смятый щит. Его затоптали в толчее, когда линия прогнулась на левом краю и людей сбило в кучу.

Он был еще жив.

— Дознаватель, — сказала Соня, опускаясь рядом.

Кальтер повел глазами и увидел небо.

Пепел не падал.

Впервые за пятьсот лет над Пепельной Чашей не падал пепел, и в разрыве серых туч, высоко, стояло чистое голубое пятно, маленькое и наглое.

— Закрылась? — спросил Кальтер.

— Закрылась.

— Насовсем?

— Насовсем.

Он молчал. Потом его рука шевельнулась, нашарила ладонь Юста и сжала.

— Мальчик, — сказал он. — Запиши, как было. Все запиши, и про меня тоже, что упирался до последнего. И числа перепиши, слышишь? Чтобы следующий, кто откроет книгу, видел сперва числа, а уж потом молитвы.

— Запишу, — сказал Юст, и лицо у него было мокрое.

Кальтер перевел взгляд на Соню.

— Дитя. Скажи мне одно. Ты ведь заплатила?

— Заплатила.

— Чем?

Соня открыла рот и обнаружила, что не знает, как ответить, потому что уже не помнит, что именно у нее было.

— Всем, что у меня было оттуда, — сказала она наконец.

Кальтер закрыл глаза.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, все-таки за что-то платят.

Он умер через минуту, не сказав больше ничего, и Юст закрыл ему лицо полой плаща.

Соня сидела на пепле рядом с мертвым дознавателем, пока за спиной не начали строиться.

Их было около двухсот. У них не осталось дознавателя, зато остались приказ, отданный три дня назад, повозка с черным камнем и Ключ, сидящий в трехстах шагах на пепле.

Впереди колонны шел широкий человек с перевязанной головой, сотник, из тех, кого назначают старшим не за ум, а за то, что не побежит.

— Ревен, — тихо сказал Юст. — Он второй по счету после дознавателя. Он хороший вояка. Только он ни одной книги в жизни не открыл.

Азгар поднялся.

Он был еще плох, его контур подрагивал, но он встал во весь рост и шагнул вперед, и колонна остановилась сама, без команды.

— Не надо, — сказала Соня.

— Их двести.

— Их двести, и они только что похоронили половину друзей, и у них на глазах небо стало голубым. — Она обошла его и пошла навстречу колонне. — Дай мне сначала попробовать словами.

Она остановилась в десяти шагах от Ревена.

Сотник смотрел на нее сверху вниз тяжелым взглядом человека, у которого болит голова и который очень хочет, чтобы все это уже кончилось.

— Ключ, — сказал он.

— Уже нет, — сказала Соня и подняла правую руку.

Знак на ней изменился. Восемь лучей были на месте, но черный цвет ушел: рисунок остыл до бледно-серого, как старый шрам, и черные ниточки, поднимавшиеся к локтю, тоже выцвели и стали похожи на обычные вены.

— Он не горит, — сказала она. — И не будет. Дверь закрыта, замок отработан. Можете класть меня на камень, если хотите, только с этого уже ничего не произойдет, кроме одного мертвого человека.

— Приказ был, — сказал Ревен.

— Приказ отдал дознаватель Кальтер, — сказал Юст, выходя вперед и опираясь на палку. Голос у него дрожал, но он его не опустил. — А последнее, что дознаватель Кальтер сказал, он сказал полчаса назад, при мне и при ней. Он велел записать, как было.

Мальчишка снял со спины сверток, размотал серую рубаху и поднял хронику над головой обеими руками, чтобы видели задние ряды.

— Двести! — крикнул он. — Сто сорок! Девяносто шесть! Шестьдесят два! Это годы между призывами, они тут все записаны, любой может посмотреть, книга открытая! Каждый раз, когда мы клали Ключ на камень, тишина становилась короче на треть! А деревень пустело вдвое больше!

Строй молчал.

— Она закрыла его! — Юст ткнул рукой в сторону Чаши. — Насовсем! Посмотрите на пепел, он не падает! Посмотрите, где пустые! Их было четыре сотни, они шли на нас, и они осыпались все разом, когда она повернула замок! Вы это своими глазами видели, я не выдумываю!

Ревен медленно повернул голову и посмотрел туда, где еще утром стояла вертикальная рябь.

Там не было ничего. Просто пепельная равнина, и над ней рваные тучи, и в тучах дыра, из которой падал косой солнечный столб.

Сотник постоял так с полминуты. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Раненых на телеги. Камень выпрячь и оставить.

— Господин сотник...

— Выпрячь и оставить, — повторил Ревен. — Он тяжелый, а лошадей я под ранеными выведу больше.

Он посмотрел на Соню, и в его тяжелом взгляде не было ни благодарности, ни доброты, а была только усталость.

— Круг с тобой разберется, — сказал он. — Не я. Пришлют нового дознавателя из столицы, соберут совет, будут думать полгода, и я не знаю, что они надумают. Мое дело вывести людей.

— Понимаю, — сказала Соня.

— Не путайся у нас под ногами, и мы у тебя не будем.

Колонна уходила до вечера.

Черный камень остался лежать в пепле там, где его выпрягли, и Соня подошла к нему только на закате, когда все ушли.

Восьмилучевой круг на плите был расколот надвое еще на той поляне, месяц с лишним назад. Соня стояла и смотрела на него долго, а потом взяла у Юста его писарский резец, села на корточки и начала долбить.

Она провозилась дотемна и весь следующий день, стерла ладони и сломала резец, но к вечеру на черном камне были выбиты буквы. Не местные. Свои, которые она еще помнила, потому что буквы и цифры печать почему-то не забрала.

СМОЛИНА ИРИНА ПАВЛОВНА 19 ЛЕТ ОНА ЗДЕСЬ СТОИТ

— Криво, — сказала Соня, отряхивая руки.

— Ровно, — сказал Азгар.

Осень пришла в Солевар с дождями, и это было первое, что все заметили: дожди стали чистые.

Раньше в них всегда шла муть, вода в бочках отстаивалась серым, и хозяйки цедили ее через холст. Теперь не надо было цедить. Об этом говорили на рынке гораздо больше, чем о том, что Разлома больше нет, потому что Разлом был далеко, а вода в бочке каждый день.

Вейра пустила их в дом на третью ночь после возвращения, обругав обоих последними словами, а на четвертую уже выделила пристройку и стала гонять Соню за травой.

— Ты руками работать умеешь?

— Не знаю, — честно сказала Соня. — Наверное, нет.

— Значит, научишься.

Про то, что она не помнит своего мира, Соня рассказала один раз, коротко, и Вейра больше не спрашивала. Только через неделю принесла ей на колени ворох мятых листов, исписанных с двух сторон, и сказала:

— Разбери. Двенадцать лет коплю, что кому должна и кто мне, а найти ничего не могу.

Соня разобрала за полдня.

Она разложила листы по годам, потом по людям, потом свела в одну опись с итогом внизу, разлиновала поля, вписала заголовки и подшила все суровой ниткой в стопку. Руки делали это сами, без нее: они знали, куда класть, как выравнивать, где ставить пометку. Когда Соня закончила и подняла голову, Вейра стояла над ней и смотрела круглыми глазами.

— Ты кем была там? — спросила она.

— Не помню, — сказала Соня. — Но, кажется, кем-то в этом роде.

Хронику они с Юстом переписывали всю зиму.

Мальчишка сначала жил у них, потом снял угол у кузнеца, потому что его начали узнавать на улице и приходить с вопросами, а вопросы Юст любил больше всего на свете. Он приволок из Столпа еще четыре книги, ободрал в кровь руки и полдороги волок их на себе, и с тех пор в пристройке у Вейры не хватало места.

Писали так: Юст диктовал, Соня раскладывала.

Она не умела читать местные буквы и выучилась только к весне, но оказалось, что это не главное. Главное было другое: увидеть, где в книге дыра, где переписчик подправил дату, где одно и то же событие записано дважды с разными числами, и куда надо сунуть закладку, чтобы через год найти нужное за десять ударов сердца.

Новую хронику начали с чистой страницы, и первую строку писали вдвоем, спорили полчаса.

Написали так:

«Год семьсот второй. Разлом закрыт совсем. Ключ по имени Соня отдал за это память о своем мире, всю, и остался жив. Ирина Смолина, Ключ прошлого призыва, встала засовом изнутри по своей воле. Дознаватель Кальтер умер в тот же день, до последнего часа считая, что был прав. Он ошибался четыреста девяносто восемь лет вместе со всем Кругом, а посчитал первым и никому не соврал.

Кто будет это переписывать, начни с чисел на обороте. Числа не врут, даже когда врут все».

Про свою руку Соня узнала все окончательно уже в конце зимы.

У Вейры был старый ларь с печатью в один луч, который не открывался лет тридцать, и однажды вечером хозяйка сказала: попробуй, чего он стоит зря. Соня положила ладонь на крышку, и знак на ее руке даже не потеплел. Она сидела на полу и держала руку на дереве целую минуту, и было ровно ничего.

— Все, — сказала она. — Я больше не Ключ.

— Замок сработал один раз, и больше не сработает, — отозвался Азгар из угла, где чинил ремень. — Так и должно быть. Ты бы предпочла ходить с этим до старости?

— Нет.

— Тогда чего сидишь.

— Прощаюсь, — сказала Соня.

С Азгаром в городе вышло сложно.

Первые дни он не выходил вообще, потом стал выходить по ночам, а к зиме, обмотав горло тряпкой, начал ходить на варницу таскать чаны, потому что там платили за силу и не спрашивали лишнего. Половина Солевара знала, кто он такой. Другая половина делала вид, что не знает. К нему привыкли не сразу и не все: пару раз в стену пристройки кидали камнями, а один раз кто-то нарисовал на двери круг с лучами.

Медный обруч у него на горле светился тускло и ровно, и восемь маленьких лучей на нем были видны, только если подойти вплотную.

— Не жмет? — спросила Соня однажды.

— Жмет.

— Снять не могу. Даже если бы захотела, у меня рука погасла.

— Знаю. — Азгар потрогал обруч пальцем, привычно, как трогают зажившее место. — И не надо. Он держит форму. Без него от меня через месяц осталась бы дырка в пейзаже.

— Тебя не примут обратно? Ну, ваши. Стражи.

— Никогда, — сказал он спокойно. — Я ушел с поста, а потом еще и надел на себя человечью печать. Для них я дважды нечистый. И заставы больше нет, кстати, ее незачем держать.

Он помолчал.

— Я четыреста лет знал, где мое место, и еще шестьдесят два знал, чего хочу. А теперь не знаю ни того ни другого, и это, оказывается, самое трудное из всего, что со мной было.

Соня подумала.

— Хочешь, я тебя впишу? — спросила она.

— Куда?

— В опись. У меня заведена новая.

Она сходила в пристройку и принесла тетрадь: местную, из серой бумаги, сшитую суровой ниткой ее собственными руками. На первой странице сверху было написано печатными буквами:

ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ.

Ниже шел список.

Азгар, рогатый. Ест мало, любит соленое, боится тесных мест. Таскает чаны на четвертой варнице. Ворчит.

Юст, писарь, хромает на правую. Пишет новую хронику. Задает по сорок вопросов в день.

Вейра, травница. Ругается страшно, кормит всех подряд.

Тика, двенадцать лет. Восьмого числа вышла на улицу без платка. Ходила до колодца и обратно.

Соня, двадцать три года. Умеет разбирать бумаги. Больше пока ничего не умеет, но научится.

Азгар прочел с ее голоса, потому что своих букв так и не выучил, и очень долго молчал.

— Я не понял, — сказал он наконец. — Это опись того, что ты можешь потерять?

— Нет, — сказала Соня. — Ту я закрыла. Эта другая.

Весной, когда с отвалов сошла последняя корка, Соня в последний раз развернула старый холст.

Она делала это раз в месяц, как проверяют, не изменилось ли что-нибудь. Строчки на нем были все так же перечеркнуты, и за словами по-прежнему не стояло ничего: ни лица, ни запаха, ни голоса. Мама, Нина Петровна. Кот Барс, серый, толстый. Библиотека, книгохранение, пыль. Чайник со сколотым носиком.

Внизу шли крупные буквы, ее собственной рукой:

МЕНЯ ЗОВУТ СОНЯ. Я ИЗ ДРУГОГО МИРА. ВСЕ, ЧТО ВЫШЕ, БЫЛО МОЕ. Я ОТДАЛА ЭТО САМА, ПО СВОЕЙ ВОЛЕ, И ЗНАЛА, ЗА ЧТО.

Не ищи, что забыла. Не сможешь. Живи дальше.

Соня сложила холст, но убирать не стала. Она вышла с ним на отвал за домом, где белая соляная крошка и откуда видно далеко на восток.

Азгар сидел там же, где сидел почти каждый вечер: на верхушке отвала, свесив ноги.

Соня села рядом. Ноги до земли не доставали, и это по-прежнему было немного смешно.

Далеко на востоке, за холмами, за черной челюстью Стылых Зубов, шел дождь. Отсюда была видна вся его косая серая стена, и он шел ровно туда, где прошлым летом лежала мертвая земля. Говорили, что в Чаше уже пробилась трава: жидкая, кислая, никуда не годная, но зеленая.

— Знаешь, что я думаю? — сказала Соня.

— Скажи.

— В ту первую ночь, в горящей деревне, я посмотрела на тебя и решила, что ты единственный, кто может меня спасти в этом мире.

Азгар хмыкнул.

— И?

— И я ошиблась, — сказала Соня. — Ты меня не спас. Ты меня вел, врал мне, торговался со мной, а под конец сам чуть не рассыпался, и вытаскивать пришлось тебя.

— Все верно, — согласился он.

— Я не договорила. — Она смотрела на дождь. — Спасти меня в этом мире мог только один человек, и им оказалась я. Это, честно говоря, до сих пор меня немного оскорбляет. Но ты единственный, кто остался рядом, а это, как выяснилось, гораздо более редкая вещь.

Ветер тянул с востока, и в нем пахло мокрым камнем и травой.

Соня развернула старый холст, посмотрела на него в последний раз, сложила и убрала за пазуху, к новой тетради.

— Пойдем, — сказала она. — Вейра сказала, если опоздаем, все съест Юст.