# Двадцать шестой кадр

Марина Северова

К шестидесятилетию матери Оля собрала слайд-шоу из старых альбомов и включила его в кафе после третьего тоста. Двадцать пятый кадр гости встретили смехом. На двадцать шестом за столом стало тихо — потому что снимок сделан за четыре года до рождения старшего сына.

## Двадцать шестой кадр

Юбилей отмечали в «Сударушке» на Свердлова: там пускали со своим спиртным, брали недорого, и на стене висел телевизор, к которому можно было подключить флешку. Ради телевизора Оля это кафе и выбрала.

Слайд-шоу она собирала две недели. Отсканировала три альбома, коробку из-под зефира с чёрно-белыми карточками, конверт с негативами, завалившийся за книги. Подобрала музыку, вставила подписи мягким шрифтом: «1971. Мама в третьем классе». «1984. Кострома, набережная». Ей хотелось, чтобы мать хоть раз в жизни увидела себя со стороны — красивой.

Тамара Николаевна к юбилею относилась как к неприятной процедуре. «Шестьдесят — не праздник, а справка», — сказала она и до последнего торговалась: может, дома посидим, вчетвером. Всю жизнь такая — сухая, тревожная, с поджатыми губами. В детстве Оля с Женькой звали её между собой Скорой Помощью: при любом кашле она хватала градусник и вела в поликлинику, скандалила в регистратуре, требовала снимок, анализ, направление в область. Женька однажды пошутил, что мама их любит только больными. Мать услышала и три дня не разговаривала.

Народу набралось человек двадцать: тётя Галя из Нерехты, две подруги с фабрики, соседи, Женя с женой и дочкой. Тамада Руслан в атласной жилетке кричал в микрофон «А теперь конкурс!», пахло жареной курицей и салатом с гранатом, окна запотели.

Слайд-шоу включили после третьего тоста.

Кадры шли по порядку: девочка с бантом, класс на ступеньках, стройотряд, свадьба, отец — молодой, худой, в пиджаке с широкими лацканами. Тётя Галя всхлипывала, подруги ахали и узнавали друг друга. Двадцать пятым был снимок, где мать в брюках-клёш стоит у Ипатьевского монастыря и щурится.

Двадцать шестым — то, чего Оля никогда не видела.

Крыльцо роддома, зима, тёмная арка входа, натоптанный снег. Мать в накинутом на плечи пальто, совсем молодая, в косынке. На руках свёрток, перевязанный лентой. Она смотрит в объектив, и лицо у неё такое, какого Оля не встречала ни на одной фотографии за тридцать четыре года: открытое, счастливое, глупое.

Внизу шла подпись, которую Оля перепечатала с оборота, не задумываясь, потому что там было написано карандашом: «Декабрь 1979».

Женя родился в восемьдесят третьем. Оля — в восемьдесят шестом.

За столом стало тихо, как в подъезде. Руслан бодро сказал в микрофон: «А вот и наши детки!» — и осёкся.

Мать поднялась. Не сказала ни слова, сняла со спинки стула кофту и пошла к выходу — сумку забыла, палку забыла, шла быстро, как молодая.

Оля нашла её во дворе кафе, между ящиками из-под лимонада и кустом сирени. Пахло мусорным баком и вечерней пылью.

— Мам.

— Выключи там.

— Уже выключили. Мам, кто это?

Мать долго молчала.

— Саша, — сказала она наконец.

И через паузу, ровно, будто читала с бумажки:

— Он прожил девяносто один день. Порок сердца. Тогда таких не оперировали, в Москву не брали, я ездила, мне сказали: рожайте ещё, вы молодая.

Оля стояла и не могла найти ни одного нужного слова.

— Четырнадцатого марта, — сказала мать. — Поэтому я и не люблю пятнадцатое. Какой уж день рождения.

Пятнадцатое марта. Всю жизнь мать в этот день ходила серая, ставила на стол торт, потому что дети требовали торт, и молча резала его на равные куски. А в середине марта каждый год уезжала на два дня «к Гале в Нерехту», и Галя всегда подтверждала, что да, приезжала, ночевала, помогала с огурцами.

— Папа знал?

— Он его хоронил, — сказала мать. — Он и карточку выбросить не дал. Я хотела.

Она вытерла лицо ладонью, по-мужски, снизу вверх.

— Пойдём, там курица стынет. Люди сидят.

Через два дня Оля повезла её в Нерехту. Автобус был холодный, солнце било в стекло, и всю дорогу мать держала на коленях пакет с гвоздиками и говорила про рассаду.

Оградка на старом кладбище оказалась маленькой, чуть больше табуретки, крашеная синим, с облупившимся углом. Мать сняла с неё прошлогодние листья, поправила пластмассовые цветы и постояла, держась за штакетину.

— Красить надо, — сказала она деловито. — Зелёной. Синяя выгорает, я говорила ему.

Оля достала телефон и записала: краска зелёная, кисть, растворитель. И ниже, помедлив: «14 марта — приехать».