# Две жены на одного. Мы обе узнали в четверг (фрагмент)

Ника Черкасова

О том, что у мужа вторая семья, Ксюша узнала не от подруг и не из переписки. Ей просто позвонила женщина, представилась Ольгой и спросила, почему ее муж третий день не ночует дома.Фамилия совпала. Имя совпало. Номер машины тоже.Девять лет Дима жил на два дома в пределах одного города. Одна квартира на Северной, вторая на Заводской, между ними двадцать минут дороги и ни одного подозрения. У Ксюши дочь, у Ольги двое сыновей. У обеих ипотека, оформленная на него.Они встретились в кофейне на нейтральной территории, чтобы наконец выцарапать друг другу глаза. А просидели четыре часа и вышли с общим планом.Дима до сих пор уверен, что справится. Он просто ни разу не видел, что бывает, когда две обманутые женщины перестают быть соперницами.

# Две жены на одного. Мы обе узнали в четверг. Ника Черкасова

## Глава 1. Совпало все

Суп закипел ровно в ту секунду, когда зазвонил телефон.

Ксюша сдвинула кастрюлю на край плиты и вытерла ладони о полотенце. На экране горел незнакомый номер, городской, с местным кодом. Такие обычно оказывались поликлиникой или банком.

— Слушаю.

— Здравствуйте. — Голос был женский, взрослый, чуть хриплый. — Извините, пожалуйста. Вы Ксения?

— Да.

— Ксения Андреевна Ковалева?

В комнате Лиза читала вслух про зимующих птиц. По слогам, с выражением, как велели в школе. Си-ни-ца. Сне-гирь.

— Кто это?

— Меня зовут Ольга. — Пауза была короткая, но в ней что-то дрогнуло, как стекло в старой раме. — Я хочу спросить одну вещь. Почему ваш муж третий день не ночует дома?

Ксюша посмотрела на часы над холодильником. Без двадцати восемь. По четвергам Дима приезжал к восьми. Иногда к половине девятого, если на объездной вставали фуры.

— Вы ошиблись номером.

— Ковалев Дмитрий Сергеевич. Шестое мая восемьдесят четвертого года рождения.

Ксюша молчала.

— Серый Кашкай, — сказала Ольга. — Номер х триста сорок четыре ун. Правое зеркало треснуто, он второй месяц собирается его менять.

Ксюша подошла к окну. Во дворе на их месте стояла чужая Гранта, вся в снежной каше. Место было пустое с утра.

— Вы кто ему?

— Я его жена.

— Его жена я, — сказала Ксюша.

Трубка не ответила. Слышно было, как на том конце шумит вода в раковине, потом кран закрыли.

— Сколько тебе лет? — спросила Ольга уже другим голосом, низким и злым.

— Тридцать четыре.

— И давно ты у него?

— Одиннадцать лет.

— Не ври мне.

— Одиннадцать лет в июне, — повторила Ксюша спокойно, потому что спокойствие было единственным, что у нее пока держалось. — Штамп, паспорт, фамилия его. У нас дочь.

В трубке стало тихо так, как бывает тихо только когда человек перестает дышать.

— У меня двое, — сказала Ольга. — Мальчики. Матвею восемь, Захару четыре.

Ксюша посмотрела на кастрюлю. По поверхности супа медленно расходилась пенка, и это почему-то было сейчас самым важным делом на свете, снять пенку.

— Восемь, — сказала она.

— Восемь.

— Моей Лизе восемь.

Кто-то из них двоих сглотнул. Ксюша не поняла, кто.

— Слушай сюда, — сказала Ольга быстро и жестко, будто хваталась за перила. — Я не знаю, кто ты. Я не знаю, что ты придумала. Может, тебе денег надо. Может, ты его баба и решила меня подвинуть. Но я тебе так скажу: я девять лет с ним. Девять. У меня в паспорте детей его двое, отчество его, фамилия его. И ты мне сейчас не рассказывай про штампы.

— Я вам ничего не рассказываю. Вы мне позвонили.

Пауза.

— Позвонила, — согласилась Ольга.

— Почему?

— Потому что он не берет трубку с понедельника. А сегодня четверг.

Ксюша прислонилась спиной к холодильнику. Спина была мокрая.

— В понедельник он был здесь, — сказала она. — И во вторник. Он ночует у нас по понедельникам, вторникам и четвергам. Так у него смены.

— У него нет смен. Он начальник участка. Он в восемь на объекте, в пять свободен.

— Он говорит, что смены.

— Он мне говорит, что вахты, — сказала Ольга. — Старый Оскол. Раз в неделю по два-три дня.

Обе замолчали. Ксюша слышала свое сердце в горле, ровно и часто, будто кто-то стучал ложкой по столу.

— В среду его не было, — сказала она. — Он сказал, что уехал в Оскол.

— В среду его не было и у меня.

Ксюша взяла со стола телефон Лизы, нет, свой, положила обратно, взяла снова.

— У него шрам, — сказала она. — На левой брови.

— С санок в детстве, — сразу ответила Ольга. — В Загорье, с горки, там внизу труба.

— С гаража, — сказала Ксюша. — Он падал с гаража.

Тишина была длинная.

— Значит, и это тоже, — сказала Ольга.

— Я вам сейчас пришлю фотографию. — Ксюша уже листала галерею, руки шли сами, отдельно от нее. — Новый год. Он у елки.

— Присылай.

Фотография ушла. Ксюша стояла посреди кухни с телефоном у уха и слушала чужое дыхание. Секунд десять. Пятнадцать.

Потом Ольга сказала очень тихо:

— На нем рубашка.

— В синюю клетку. Мелкую.

— Я знаю, какая на нем рубашка. — Голос сорвался и тут же выровнялся. — Он в ней у нас на дне рождения Захара. В сентябре.

— Я ее покупала, — сказала Ксюша. — В Ленте. Со скидкой. Он еще смеялся, что рукава длинные.

Телефон коротко тренькнул. Ольга прислала свое.

Ксюша долго не открывала. Держала палец над экраном, как над горячим.

Открыла.

Гирлянда. Стена в светлых обоях, не ее стена. Два мальчика, старший в очках, младший с надутыми щеками, и между ними Дима. В рубашке в мелкую синюю клетку с длинными рукавами. Он смеялся так, как смеялся здесь, на этой кухне. Одинаково. Совершенно одинаково.

Ксюша аккуратно положила телефон на стол экраном вниз, взяла ложку и сняла пенку. Пенку в чашку. Чашку в раковину.

Потом снова взяла телефон.

— Вы живете где? — спросила она.

— Заводская, шестнадцать.

— Мы на Северной. Двадцать четыре.

— Двадцать минут, — сказала Ольга.

— Восемнадцать. Если через мост.

Из комнаты вышла Лиза, в носках, с книгой, прижатой к груди.

— Мам, а снегирь правда красный или это только у мальчиков?

Ксюша улыбнулась ей. Улыбка получилась настоящая, она сама удивилась.

— Только у мальчиков, зая. Иди дочитай, у нас скоро ужин.

Лиза ушла. Ксюша дождалась, пока хлопнет дверь комнаты.

— Дочь? — спросила Ольга.

— Дочь.

— Я не буду при детях, — сказала Ольга. — Ни при твоей, ни при моих. Слышишь?

— Слышу.

— Квартира у вас чья?

Вопрос упал так буднично, что Ксюша даже не сразу поняла, что он значит.

— Ипотека. На него оформлена.

Долгая пауза.

— И у нас ипотека, — сказала Ольга. — На Заводской. На него.

Ксюша посмотрела на свою кухню. На плитку, которую они клали сами, вдвоем, три дня, с матерными шутками и пиццей на полу. На занавеску, которую она шила. На магнит из Анапы.

— Сколько вы платите? — спросила она.

— Я передаю ему двенадцатого. Наличными.

— Двенадцатого, — повторила Ксюша.

В замке повернулся ключ.

Она услышала его сразу, весь целиком: два оборота, потом шорох куртки о косяк, потом всегдашнее покряхтывание, когда он наклоняется расшнуровать ботинки.

— Он пришел, — сказала Ксюша в трубку одними губами.

И Ольга, которая только что кричала на нее, вдруг ответила быстро и жестко, как командир:

— Ничего ему не говори.

— Я...

— Ксения. Ничего. Не говори. Ему. Сегодня.

Ксюша нажала отбой, положила телефон на подоконник экраном вниз и включила чайник, чтобы в кухне был звук.

— Ксюх, ты дома? — крикнул Дима из коридора.

— Дома.

Он вошел, большой, холодный с улицы, пахнущий морозом и сигаретным дымом. Он не курил уже шесть лет. Дым всегда объяснялся тем, что на объекте курят все.

— Суп? — спросил он, заглядывая через ее плечо в кастрюлю. — Ты богиня.

Он поцеловал ее в висок. Обычно, как всегда, чуть промахнувшись, в волосы.

Ксюша стояла и чувствовала, как под кожей у нее что-то очень медленно ломается, тихо, без единого звука, как лед в стакане.

— Устал? — спросила она.

— Не то слово. — Он снял с куртки телефон, свой кнопочный, рабочий, и переложил в задний карман джинсов. Не на стол, не на зарядку. В карман. Он делал так всегда, и она за девять лет ни разу об этом не подумала. — На объекте бардак, кран третий день стоит. Завтра, если Валерию Семеновичу все закроем, выдохнем.

— Кому?

— Валерию Семеновичу. — Дима сел, потянул к себе хлеб. — Ну, я тебе говорил. По деньгам мужик.

— А. Да.

Она поставила перед ним тарелку. Он ел жадно, шумно, по-домашнему, и она смотрела на его руки. Руки были родные до последней царапины.

— Слушай, — сказал он с полным ртом. — Двенадцатого спишут ипотеку. Ты кинь мне как обычно, двадцать один, я в пятницу гоняю.

— Двадцать одну, — сказала Ксюша.

— Ну да, двадцать одну.

Она взяла со стола салфетку и сложила ее вдвое. Потом еще раз вдвое. Потом еще.

— Дим.

— М?

— А ты в среду где был?

Он не поднял головы. Не дрогнул. Просто дожевал, проглотил и сказал:

— В Осколе же. Я писал.

— Точно. Писал.

Он писал. Она помнила, что писал. В восемь вечера: "Все норм, лег, не звони, тут связи ноль". Она тогда еще подумала, какой хороший у нее муж, отчитывается сам, без напоминаний.

— Самокат я присмотрел, — сказал Дима. — Красный, с этими, светящимися колесами. Как она хотела. Девятнадцатого будет ей самокат.

И вот тут у Ксюши в первый раз за весь вечер защипало глаза. Не от Ольги. Не от рубашки в мелкую синюю клетку. От самоката.

Она встала и открыла кран, чтобы шумела вода.

— Ты чего? — спросил он.

— Лук, — сказала Ксюша. — Резала.

Он ушел в душ. Она постояла в коридоре, взяла с крючка его куртку, чтобы повесить нормально, и уткнулась лицом в воротник.

Тонкие сигареты. Она вдруг совершенно точно поняла, что сигареты тонкие, женские. Она знала этот запах много лет и все эти годы называла его словом "объект".

Телефон на подоконнике мигнул.

"Суббота. Кофейня Зерно на Соборной. В двенадцать. Нейтрально."

Ксюша смотрела на строчку долго. Потом набрала: "Буду".

Ответ пришел через минуту.

"Не опаздывай. Я второй раз собраться не смогу".

Из ванной шумела вода. Дима что-то напевал, как всегда фальшиво, на две ноты.

Ксюша принесла табуретку, залезла на нее и достала с антресоли синюю папку. Одиннадцать лет в этой папке лежало все: договор, квитанции, справки, копии, свидетельство о браке, свидетельство о рождении Лизы. Она всегда сама вела бумаги. Он всегда смеялся, что она бухгалтер по натуре.

Она села на пол в коридоре и в первый раз за одиннадцать лет прочитала ипотечный договор от начала до конца.

А потом, между третьей квитанцией и справкой из школы, нашла листок, которого не помнила.

Доверенность. Позапрошлый март. Нотариус на Октябрьской. Его имя, ее подпись.

Право закладывать. Право продавать. Право получать деньги.

Она помнила тот март смутно: Лиза лежала с пневмонией, Ксюша спала сидя, и однажды Дима привез ее к нотариусу, сунул ручку и сказал: "Тут распишись, чтобы я сам бегал, ты же не разорвешься".

Вода в ванной шла долго.

## Глава 2. Четыре часа

Ксюша пришла в кофейню за двадцать пять минут до срока и села так, чтобы видеть дверь.

Она выбрала дальний столик у окна, поставила рядом пакет из Ленты, в котором лежала синяя папка, и заказала чай. Чай остыл, она к нему не притронулась.

За эти сутки она успела трижды передумать. В пятницу утром решила, что не пойдет. В пятницу днем решила, что пойдет и все выскажет. Ночью, в темноте, рядом со спящим мужем, который во сне закинул на нее руку, как всегда, тяжело и по-хозяйски, решила, что убьет.

Дверь открылась в двенадцать ноль три.

Ксюша поняла сразу, потому что женщина остановилась на пороге и осмотрела зал так, как осматривают чужую территорию.

Высокая. Пальто верблюжьего цвета, дорогое, с поясом, завязанным узлом, а не пряжкой. Волосы медные, укладка свежая, будто из-под фена. Сапоги на каблуке в такую слякоть. Лет тридцать девять, может, сорок.

Ксюша в своем сером пуховике и с пакетом из Ленты вдруг почувствовала себя маленькой и плохо одетой, и разозлилась на себя за это.

Ольга подошла, отодвинула стул и села напротив.

Секунд десять они просто смотрели друг на друга.

— Ты его типаж, — сказала Ольга.

— А вы нет?

— Я его типаж двенадцатилетней давности.

Подошла девочка-бариста. Ольга не глядя сказала:

— Двойной эспрессо и стакан воды.

И снова уставилась на Ксюшу.

— Ну.

— Что ну?

— Говори. Ты меня сюда вытащила.

— Меня вытащили вы, — сказала Ксюша. — Вы мне позвонили.

Ольга усмехнулась, и в этой усмешке было столько злости, что стало почти горячо.

— Знаешь, что я думала всю дорогу? Я думала, что ты сейчас начнешь плакать. Что ты такая тихая мышка, вся из себя жена, и будешь мне про одиннадцать лет. И я сидела в машине и говорила себе: Оля, ты ее не тронешь.

— И?

— И я тебя не трону. Но ты знала.

Ксюша поставила чашку.

— Что я знала?

— Все ты знала. Так не бывает, чтобы девять лет и не знать. Он у тебя ночевал три раза в неделю, три! Ты хоть раз спросила, где остальные четыре?

— Он говорил, вахта.

— И ты верила?

— Да, — сказала Ксюша. — Верила.

— Не бывает!

— Бывает, — сказала Ксюша тем самым ровным голосом, которым разговаривала с истериками в регистратуре. — Бывает, Ольга. Потому что когда одиннадцать лет человек приходит и ест твой суп, ты не проверяешь, откуда он пришел. Ты проверяешь, посолила или нет.

Ольга откинулась на спинку.

— Ты знаешь, кто ты для меня? Ты для меня баба, из-за которой мой сын спрашивает, почему папа не живет с нами каждый день.

— А вы для меня женщина, которая девять лет спала с моим мужем.

— Он мне не сказал, что женат!

— Он мне не сказал, что у него дети!

Они сказали это одновременно и одинаково громко. За соседним столиком обернулись.

Ольга подтянула к себе эспрессо, выпила залпом, как рюмку, и встала.

— Все. Хватит. Я не знаю, зачем приехала.

Она уже взяла пальто с крючка. Уже сунула руку в рукав.

И Ксюша сказала ей в спину:

— Двадцать одна тысяча. Двенадцатого числа. На карту.

Ольга остановилась.

— Что?

— Ипотека. Я передаю ему двадцать одну тысячу двенадцатого числа. Каждый месяц. Восьмой год.

Ольга медленно повернулась.

— Двадцать одна четыреста, — сказала она. — Наличными. Двенадцатого.

Они смотрели друг на друга через два метра пола.

Ольга сняла пальто и повесила его обратно на крючок.

— Садись, — сказала она. — То есть сиди. Я сяду.

Дальше было четыре часа.

Ксюша выложила на стол синюю папку. Ольга смотрела на нее с недоверием, как на предмет из другой жизни.

— Ты что, все хранишь?

— Все.

— На бумаге?

— На бумаге.

Ольга достала телефон.

— А я так. Госуслуги, банк, тут все. Ленка научила, риелтор моя.

Через полчаса стол выглядел как рабочее место следователя. Квитанции веером. Скриншоты. Календарь в телефоне Ольги. Салфетка, на которой Ксюша чертила таблицу, потому что иначе не понимала.

Понедельник, вторник, четверг у Ксюши. Среда, пятница, суббота, воскресенье у Ольги. Кроме вахт, которые случались раз в неделю и съедали как раз те дни, когда его не было ни там, ни там.

— Он получает сколько? — спросила Ксюша.

— Он говорит, сто пятьдесят.

— И мне сто пятьдесят.

— Ипотека наша тридцать четыре двести, — сказала Ольга. — Из них я даю двадцать одну четыреста.

— Наша двадцать восемь девятьсот. Я даю двадцать одну.

Ксюша считала на салфетке шариковой ручкой. Цифры выходили аккуратные, ровным столбиком, как ее учили в техникуме.

— Сорок две тысячи четыреста в месяц он собирает с нас двоих, — сказала она. — Двадцать одна и двадцать одна четыреста.

— И еще двадцать доплачивает сам. Итого шестьдесят три на два кредита.

— Если платит.

Ольга подняла голову.

— В смысле если?

— У меня нет доступа, — сказала Ксюша. — Личный кабинет на его номер. Приложение на его телефоне. Он показывал мне скриншот раз в год, когда я просила справку для садика.

— А кредит на кого?

— На него. Квартира на него.

Ольга помолчала.

— И у нас на него, — сказала она. — Только я хотя бы вижу списания, я через свой счет плачу часть.

Ксюша аккуратно сложила салфетку вдвое. Потом еще раз.

— Пойдем покурим, — сказала Ольга. — Я не могу тут сидеть.

На террасе было холодно и капало с козырька. Ольга щелкнула зажигалкой, старой, с полустертой надписью, и закурила.

Тонкие. Длинные, белые, тонкие.

Ксюша стояла и молча дышала этим дымом.

— Что? — спросила Ольга.

— Ничего.

— Ты так смотришь, будто я тебе на ногу наступила.

— Я одиннадцать лет нюхала этот запах на его воротнике, — сказала Ксюша. — И одиннадцать лет думала, что на объекте курят рабочие.

Ольга посмотрела на сигарету в своих пальцах.

Потом сделала то, чего Ксюша не ожидала: затушила ее о край урны, наполовину, и убрала пачку в карман.

Они вернулись за стол.

— Матвею восемь, — сказала Ольга, когда принесли вторую чашку. — Родился двадцать шестого января.

Ксюша не сразу поняла, зачем ей это.

— Лизе восемь, — сказала она. — Восемнадцатое сентября.

— Значит, я ходила беременная, когда ты рожала.

— Значит, да.

— Он был со мной на УЗИ в марте.

— Он был со мной в роддоме в сентябре. Стоял под окном с шариками, я фотографировала.

Ольга положила ладони на стол. Ногти у нее были идеальные, в темно-вишневом, и одна кутикула была содрана до крови.

— Знаешь, что самое мерзкое? — сказала она. — Я его жалела. Он приходил в среду убитый, ложился и говорил: Оль, я так устал, я один все тяну. И я гладила его по голове.

— Я тоже гладила.

— Он тянул нас обеих, — сказала Ольга, и голос у нее вдруг сломался. — Он же реально тянул. Он не пил, не гулял, он не в казино просаживал. Он просто...

— Раздвоился.

Ольга отвернулась к окну. Плечи у нее прыгнули один раз, второй, и она сжала челюсть так, что стало видно скулу.

Ксюша молча пододвинула ей салфетку.

— Спасибо, — сказала Ольга через минуту, уже нормальным голосом. — Только ты не думай. Мы не подруги.

— Я и не думаю.

— Мы вообще никто друг другу.

— Согласна.

— Просто у нас один общий враг и одна общая арифметика.

Ксюша кивнула.

Ольга высморкалась, убрала салфетку и деловито застучала по экрану.

— Так. Ленка мне сейчас выписки закажет по обеим квартирам. Северная двадцать четыре, квартира какая?

— Сорок семь.

— И Заводская шестнадцать, сто третья. Пятнадцать минут, ей на работе пробьют.

— Зачем выписки?

Ольга посмотрела на нее почти с жалостью.

— Затем, что мы с тобой сейчас знаем только то, что он нам сказал. А выписка знает, что есть на самом деле.

Ксюша сложила руки на коленях.

— Ольга.

— М?

— Скажите. Вы бумаги подписывали? Свои, по салону?

— Подписывала. — Ольга скривилась. — Я в июне брала оборудование в лизинг, четыре кресла и сушки. Он все возил, он говорил, ты подпиши, я потом сам. Я подписывала не читая.

— Много бумаг?

— Много. — Ольга посмотрела на нее внимательно. — А ты?

Ксюша достала из папки листок и положила на стол.

Ольга прочитала. Дочитала до конца. Прочитала еще раз.

— Позапрошлый март, — сказала она.

— Лиза лежала с пневмонией. Я почти не спала. Он привез меня к нотариусу на Октябрьскую, дал ручку и сказал, чтобы я не разрывалась.

— Тут право закладывать.

— Да.

— И право продавать.

— Да.

Ольга положила листок на стол очень аккуратно, как будто он мог рассыпаться.

— Так, — сказала она. — Первое правило. С сегодняшнего дня, когда он с тобой разговаривает о деньгах, ты включаешь диктофон. Всегда. Даже на кухне. Даже когда он про самокат.

— Он двадцать одну тысячу берет наличными, никаких следов...

— Диктофон, Ксения. Это и есть след.

Ксюша посмотрела на свой телефон, лежащий экраном вниз, и в первый раз за эти два дня почувствовала не боль, а что-то другое. Похожее на злость, только холоднее и полезнее.

— Хорошо, — сказала она.

— Второе правило. Ни он, ни его мамаша, ни твоя мама, никто не знает, что мы виделись. Он должен думать, что мы по-прежнему две дуры, которые ничего.

— Он и думает.

— Пусть думает подольше.

Телефон Ольги завибрировал на столе, поехал по столешнице и уперся в сахарницу.

— Ленка, — сказала Ольга.

Она открыла файл. Ксюша видела, как ее глаза бегут сверху вниз, привычно, по-деловому. Потом остановились.

Потом Ольга подняла лицо, и Ксюша впервые увидела на нем страх.

— Заводская наша чистая, — сказала Ольга. — Ипотека, банк, все как положено.

— А наша?

Ольга не ответила.

— Ольга. А наша?

— Ксюш. — Она сглотнула. — Ты сидишь?

— Сижу.

— Северная двадцать четыре, квартира сорок семь. Обременение с четырнадцатого марта. Залог. Не банк.

— Как не банк?

— Залогодержатель физическое лицо.

Ольга развернула к ней телефон.

Ксюша прочитала строчку три раза, и буквы стояли ровно, а смысл не собирался.

Залогодержатель: Гуров Валерий Семенович.

Это имя она слышала в четверг. На своей кухне. Над своим супом.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru