# Двенадцатое мая

Татьяна Мельник

Через два месяца после похорон мужа Надежда разбирает книжные полки на продажу и находит в двенадцатом томе Чехова заклеенный конверт с маркой девяносто четвёртого года. Адрес на нём чужой рукой, а письмо внутри она написала сама сорок лет назад и так и не отправила.

## Двенадцатое мая

Книги Надежда Ильинична собралась продавать в апреле, через два месяца после похорон.

Похороны были в феврале, тихие, маленькие — гроб, священник, пять машин. Ленка прилетела из Самары, стояла у могилы в чёрном, держала её под локоть, и Надежда думала не о Викторе в гробу, а о том, что Ленкин лак для ногтей треснул на большом пальце, и это было видно всем, и Надежда хотела сказать: «Лен, ты бы лак поправила», но не сказала, потому что это было бы странно, и потому что Ленка плакала, и потому что Надежда не плакала, и от этого было ещё страннее.

Продавать, по правде, было нечего и некому: букинист Гена с Сенного сказал по телефону, что подписные издания сейчас берут рублей по сорок за том, и то не всякие, и то если состояние, а у вас, Надежда Ильинична, состояние — ну, вы понимаете, пыль, солнце, корешки выцвели. Сорок рублей за том — это когда при ЖЭКе библиотека списывала фонды, и они шли за сорок, а тут — домашняя библиотека, частная, это другое, это я заеду посмотрю в среду, если удобно. Надежда сказала: «Удобно». Гена положил трубку, и Надежда стояла в коридоре с трубкой в руке и думала: сорок рублей за том. Тридцать восемь лет. Сорок рублей.

Дело было не в деньгах. Просто в квартире стало слишком много Виктора.

Не в том смысле, что его вещи — а в том, что каждая вещь была им. Его тапки в прихожей — растоптанные, левый чуть разворочен наружу, потому что он косолапил на левую ногу, и Нина, его мать, покойная, говорила: «Витя, ты ногу ставь прямо», и он ставил прямо, пока она смотрела, а потом снова косолапил, и так тридцать восемь лет. Зарядка от кнопочного телефона — «Нокии», которую он купил в две тысячи восьмом и не менял, потому что «телефон нужен, чтобы звонить, а не чтобы смотреть», и заряжал её каждый вечер, вставляя штекер в гнездо с таким усилием, будто это не зарядка, а ключ в замке, и гнездо разболталось, и зарядка держалась, только если поддеть её снизу пальцем, и он так и делал, каждый вечер, одной рукой, а другой держал газету. Банка аджики в холодильнике — той самой, которую он крутил каждый сентябрь, по двенадцать банок, неуклюжими мужскими руками, стерилизуя в духовке, вытирая края полотенцем, и каждый год говорил: «В этом году переборщил с перцем», и каждый год Надежда говорила: «Витя, ты всегда переборщиваешь с перцем», и он кивал, и в следующем сентябре снова переборщивал. Теперь она ела его аджику ложкой, стоя у холодильника, в тенниске и тапках, и плакала. Не от остроты.

Были и другие вещи. Расчёска с редкими зубьями — он облысел в сорок, и расчёска была формальностью, но он причесывал то, что осталось, каждое утро, перед зеркацем, аккуратно, слева направо, как будто это имело значение. Очки — плюс два, в металлической оправе, одно стекло с царапиной от гаечного ключа, который он, не глядя, сунул в тот же кармашек чехла. Три пары носков, выстиранных и сложенных в треугольник, — он складывал носки так, как его научила мать: вывернуть наизнанку, сложить пополам, загнуть край, и получался ровный треугольник, и Надежда никогда не научилась так складывать, и он складывал сам, и это было смешно и правильно, и теперь треугольники лежали в ящике комода, и она не могла их развернуть.

Полки надо было разобрать. Она вынимала тома, обтирала тряпкой — влажной, потому что сухая не брала, — складывала стопками на подоконник. Пыль поднималась в апрельском солнце и висела, и в этой пыли плавали соринки, и они кружились, и Надежда думала: вот так же плавает всё, что осталось от человека, — пыль, волосы, запах, обрывки привычек, — и ничего цельного, ничего, что можно взять в руки и сказать: вот, это он, это весь он, вот таким он был.

Книг было много. Тридцать восемь лет — это много книг. Он покупал их не разборчиво, а steadily, как всё, что делал: раз в месяц заходил в «Дом книги» на углу, выбирал три-четыре тома, платил, нёс домой в пакете, ставил на полку. Не читал запоем, читал перед сном, по двадцать страниц, иногда засыпая на пятой, и книга падала ему на грудь, и Надежда снимала её, закрывала, вкладывала закладку — он не закладывал, она закладывала за него, и закладками служили всё, что под руку попадётся: билет на автобус, чек из магазина, фотография Ленки с утренника. Три подписных собрания: Чехов в восемнадцати томах, семьдесят четвёртый год; Достоевский в пятнадцати, семьдесят восьмой; Пушкин в десяти, восемьдесят второй. Чехов — синий, в ледериновом переплёте, с золотым тиснением на корешке, которое выцвело от солнца, потому что полка стояла у окна. Достоевский — тёмно-зелёный, тяжёлый. Пушкин — бордовый, тонкий, с прозрачной суперобложкой, которую он надевал обратно каждый раз, аккуратно, как одевал ребёнка.

Надежда вытирала корешки и вспоминала.

Тридцать восемь лет. Ровный, удобный, молчаливый человек. Инженер-теплотехник — диплом с отличием, мог бы в науку, мог бы в столицу, но остался в Саратове, потому что мать была одна, и он был один, и не поехал. Потом мастер — на том же заводе, в том же цеху, с теми же людьми, и всё было ровно, и он не жаловался. Потом завод закрылся, в девяносто третьем, и он не растерялся, потому что растериваться было не в его правилах, а просто пошёл работать сторожем на автостоянку у рынка, и работал, и приносил зарплату, и не пил, и не говорил «могло быть хуже», потому что не говорил таких вещей, он вообще не говорил таких вещей, он говорил: «Надюш, давай чай». По субботам гараж — он возился с «Нивой» восемь лет, потом «Нива» сломалась окончательно, и он возился с инструментами, просто так, перебирал гайки, чистил, смазывал, складывал в ящик. Летом Хвалынск с палаткой — каждый август, одно и то же место, под обрывом, у воды, и он ставил палатку за семь минут, и она не протекала, потому что он каждый год проклеивал швы, и каждое утро варил кофе в котелке, и кофе был всегда одинаковый, и это было хорошо. На праздники — «Надюш, поставь картошечку». Картошку он любил определённым образом: отварная, с укропом, со сливочным маслом, и соль в конце, не в начале, и он говорил это каждый раз, как будто рецептом нельзя было пренебречь, и Надежда ставила картошечку, и он ел, и кивал, и это было «спасибо».

Однажды на юбилее — ей пятьдесят, Ленка накрыла стол, пришли подруги — Зина из бухгалтерии, Тамара с рынка, Люба, соседка по площадке, — и Зина, уже после третьей, спросила через стол: «Надь, а самое-то счастливое у тебя что было?» Зина спрашивала громко, Зина всё спрашивала громко, и Зина ждала громкого ответа, и все ждали, и Надежда не нашлась. Так и сказала: да всё как-то ровно. И Виктор сидел рядом и не поправил, не сказал «а как же Хвалынск» или «а как же Ленка родилась», потому что он не говорил таких вещей, и, может быть, потому что согласился — да, ровно. И Надежда тогда подумала: ровно — это хорошо или плохо? — и не решила, и не думала об этом потом, пока не сняла с полки синего Чехова.

Она думала об этом, снимая с полки синего Чехова семьдесят четвёртого года. Снимала по томно — первый, второй, третий, — вытирала, ставила на подоконник. Пыль на корешках была ровная, серая, и под ней ледерин блестел, как новенький. Одиннадцатый том — «Рассказы», она помнила, читала его в восемьдесят шестом, беременная Ленкой, сидя на балконе, и ей было дурно от духоты, и Чехов не помогал, но она читала, потому что нечем было больше заняться. Двенадцатый том — «Повести и рассказы», более поздние.

И на двенадцатом томе рука узнала неправильную толщину.

Это было не сразу. Она взяла том, как брала предыдущие, — за корешок, левой рукой, — и только когда подняла, поняла: тяжелее. Или не тяжелее — толще. На три миллиметра, может быть, на четыре. Она посмотрела на корешок: «12», золотая цифра, выцветшая. Открыла.

Между страницами лежал конверт.

Белый, почтовый, стандартный. Заклеенный — клапан прижат ровно, без пузырей, заклеен так, как заклеивают инженеры: линейкой, от угла к углу. Надписанный крупными печатными буквами Виктора — теми самыми, какими он подписывал банки с закатками: «ОГУРЦЫ СОЛ.», «АДЖИКА ОСТР.», «КАБАЧК. ИКРА». Буквы были одинаковой высоты, с нажимом, и «Й» всегда выходила чуть выше строки, потому что он не умел писать «Й» ровно, и не старался, и это было его почерком — старательным и неровным, как всё, что он делал руками.

«Куда: г. Тольятти, ул. Революционная, общежитие 4. Кому: Ковалёву В. С.». В правом верхнем углу — марка, синяя, с самолётом, из тех, что ходили в девяносто четвёртом. Марка была наклеена ровно, в уголок, и слегка перекошена — он всегда клеил марки слегка перекошенно, и Надежда помнила это, и это было так знакомо, что она на секунду забыла, где находится и что держит.

Надежда села на пол между стопок.

Села, потому что ноги стали ватными, или не ватными — чужими, как будто кто-то другой сел на пол, а она смотрела. Сидела, держа конверт на коленях, обеими руками, и пыль кружилась в солнечном луче, и луч падал на конверт, и буквы Виктора были освещены, и она видела, что карандаш в слове «Ковалёву» дважды прошёл по одной линии — он обводил, чтобы было виднее, он всегда обводил.

Она знала, что внутри.

Она сама написала это письмо двенадцатого мая восемьдесят пятого года, ночью, на общей кухне на Мирном, чернильной ручкой — синей, «Ленинградской», которой она вела дневник в десятом классе и потом перестала вести, потому что дневник — это для тех, кому некому рассказать, а ей было некому рассказать только одно, и это одно она и писала. Чернила пропитывали бумагу насквозь, и на обороте проступали зеркальные буквы, и она подкладывала газету, чтобы не запачкать стол. Писала и переписывала трижды. Первый раз — торопливо, с ошибками, «приеду к тебе» — зачёркнуто, «приеду к июлю» — зачёркнуто, «я хочу к тебе» — зачёркнуто и закрашено так, что бумага протёрлась. Второй раз — аккуратнее, но вышло длинно, полторы страницы, и она поняла, что длинно — это трусость, длинно — это когда хочешь сказать одно, а говоришь десять, чтобы одно потерялось. Третий раз — коротко.

«Слава, я приеду. Жди меня к июлю. Только ответь, что ждёшь. Надя».

Двадцать три слова. Она сосчитала потом, когда перечитывала, — в девяносто пятом, в первый раз, когда достала письмо из третьего тома.

Слава. Ковалёв Вячеслав Сергеевич. Слава — высокий, рыжий, с веснушками на носу, из тех, кто громко смеётся и хлопает по плечу, и говорит «ну ты чего», и не боится ничего. Они учились на одном курсе, на теплотехническом, и он сидел через проход, и она смотрела на его локоть — загорелый, в веснушках, — и локоть был ближе, чем лицо, и она любила локоть. Он уходил на перерывах курить, и она знала, куда он ходит, — за лестницу, на площадку между вторым и третьим этажом, — и один раз пошла за ним, и стояла у окна, и он курил и смотрел на улицу, и она смотрела на улицу, и оба молчали, и это молчание было длиннее любого разговора, и она запомнила его на всю жизнь, и это было смешно, потому что запоминать нечего — стояли, смотрели, молчали.

В мае восемьдесят пятого Слава уходил. По распределению, в Тольятти, на ВАЗ, и звал с собой. Не звал — сказал: «Надь, поехали», — и это было как всё, что он говорил: просто и страшно. А она была робкая. И мать у неё была громкая — мать говорила «никуда не поедешь», мать говорила «намыл шею всяким», мать говорила «институт окончила, работай, а не бегай за мальчишками», и мать была права, может быть, потому что мать всегда была права, и Надежда слушала мать, потому что не слушать было нельзя, и потому что не слушать означало решать самой, а решать сама она не умела.

Она написала письмо. Утром дошла до почты на углу Чапаева — десять минут пешком, мимо гастронома, мимо детской площадки, мимо будки, где продавали мороженое. Постояла у синего ящика. Ящик был старый, советский, с прорезью в форме полумесяца, и на боку была приклеена бумажка: «ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК. ОПУСКАТЬ ПИСЬМА». Она стояла и смотрела на прорезь. Письмо было в руке, в правой, и оно было тёплым, потому что она держала его всю дорогу, и от тепла конверт стал чуть мягче, и она почувствовала это, и ей показалось, что письмо живое, что оно дышит, и если она опустит его в прорезь, оно перестанет дышать, и тогда — тогда что? Тогда всё. Тогда Тольятти, и Слава, и общежитие, и комната на двоих, и чужой город, и мать, которая скажет «я так и знала», и это «я так и знала» будет хуже любого «никуда не поедешь».

Она не опустила. Пошла на работу. Письмо лежало в кармане плаща, и весь день она чувствовала его, и оно было тяжелее паспорта, тяжелее ключей, тяжелее всего, что она когда-либо носила в карманах. Вечером она спрятала его в третий том Чехова, на верхнюю полку, куда никто не лазит. Через год вышла за Виктора.

Виктор. Виктор был не Слава. Виктор был — Виктор. Тихий, ровный, с руками, которые всё умеют, и с глазами, которые ничего не просят. Он пришёл к ней первый — в заводскую библиотеку, где она работала, — и взял книгу, и вернул через неделю, и взял другую, и вернул, и она поняла, что он приходит не за книгами, и он понял, что она поняла, и оба не сказали ничего, и через два месяца он предложил ей пойти в кино, и она пошла, и кино было «Осенний марафон», и она плакала, и он дал ей платок, и платок был чистый, выглаженный, сложенный вчетверо, и она подумала: вот, человек, у которого платок сложен вчетверо. С таким не пропадёшь.

Вышла за него в восемьдесят шестом, в апреле, тихо, без лимузина, без ресторана — посидели дома, с матерью, с его матерью, с Зиной и Тамарой. Виктор был во всём чёрном — не костюм, пиджак и брюки, разные оттенки чёрного, — и это было видно, и Надежда подумала, что он не умеет одеваться, и это было правдой, и это было хорошо, потому что одеваться — это не главное, главное — чтобы носки были сложены треугольником и платок вчетверо.

За тридцать восемь лет она доставала письмо, может, раз пять — в основном в мае. В мае что-то происходило с ней — не тоска, не сожаление, а что-то другое, тихое, как всё в её жизни: она думала о том, что было бы, если бы. Если бы опустила. Если бы поехала. Если бы Слава ответил. Если бы. Доставала конверт из третьего тома, смотрела на свои буквы — чернильные, синие, с нажимом на «Ж» и «Ч», — и не распечатывала, потому что внутри было и так видно: она знала каждое слово наизусть. Клала обратно. Закрывала том. Ставила на полку.

Значит, он нашёл.

Когда-то нашёл — может быть, в восемьдесят седьмом, когда перетряхивал полки, или в девяностом, когда делал ремонт, или в девяносто третьем, когда остался без работы и перебирал вещи, чтобы чем-то занять руки. Прочитал. Прочитал — и не сказал. Купил конверт. Наклеил марку. Переписал адрес из её же строчек — «г. Тольятти, ул. Революционная, общежитие 4» — тем же почерком, которым подписывал банки. И переложил письмо в двенадцатый том, где она искать бы не стала никогда. Потому что третий том — «Рассказы», она его открывала. А двенадцатый — «Повести и рассказы», более поздние, она его не открывала, потому что Чехова она читала в молодости, а в зрелости не перечитывала, и двенадцатый том стоял на полке тридцать восемь лет, нетронутый, как часовня на дороге.

Он спрятал письмо от неё. Не выбросил, не порвал, не сжёг — спрятал. Перепрятал. Взял её тайну и сделал своей. И молчал.

Надежда перевернула конверт.

На клапане, там, где обычно не пишут ничего, — на клапане, который заклеивают и забывают, — шёл столбик дат. Простым карандашом, мелко, с разным нажимом: первые даты написаны твёрдо, ровно, буквы одинаковые; последние — дрожащей рукой, с наклоном вправо, как у человека, у которого не слушаются пальцы.

12.05.94

12.05.97

12.05.01

12.05.06

12.05.11

12.05.15

12.05.19

12.05.23

12.05.25

Девять строчек. Между первой и последней — тридцать один год.

Она сидела на полу и складывала. Не даты — она складывала жизнь, год к году, как складывают носки в треугольник.

Девяносто четвёртый — это когда он работал в две смены, сторожем и ещё где-то, и они выплачивали за холодильник — «Минск», белый, с морозилкой сверху, который гудел ночью и мешал спать, и Виктор говорил: «Привыкнем», и они привыкли. Две тысячи шестой — Ленка выходила замуж, и он на свадьбе не пил, потому что был за рулём, и вёз всех домой, и был серьёзный, и Надежда подумала тогда: он рад, что Ленка выходит замуж, но рад по-своему, тихо, и это не видно, и никогда не будет видно, потому что он такой. Две тысячи одиннадцатый — это когда ему сделали операцию на колене, и он три месяца ходил с палкой, и всё равно чинил кран на кухне, стоя на одной ноге, и Надежда кричала: «Витя, не лезь!», и он говорил: «Надюш, ну течёт же». Две тысячи пятнадцатый — Ленка родила вторую, и они ездили в Самару, и он нёс сумки, и не жаловался, и играл с внучкой, и внучка звала его «дед Витя», и он откликался, и это было правильно.

Двадцать третий — он уже болел. Не так, как потом, в двадцать пятом, когда палочка и одышка, — но уже что-то было, он стал тише, чем обычно, а обычно он был тихий, и разница была почти незаметна, но Надежда заметила, потому что Надежда замечала всё, что касалось Виктора, даже если не хотела замечать. В двадцать третьем он ещё работал — на стоянке, night shift, — и приходил под утро, и пах морозом и бензином, и ел холодную картошку, и ложился, и она лежала рядом и слушала его дыхание, и дыхание было ровное, и она засыпала.

Двадцать пятый. Прошлый май. Он уже ходил с палочкой. Правая рука — нет, левая, левая ещё работала, правая уже не очень, — и он, значит, доставал этот конверт с полки. Доставал — как? Палочку ставил к стене. Поднимал руку. Том был на верхней полке, ему приходилось тянуться, и он тянулся, и это было тяжело, и он кряхтел, может быть, иNobody не слышал, потому что Надежда была на кухне или в магазине, или спала. Доставал конверт. Переворачивал. Брал карандаш — короткий, обгрызенный, его карандаш, который лежал в ящике верстака в гараже, но который он, видимо, принёс домой и положил в коробку из-под конфет «Мишка на Севере», где хранились все мелочи: ключи от гаража, батарейки, резинки, скрепки. Писал: «12.05.25». Карандаш дрожал. Буквы были неровные, с наклоном, и «5» вышла похожей на «S», и он, может быть, поправил, а может быть, нет. Клал конверт обратно. Ставил том на полку. Брал палочку.

И шёл. Надевал ботинки — правый ботинок он шнуровал одной рукой, и это занимало минуту, и он не просил помочь, и Надежда не знала. Выходил. Доходил до ящика на углу Чапаева — десять минут пешком, мимо гастронома, мимо детской площадки, мимо будки, где уже не продавали мороженое. Ящик был другой — не синий, а синий с жёлтым, пластиковый, с прорезью не полумесяцем, а прямоугольной. Он стоял у ящика. Держал конверт в руке. Письмо было внутри — её письмо, двадцать три слова, чернильные, синие, с нажимом на «Ж» и «Ч».

И возвращался.

Каждый раз возвращался.

Девять раз за тридцать один год. Девять двенадцатых мая. Девять конвертов — нет, один конверт, тот же, с тем же письмом, с тем же адресом, который он переписал с её строчек. Девять раз он доходил до ящика и поворачивал обратно. Девять раз он не опустил. Не отправил. Не сказал.

Чего в нём было больше — трусости или жалости, — она не знала и понимала, что теперь уже не спросит. Трусости — потому что он боялся. Чего? Не того, что она уйдёт: в девяносто четвёртом — двое детей, холодильник, mortgage. Не того, что Слава ответит: Слава, может быть, давно забыл, женился, уехал, остался в Тольятти или переехал, и адрес «общежитие 4» давно не существовал, и письмо вернулось бы с пометкой «адресат выбыл». Он боялся другого. Он боялся, что она вспомнит. Что двенадцатого мая, когда трава зеленеет и пахнет сирень, и солнце стоит так, как стояло в восемьдесят пятом, когда она шла на почту с письмом в кармане плаща, — что в этот день она вспомнит, и вспомнит не его, Виктора, а Славу, и локоть в веснушках, и площадку между вторым и третьим этажом, и молчание, которое было длиннее любого разговора. Он боялся этого и поэтому не отправлял. Оставлял письмо себе. Как оставляют чужую вещь — не потому что нужна, а потому что отдать — значит признать, что она чужая.

Или жалости. Жалости — к ней, к Надежде, которая написала двадцать три слова и не опустила в ящик, и прожила тридцать восемь лет с человеком, которого выбрала не вместо Славы, а вместо решения, и Виктор это знал, и может быть, именно поэтому молчал, и именно поэтому чинил краны, и именно поэтому лепил носки в треугольник, и именно поэтому каждый май становился тише обычного и чинил что-нибудь — кран, полку, замок на балконе, — потому что руки должны были быть заняты, потому что если руки заняты, то не думаешь, а если не думаешь, то не спрашиваешь, а если не спрашиваешь, то не услышишь ответа, который боишься услышать.

Он ведь и виду не подал. Ни разу за тридцать один год: ни словом, ни взглядом, ни в ссоре, когда так удобно бросить в лицо — «а помнишь, ты писала Ковалёву? а, Надюш? а?». Не бросил. Не сказал. Не намекнул. Только в мае делался тише обычного — а обычное было уже тихое, и разница была почти незаметна, но Надежда замечала, потому что Надежда замечала всё, — и в мае же всегда чинил что-нибудь. Кран. Полку. Замок на балконе. В мае девяносто пятого он перестелил пол в коридоре. В мае две тысячи второго — починил Ленкин велосипед, который она оставила, уехав в Самару. В мае две тысячи десятого — покрасил батареи. В мае две тысячи двадцать третьего — повесил полку в ванной, и полка была кривая, и Надежда сказала: «Витя, криво», и он сказал: «Подправлю», и не подправил, и полка висела криво, и теперь она будет висеть криво всегда, потому что некому подправить.

Надежда поднялась. Колени хрустнули — она сидела на полу минут двадцать, может быть, полчаса, и пыль успела осесть, и солнце ушло с конверта, и конверт лежал на коленях, белый, с синей маркой, с девятью датами на клапане. Она отыскала в конфетной коробке карандаш — короткий, обгрызенный, его карандаш. Карандаш был тупой, и она постучала им по краю коробки, стряхивая крошки от конфет, которые лежали тут три года, не выброшенные, потому что выбрасывать было жалко, потому что коробку подарила Ленка на восьмое марта, и коробка была с мишкой, и мишка был на Севере, и Север был нарисованный, и всё было нарисованное, и ничего настоящего, кроме карандаша.

И вписала снизу десятой строкой:

12.05.26

Почерк её был не похож на его. Её буквы были круглые, мягкие, без нажима, — она писала так, как говорила: осторожно, не задевая краёв. «12.05.26». Она написала и посмотрела. Десять строчек. Тридцать два года. Его почерк и её почерк, в столбик, на клапане конверта, который никто никогда не должен был переворачивать.

До двенадцатого мая оставалось три недели, но она поставила заранее, потому что знала уже сейчас, что дойдёт до ящика и повернёт обратно. Как он. Как он — девять раз. Десятый — её. Она пройдёт мимо гастронома, мимо детской площадки — качели уже убрали, или не убрали, она не знала, она не ходила этой дорогой уже два месяца. Дойдёт до ящика. Ящик будет стоять, синий с жёлтым, пластиковый, с прямоугольной прорезью. Она достанет конверт. Подержит в руке. Конверт будет тёплым — от руки, от солнца, от тридцати двух лет. Она посмотрит на прорезь. И повернёт обратно.

Потому что опустить — значит отпустить. А она не могла отпустить. Не Славу — Славу она отпустила давно, в восемьдесят шестом, когда Виктор дал ей чистый платок, сложенный вчетверо. Она не могла отпустить это: невозможность отправить, невозможность сказать, невозможность дойти до прорези и разжать пальцы. Это было единственное, что объединяло их — не дом, не Ленка, не Хвалынск, не картошечка с укропом, а это: каждый двенадцатый мая стоять у ящика и не опускать.

Потом положила конверт в двенадцатый том, том поставила на полку, на прежнее место — между одиннадцатым и тринадцатым, ровно, корешок к корешку, — а стопки переложила так, чтобы Гена в среду до этой полки не добрался. Синий Чехов должен был стоять в глубине, за Достоевским, за Пушкиным, за всеми другими томами, которые не имели значения. Гена возьмёт Достоевского, может быть, Пушкина. Синий Чехов не понравится ему — состояние, пыль, солнце. Гена скажет: «Ну, Чехова не возьму, Надежда Ильинична, не ходовой товар». И она кивнёт. И Чехов останется. И двенадцатый том останется. И конверт останется. И десятая строка останется.

На кухне закипела вода — она поставила чайник раньше, до того, как села на пол, и чайник кипел, наверное, давно, но она не слышала. Она сварила компот из прошлогодних ранеток — ранетки были мелкие, сморщенные, тёмно-красные, и она клала их в кастрюлю горстью, и они плавали, и вода становилась розовой, и пахло осенью, хотя был апрель. Налила две кружки. Одну поставила на подоконник, где раньше стояла его пепельница — он не курил, но пепельница стояла, потому что в ней он держал гайки, когда что-то чинил на кухне. Кружка стояла на том же месте, и пар поднимался, и пар был похож на дым, и на мгновение — на одно мгновение — Надежде показалось, что он здесь.

Она села смотреть, как во дворе мужик красит скамейку в тот же синий цвет, что и в прошлом году. Синий был тот же — яркий, неуместный, как новая игрушка. Мужик красил медленно, аккуратно, кистью, в несколько слоёв. У скамейки была отломана одна доска, и он не починил, а просто прокрасил край, и край стал синим, и отлом остался отломом, но синим.

Надежда пила компот. Он остывал.

## Что лежало в двенадцатом томе

К среде она прибралась.

Это было глупо — прибираться к букинисту, который придёт смотреть на корешки, — но Надежда встала в шесть, вымыла полы, протёрла подоконники и даже вытащила из-под кровати старый пылесос «Тайфун», который Виктор чинил в позапрошлом году и после починки сказал: «Ну, Надь, теперь до нас доживёт».

Пылесос работал.

Она пропылесосила комнату, потом коридор, потом снова комнату — просто чтобы шумело. Два месяца она не могла привыкнуть к тишине. Не к отсутствию Виктора — к отсутствию звуков, которые он производил: как гремит крышкой чайника, как шаркает в тапках, как в половине одиннадцатого щёлкает выключателем в ванной.

Тишина стояла плотно, как вода.

После пылесоса Надежда напекла блинов. Тоже глупо — но не поить же человека пустым чаем.

Пока пеклись, она посмотрела на стеллажи и попробовала сосчитать, сколько там книг. Сбилась на трёхстах. Прикинула по полкам: сорок полок, на каждой по сорок-пятьдесят.

Тысячи две.

Тысяча девятьсот восемьдесят четвёртая книга — это была «Мартин Иден», куплена в Балакове, в командировке, за рубль двадцать. Она это помнила, потому что Виктор всё записывал: у него в столе лежала тетрадь, где по годам шёл список — что купил, где, почём. Он вёл её с семьдесят третьего.

Надежда достала эту тетрадь вчера, посмотрела первую страницу и убрала обратно.

Гена приехал в среду, в двенадцатом часу, и оказался не Геной, а Геннадием Павловичем — грузным мужчиной под шестьдесят, в свитере с катышками, с холщовой сумкой и запахом валидола.

— Здравствуйте, — сказал он в дверях. — Вы Надежда Ильинична? Соболезную.

— Спасибо, — сказала Надежда.

Он разулся, аккуратно поставил ботинки носками к стене и прошёл в комнату, и там сразу, не садясь и не разговаривая, повернулся к стеллажам.

Стеллажей было четыре. Виктор делал их сам в семьдесят девятом, из сосны, покрывал морилкой в два слоя, и они стояли от пола до потолка вдоль всей длинной стены.

Гена подошёл вплотную и стал смотреть.

Он смотрел долго — минут пять, — водя глазами по корешкам сверху вниз, потом ещё раз снизу вверх, и Надежда стояла в дверях и почему-то волновалась, как на экзамене.

— Ну что, — сказал он наконец. — Библиотека хорошая.

— Правда?

— Правда. Собиралась с умом. — Он ткнул пальцем. — Вот это «Библиотека всемирной литературы», двести томов, полная?

— Полная.

— Полная — редкость. Обычно четырёх-пяти не хватает, потому что давали по подписке, а подписку теряли.

Он вытянул один том, раскрыл, понюхал — буквально понюхал, поднеся к лицу, — и поставил обратно.

— Только вот беда, Надежда Ильинична, — сказал он. — Никому это не нужно.

— Как не нужно?

— А вот так. — Гена повернулся к ней. — Вы поймите, я вам не цену сбиваю, я объясняю. Кто это покупал? Люди вашего с вами поколения. Им сейчас семьдесят-восемьдесят. Они не покупают, они сдают. Ко мне за неделю четыре такие библиотеки приносят.

— А молодые?

— Молодые в телефоне читают, — сказал он. — И правильно делают, между нами. Оно и удобнее, и в квартире место.

Он сел на стул, вытер лоб платком.

— Значит, так, — сказал он. — Что беру. «Всемирку» беру всю, но по сорок. Восемь тысяч за двести томов.

Надежда молчала.

— Подписные Чехова, Толстого, Тургенева — эти по тридцать, они везде есть. Детская, вот эта полка — детскую беру дороже, детскую спрашивают, у людей внуки. Справочники и техническое — извините, это на выброс, за это даже макулатурщики не дают.

— Сколько всего? — спросила Надежда.

Гена посчитал в блокноте.

— Тысяч восемнадцать, — сказал он. — Плюс-минус.

Восемнадцать тысяч.

Надежда посмотрела на стеллажи.

Тридцать восемь лет. Очереди за подпиской, макулатура, которую Виктор возил на санках зимой в семьдесят шестом, талоны, переплаты у спекулянтов, поездка в Москву за «Мастером и Маргаритой», из-за которой они полгода не покупали ей пальто.

Восемнадцать тысяч.

— Хорошо, — сказала она.

Гена посмотрел на неё внимательно.

— Надежда Ильинична, — сказал он. — Вы не торопитесь.

— Я не тороплюсь.

— Торопитесь, — сказал он. — Я это вижу, я тридцать лет по квартирам хожу. У вас муж умер два месяца назад, и вы сейчас хотите всё выкинуть, чтоб не смотреть. Я вам вот что скажу: половина потом жалеет.

Надежда молчала.

— Давайте так, — сказал Гена. — Вы сегодня отберите то, с чем не расстанетесь. Хоть двадцать книг, хоть пять. А я в пятницу приеду и заберу остальное.

— Мне не с чем не расставаться, — сказала Надежда. — Я их не читала, Геннадий Павлович. Их он читал.

— Тем более отберите, — сказал Гена и стал обуваться.

— Блинов поешьте, — сказала Надежда.

Гена посмотрел на неё, вздохнул и разулся обратно.

Они сидели на кухне минут двадцать. Он ел блины, обстоятельно, макая в сметану, и рассказывал — видимо, из вежливости, чтобы заполнить.

— Я почему говорю — не торопитесь, — сказал он. — Был у меня случай в две тысячи девятнадцатом. Женщина, вроде вас, муж умер, библиотека большая. Я взял, увёз. Через полгода она мне звонит: Геннадий Павлович, а вы не помните, там был Пришвин, синенький такой? Я говорю: помню. Она: а можно выкупить обратно? Я говорю: продан. Она молчит, молчит, а потом говорит: у него там на форзаце было написано.

— Что написано?

— А я почём знаю, — сказал Гена. — Я на форзацы не смотрю, у меня их тысячи. Она мне так и не сказала. Только я потом полгода вспоминал этот разговор.

Надежда сидела, обхватив чашку.

— У нас ничего не написано, — сказала она. — Виктор не подписывал книги. Он говорил: книга не открытка.

— Ну и хорошо, — сказал Гена. — Значит, вам легче.

Он ушёл, а Надежда осталась стоять посреди комнаты.

Она простояла так довольно долго. Потом принесла из кухни табуретку и стала снимать книги.

Работа оказалась тяжёлая. Она делала стопки по десять — больше не могла поднять — и носила их к двери, и через час у неё тряслись руки, а стеллажи опустели едва на четверть.

Пыль поднялась столбом. В солнечном луче от окна она висела плотно, как дым.

За книгами обнаружилась стена — и это оказалось неожиданно страшно: обои там были яркие, не выцветшие, с рисунком, который Надежда напрочь забыла. Тридцать восемь лет она жила в комнате и не знала, какие у неё обои.

Книги оказались не просто книгами. Это она поняла к третьей стопке.

Вот «Королева Марго» — с оторванным углом обложки, потому что Ленка в детстве грызла. Вот «Библиотечка военных приключений» в мягком, четыре штуки, покупались в киоске на вокзале, когда ездили к Викторовой сестре в Пензу. Вот двухтомник Ильфа и Петрова, из которого Виктор цитировал по любому поводу, до того часто, что Надежда однажды сказала: «Витя, у тебя своих слов не осталось».

Вот томик Есенина — тонкий, потрёпанный, с закладкой на одной и той же странице последние лет двадцать.

Она открыла на закладке. Закладка была трамвайным билетом. Стихотворение — «Ты жива ещё, моя старушка».

Надежда закрыла книгу и положила её отдельно, на стул.

Потом подумала и положила обратно в стопку, потому что если начать откладывать, то отложится всё.

К четырём часам она добралась до Чехова.

Чехов стоял на второй полке снизу, двенадцать томов, тёмно-зелёные, с золотым тиснением. Издание пятьдесят четвёртого года, ещё родительское — его привезли из Ленинграда после смерти Викторовой матери.

Надежда стала снимать по три.

Первый, второй, третий. Четвёртый, пятый, шестой. Седьмой, восьмой, девятый. Десятый, одиннадцатый.

Двенадцатый не вынимался.

Она потянула — он подался туго, как будто разбух, и вышел вместе с чем-то, что торчало из него сверху и цеплялось за полку.

Из тома выпал конверт.

Он упал на пол лицевой стороной вниз, и Надежда, стоя на табуретке с томом в руках, посмотрела на него сверху.

Слезла. Поставила Чехова на стопку. Подняла конверт.

Конверт был старый — желтоватый, плотный, из тех, что продавались на почте по копейке, с гербом в углу. В правом верхнем углу была наклеена марка: синяя, с изображением какого-то собора, номиналом двести пятьдесят рублей.

Двести пятьдесят рублей — это девяносто четвёртый год, инфляция, когда буханка стоила семьсот.

Марка была без штемпеля.

Конверт заклеен.

Надежда перевернула его.

Адрес был написан от руки, синей шариковой ручкой, аккуратно, печатными буквами по строчкам:

«443093, г. Самара, ул. Мориса Тореза, д. 14, кв. 62.

Пахомову Аркадию Львовичу».

Она читала это секунды три.

Потом у неё подкосились ноги, и она села — не на стул, а прямо на стопку книг, и стопка поехала, и она чуть не упала, и книги рассыпались по полу.

Почерк был Викторов.

Она знала его сорок лет. Знала эту манеру писать адреса печатными буквами — он говорил, что на почте у него всё равно ничего не разберут, и выводил по одной букве, как чертёжник. Знала эту его «Р» с длинной ножкой и «Д» с петлёй.

Надежда сидела на полу среди рассыпанного Чехова и держала конверт двумя руками.

Аркадий Львович Пахомов.

Она не слышала этого имени сорок лет — и, услышав его сейчас, произнесённое даже не вслух, а внутри головы, почувствовала, как оно легло на язык знакомо, как ложится слово, которое ты когда-то произносил по сто раз в день.

Она перевернула конверт обратно.

На лицевой стороне, кроме адреса и марки, было ещё кое-что: в нижнем левом углу, простым карандашом, очень мелко, стояли две цифры и слово.

«12 мая».

Надежда закрыла глаза.

Двенадцатое мая.

Тридцать один год подряд Виктор в этот день брал отгул.

Это была семейная шутка. Он ничего не объяснял: просто в начале мая говорил — «Надь, двенадцатого я не работаю», и они куда-нибудь ехали. В Елшанку на озеро. В Ботанический. Один раз, в двухтысячном, он повёз её в Ульяновск, просто так, на автобусе, на один день, и они там гуляли по набережной и ели пирожки, и вернулись в одиннадцать ночи.

Она смеялась над ним. Она говорила: «Вить, ну у тебя же день рождения одиннадцатого, ты опять на день промахнулся». А он отвечал: «Ну промахнулся».

Тридцать один год.

С девяносто четвёртого.

Надежда открыла глаза и посмотрела на конверт.

Она уже знала, что внутри. Она поняла это в ту секунду, когда увидела фамилию, — не догадалась, а именно вспомнила, как вспоминают то, что все эти годы лежало где-то в глубине, под спудом, не потерянное, а просто убранное подальше.

Двенадцатое мая восемьдесят пятого года.

Она сидела за кухонным столом в этой самой квартире и писала письмо, а Ленка спала в комнате, а Виктор был в командировке в Тольятти, и должен был вернуться в пятницу, и Надежда точно знала, что в пятницу она отдаст ему это письмо в руки. Или не отдаст, а положит на стол и уйдёт.

Она писала его четыре часа. Исписала три листа с двух сторон, потом порвала и написала заново, короче.

Аркадий Пахомов был из Куйбышева и приезжал к ним на завод дважды в год — на курсы повышения, две недели весной и две осенью. Инженер-конструктор, сорока двух лет, с седой прядью надо лбом и с манерой рассказывать анекдоты, не улыбаясь.

Ничего не было. Вот это Надежда помнила совершенно точно, и это было хуже всего: если бы что-то было, всё было бы проще.

Была столовая, где они садились за один стол, потому что оба приходили в половине первого. Была прогулка до общежития. Был один раз кинотеатр «Победа», куда пошли вчетвером, с Зинаидой Петровной и её мужем, и Надежда весь сеанс сидела и чувствовала левым локтем чужой рукав.

И был поезд в марте.

Их отправили на два дня в Сызрань, вдвоём, по накладным. Обратно ехали ночью, в общем вагоне, и в вагоне было холодно, и Аркадий отдал ей своё пальто, а сам сидел напротив в пиджаке, и они проговорили до четырёх утра.

Вот в этом поезде она ему и сказала.

Сказала совершенно неожиданно для себя, посреди разговора про то, как трудно доставать запчасти. Просто замолчала на полуслове и сказала: «Аркадий, я вас люблю».

Он долго молчал. Потом спросил: «И что вы собираетесь делать?»

А она сказала: «Ничего».

И они доехали до Куйбышева, и он вышел, а она поехала дальше.

А в пятницу Виктор приехал и с порога сказал: «Надь, я нам путёвки достал в Анапу, на июль, три штуки, представляешь?» — и стоял в прихожей счастливый, в мокром от дождя плаще, с портфелем в руке.

И она не отдала.

Она положила письмо в двенадцатый том Чехова, потому что двенадцатый — это про двенадцатое мая, и потому что Чехова в этом доме читал только Виктор, а до двенадцатого тома он ещё не дошёл, он читал по порядку и был на восьмом.

Надежда сидела на полу.

Она вспомнила про восьмой том — и вот от этого ей стало по-настоящему плохо.

Потому что Виктор читал по порядку. Всегда. Всю жизнь. Он не мог взять с полки книгу через одну — это было у него что-то вроде принципа, он и сериалы так смотрел, и в кино не ходил, если пропустил первую часть.

Значит, до двенадцатого тома он дошёл.

Значит, он его открыл.

Значит — и это Надежда осознала так ясно, как будто ей сказали вслух, — он прочитал.

Прочитал, вложил обратно, купил конверт, наклеил марку за двести пятьдесят рублей, надписал печатными буквами адрес человека, которого никогда в жизни не видел.

И не отправил.

И поставил в углу карандашом: «12 мая».

И потом тридцать один год брал двенадцатого мая отгул и возил её на озеро.

И ни разу — ни разу за тридцать один год, ни в ссоре, ни в обиде, ни выпив, ни в больнице, где лежал последние три недели и говорил уже с трудом, — не сказал ей ни слова.

Надежда положила конверт на пол рядом с собой и заплакала.

Она плакала первый раз с февраля. На похоронах не плакала, на девять дней не плакала, на сорок дней сидела с сухими глазами и злилась на себя за это, потому что все смотрели.

А теперь сидела на полу в пыли, среди рассыпанных томов, и выла в голос, зажимая рот рукой, — и не могла остановиться минут двадцать.

Она поднялась с пола, держась за стеллаж, и стала собирать рассыпанные тома. Складывала по номерам, потому что иначе не могла: у неё, как у Виктора, была эта потребность в порядке, и они над ней всю жизнь подшучивали друг у друга.

Первый, второй, третий.

Собрав всё, она отнесла стопку на подоконник и поставила там, у самого окна, где света больше.

Потом встала, умылась и позвонила Гене.

— Геннадий Павлович, — сказала она. — Извините. Я передумала.

— Совсем? — спросил он спокойно, как человек, который слышит это не в первый раз.

— Нет, — сказала Надежда. — Не совсем. Вы приезжайте в пятницу, забирайте. Только Чехова я оставлю.

— Все двенадцать?

Надежда посмотрела на конверт, лежащий на кухонном столе.

— Все двенадцать, — сказала она.

## Обратный адрес

Конверт пролежал на кухонном столе двое суток.

Надежда его не трогала. Она обходила стол по дуге, накрывала конверт салфеткой, один раз убрала в ящик — и через час достала обратно, потому что знать, что он лежит в ящике, оказалось хуже, чем видеть его.

В четверг зашла Тамара Ивановна с четвёртого этажа — принесла банку огурцов и посидеть.

Она села на кухне, увидела конверт и сказала:

— Ой, письмо. Кто ж теперь письма пишет.

— Старое, — сказала Надежда.

— Витино?

Надежда посмотрела на конверт.

— Витино, — сказала она.

Тамара Ивановна вздохнула и начала рассказывать про своего Николая Степановича, который умер в двадцатом, и как она после этого год не могла войти в гараж, а потом вошла и обнаружила там триста банок закруток, которые он от неё прятал, потому что она ругалась, что он много закатывает.

— Триста банок, Надь, — говорила она. — Я села на ящик и реву. А чего реву? Из-за банок?

— Не из-за банок, — сказала Надежда.

— Ну а из-за чего?

Надежда подумала.

— Из-за того, что он их прятал, — сказала она.

Тамара Ивановна замолчала и посмотрела на неё.

— Во, — сказала она. — Правильно. Из-за того, что прятал. Я вот сорок лет с человеком прожила, а он от меня банки прятал в гараже. Как чужой.

Она посидела ещё немного и ушла, а Надежда осталась с конвертом.

Ночью она не спала и в три часа встала, вышла на кухню и включила свет.

Конверт лежал на столе.

Она села напротив и сказала вслух:

— Витя.

Голос прозвучал хрипло.

— Витя, — повторила она. — Ты почему молчал?

Ответа, разумеется, не было. Гудел холодильник. За окном проехала машина, и по потолку прошла полоса света.

Надежда посидела ещё немного и пошла спать.

В пятницу приехал Гена с двумя парнями и машиной. Книги выносили полтора часа. Парни носили по восемь-десять штук, стянутых верёвкой, и на четвёртой ходке один сказал другому: «Слышь, а чего они такие тяжёлые?» — и второй ответил: «Бумага раньше другая была».

Гена отсчитал деньги, положил на стол, расписался в тетрадке и сам подал ей ручку.

— Вы что оставили-то? — спросил он в дверях.

— Чехова.

— Хороший выбор, — сказал Гена. — Хотя я вам скажу, Надежда Ильинична: Чехов, он не для утешения. Он для трезвости.

Когда они уехали, в комнате остались четыре пустых стеллажа, светлая стена в цветочек и одна книжная стопка на подоконнике — двенадцать тёмно-зелёных томов.

Надежда обошла комнату.

Без книг она стала гулкой. Шаги отдавались, голос — она попробовала сказать что-то вслух — звучал не так, как всегда, а с эхом, как в подъезде.

Она провела рукой по пустой полке. На пальце остался серый след.

Тридцать восемь лет эти книги стояли и делали то, чего она за ними никогда не замечала: они держали звук. Они были стеной внутри стены, толстой, мягкой, бумажной, и когда Виктор по вечерам читал в кресле, а она гладила бельё, в комнате стояла особенная тишина — не пустая, а плотная.

Теперь тишина была другая.

Надежда пошла на кухню и села за стол.

Взяла конверт.

Он был заклеен на совесть — не языком, а, судя по всему, клеем, канцелярским, и по краю клапана выступила твёрдая жёлтая полоска.

Она подумала, не вскрыть ли ножом. Потом решила, что нож — это уже слишком похоже на что-то торжественное, и просто надорвала уголок и повела пальцем.

Внутри лежал сложенный вдвое лист.

Её почерк. Молодой, круглый, с наклоном, каким она писала лет до сорока пяти, — потом от работы в бухгалтерии он стал мелким и колючим.

Она развернула.

«12 мая 1985 г.

Аркадий, здравствуй.

Я не знаю, дойдёт ли это письмо, потому что я не уверена, что отправлю его. Я вообще ни в чём сейчас не уверена, кроме одного: если я не напишу этого сегодня, то не напишу никогда, а молчать я больше не могу физически.

Мне тридцать восемь лет. Я замужем двенадцать лет. У меня дочь, ей девять, и она сейчас спит за стенкой, и я слышу, как она во сне переворачивается.

Я люблю тебя.

Я написала это и три раза перечеркнула, и снова написала, потому что зачёркивать глупо: я это уже сказала тебе в марте, в поезде, и ты это знаешь.

Ты меня тогда спросил, что я собираюсь делать. Я ответила: ничего. Я соврала. Я собиралась.

Я собиралась все эти два месяца, каждый день, каждую минуту, пока варила суп, пока сдавала квартальный, пока стояла в очереди за творогом. Я собиралась столько раз, что сама себе противна.

Витя вернётся в пятницу.

Я всё решила. Я скажу ему в пятницу, потому что тянуть — это подло, а он не заслужил подлости. Он хороший человек, Аркадий. Он лучше меня и лучше тебя, и в этом всё дело: если бы он был плохой, я бы ушла ещё в апреле и не мучилась.

Я не знаю, что будет дальше. Я не прошу тебя ничего обещать, ты и не обещал. Я знаю, что у тебя тоже семья и что ты никуда не поедешь, и я, если честно, не хочу, чтобы ты ехал: я боюсь, что если ты приедешь, я испугаюсь.

Мне просто надо, чтобы где-то на свете лежала бумага, на которой написано правдой.

Всё, что я говорю вслух последние два месяца, — враньё. „Надь, ты какая-то тихая“ — „Устала“. „Мам, ты чего не ешь?“ — „Не хочется“. Я вру дочери, вру мужу, вру Зинаиде Петровне на работе. Единственное честное, что у меня есть, — это вот этот лист.

Я тебя люблю. Я скажу мужу в пятницу.

Надя».

Надежда дочитала и положила лист на стол.

На кухне тикали часы. За стеной у соседей работал телевизор.

Она сидела и очень отчётливо, как будто это было вчера, вспоминала пятницу.

Мокрый плащ. Портфель. «Надь, я нам путёвки достал в Анапу, на июль, три штуки, представляешь?» И как он стоял и улыбался, и как у него на плечах темнели пятна от дождя, и как она сказала: «Витя, у тебя ботинки мокрые, сними».

Вот и всё, что она сказала.

А потом был июль, Анапа, и Ленка обгорела в первый же день, и они мазали её кефиром, и Виктор бегал в магазин за кефиром три раза, потому что кефир кончался, а магазин был один на весь посёлок.

Она вспомнила ещё одну вещь, которой не вспоминала сорок лет.

В ту пятницу, вечером, когда путёвки уже лежали на серванте, а Ленка уже спала, Виктор мыл на кухне посуду. Он всегда мыл посуду сам, это была его обязанность, установленная с первого года брака: «Ты варишь, я мою».

И он спросил из-за спины:

— Надь, а ты чего в Тольятти не поехала?

— Куда?

— Со мной. Я тебя звал, ты помнишь? В апреле. Я говорил: возьми отгул, поедем на два дня, я на заводе три часа, а потом свободен.

— Не помню, — сказала Надежда.

— Ну, — сказал он. — Значит, не звал.

И больше не спрашивал.

А она помнила. Она отлично помнила, что он звал, и помнила, почему не поехала: потому что на те же дни выпадали курсы, и Аркадий приезжал двадцать второго.

А в августе всё как-то само собой стало неважно.

Не прошло — именно стало неважно, отодвинулось, как отодвигается зубная боль, если её долго терпеть. Аркадий написал ей в сентябре, коротко, ни о чём; она ответила ещё короче. В восемьдесят шестом он больше не приезжал на курсы. В восемьдесят седьмом Надежда родила бы второго, если бы получилось, но не получилось, и они с Виктором долго ходили по врачам, и всё это заняло года три.

А письмо лежало в двенадцатом томе.

Надежда посмотрела на конверт.

Она попыталась вычислить, когда он дошёл до двенадцатого тома. Виктор читал медленно, вечерами, по полчаса, засыпая с книгой на груди. Двенадцать томов — это, наверное, года три-четыре.

Значит, восемьдесят восьмой, восемьдесят девятый.

А марка девяносто четвёртого.

Она посидела с этим.

Значит, он прочитал в восемьдесят девятом. И пять лет ничего не делал. Пять лет — с ней, в этой квартире, за этим столом, каждый вечер, — зная.

А в девяносто четвёртом купил конверт.

Надежда вдруг вспомнила девяносто четвёртый.

В девяносто четвёртом её сократили с завода, и она полгода сидела дома, и это было самое тяжёлое время в её жизни: денег не было совсем, Ленке было восемнадцать, она поступила на платное и надо было платить, и Виктор тогда пошёл сторожить на автобазу вторым местом, через сутки, и приходил серый.

И в тот же год — она вспомнила это только сейчас, спустя тридцать один год, — он однажды пришёл среди дня, чего никогда не делал, сел на кухне и сказал:

— Надь. Тебе тут ничего не надо?

— Ты о чём? — спросила она.

— Ну, — сказал он. — Может, ты чего хочешь. Съездить куда. Или... не знаю.

Она тогда решила, что он к чему-то ведёт — к тому, что надо продать гараж, или что у него нашли что-то на диспансеризации.

Она сказала: «Вить, ты меня пугаешь. Говори прямо».

А он сказал: «Да ничего. Просто спросил».

И ушёл на смену.

Надежда положила голову на руки.

Она сидела так довольно долго, и в голове у неё медленно, тяжело поворачивалась одна и та же мысль, и с каждым поворотом становилось всё яснее.

Он не отправил письмо не потому, что струсил.

Он купил марку. Надписал адрес. Он был готов.

Он не отправил, потому что спросил её.

Он пришёл среди дня, сел на кухне и задал единственный вопрос, который умел задать: «Тебе тут ничего не надо?» — и это был весь его язык, всё, что он мог из себя выдавить, — и она ответила «ты меня пугаешь», и он понял это как «нет».

И положил конверт обратно в двенадцатый том.

И стал каждый год двенадцатого мая брать отгул.

Не в память о чём-то. Не в укор. Просто чтобы в этот день она была с ним и ей было хорошо — на озере, в Ботаническом, в Ульяновске с пирожками на набережной.

Тридцать один раз.

Надежда встала, налила себе воды, выпила стоя и поставила стакан в раковину.

Потом достала телефон и, набирая одним пальцем, нашла в интернете «Пахомов Аркадий Львович Самара».

Нашлось. Не сразу — на четвёртой странице, в архиве городского сайта, некролог: «Пахомов Аркадий Львович, 1943—2016, инженер-конструктор, коллектив завода скорбит».

Надежда посмотрела на даты.

Девять лет назад.

Она ждала, что почувствует что-нибудь, — и не почувствовала почти ничего. Только тихую, вежливую грусть, какую испытываешь, узнав о смерти человека, с которым когда-то работал.

Сорок лет назад она была готова разломать из-за него семью.

Она закрыла телефон.

Потом взяла свой старый лист — три страницы круглым почерком, — сложила его вчетверо и положила обратно в конверт. Конверт был надорван с угла, но держал.

Она достала из ящика ручку.

Долго сидела над конвертом, не зная, с чего начать. Потом перевернула его лицевой стороной вверх — туда, где стоял чужой адрес, надписанный печатными буквами, и синяя марка с собором, и в углу карандашом «12 мая».

И написала под этим, своим мелким колючим почерком:

«Витя.

Я собиралась. Ты правильно прочитал.

Я не ушла — и не потому, что ты достал путёвки, а потому, что в пятницу увидела тебя в мокром плаще и поняла, что не смогу.

Ты тридцать один год знал и молчал. Я тридцать один год не знала, что ты знаешь. Мы с тобой, Витя, два дурака.

Надо было один раз сказать вслух. Хоть тебе, хоть мне. Один раз за сорок лет.

Прости.

Двенадцатого поеду в Елшанку. Одна.

Надя».

Она перечитала.

Потом взяла ручку снова и приписала совсем внизу, у самого края, мелко:

«P.S. Марку не отклеивай. Пусть будет».

И засмеялась — тихо, сама над собой, потому что писала это мёртвому человеку и приписывала постскриптум, как в молодости, когда постскриптум был обязателен, иначе письмо казалось незаконченным.

Потом положила конверт в двенадцатый том Чехова — на ту же страницу, где он лежал сорок лет, — и поставила том в стопку на подоконник, в самый низ, как положено по порядку.

Потом она сделала ещё одно.

Достала из ящика письменного стола Викторову тетрадь — ту, где с семьдесят третьего года шёл список: что куплено, где, почём.

Она открыла её на девяносто четвёртом.

В девяносто четвёртом было куплено мало — четыре книги за весь год, и все дешёвые, с лотка. Понятно: денег не было.

А в самом конце года, после декабрьской записи, шла одна строчка, к книгам не относящаяся, и Надежда, пробегая глазами, чуть её не пропустила.

«Конверт с маркой — 300 р.»

И всё. Ни пояснения, ни даты.

Виктор записал это в книжную тетрадь, потому что другой тетради у него не было, и потому что он всю жизнь записывал всё, что тратил, — привычка человека, выросшего в семье, где считали каждую копейку.

Триста рублей. При том что за весь год он купил четыре книги.

Надежда закрыла тетрадь и долго сидела, положив на неё ладонь.

Вечером позвонила Ленка.

— Мам, ты как?

— Нормально, — сказала Надежда и осеклась.

Помолчала.

— Плохо, — сказала она. — Лен, мне плохо.

На том конце стало тихо.

— Мам, — сказала дочь совсем другим голосом. — Ты чего? Ты первый раз за два месяца так сказала.

— Я знаю, — сказала Надежда. — Я, Лен, вообще первый раз за сорок лет так сказала.

— Я приеду.

— Приезжай.

— В субботу возьму билет.

— Лен, — сказала Надежда. — А приезжай двенадцатого.

— Почему двенадцатого?

Надежда посмотрела на стопку тёмно-зелёных томов на подоконнике, на пустые стеллажи, на светлую стену в цветочек, которую она не видела тридцать восемь лет.

— Долго рассказывать, — сказала она. — Приезжай, я тебе на озере расскажу. Там как раз черёмуха.

— Мам, — сказала Ленка. — Ты меня пугаешь.

Надежда усмехнулась.

Ровно эти слова она сказала Виктору тридцать один год назад, когда он пришёл среди дня и сел на кухне. Ровно эти. И он тогда закрылся и сказал: «Да ничего. Просто спросил».

— Лен, — сказала Надежда. — Не бойся. Я тебе прямо скажу, я больше не буду вокруг ходить.

— Ну?

— Я нашла папино письмо, — сказала Надежда. — То есть моё письмо, которое папа нашёл. Сорок лет назад я собиралась от него уйти. Он про это знал тридцать один год и мне не сказал. И я ему тоже не сказала. И вот теперь мы оба доигрались: он умер, а я узнала.

На том конце было очень тихо.

— Мам, — сказала Ленка наконец. — Ты сейчас плачешь?

— Нет, — сказала Надежда. — Я сейчас в первый раз в жизни говорю правду по телефону. Мне, знаешь, даже как-то легко.

— Я приеду одиннадцатого, — сказала дочь. — Вечером. Чтоб двенадцатого с утра поехать.

— Хорошо.

— И, мам...

— Что?

— Ты книги-то не все продала?

Надежда посмотрела на подоконник, где стояли двенадцать тёмно-зелёных томов, и на пустые стеллажи за ними.

— Не все, — сказала она. — Двенадцать оставила. Тебе хватит.