# Долговая невеста

Татьяна Мельник

Оксану выдают замуж за купца, которого весь город считает убийцей первой жены, — чтобы покрыть долг отца, которого она в глаза не видела до венчания. По книге её ждёт тихое угасание от одиночества в чужом доме. У Оксаны другие планы: разобраться с подложными расчётами и выяснить, кто на самом деле убил прежнюю хозяйку этого мрачного дома.

## Глава 1. Три дня до венчания

Пахло воском, лавандой и мокрой шерстью, и все это качалось.

Оксана открыла глаза.

Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и колени были не ее. Под ней подпрыгивала жесткая скамья, обитая ворсистым сукном, за маленьким мутным окном ползли назад голые черные деревья, и впереди мерно щелкали копыта.

Напротив, в темном платке, сидела пожилая женщина и вязала.

— Задремали, — сказала женщина, не поднимая глаз от спиц. — И слава богу. Вторую ночь не спите, я слышу.

Оксана осторожно посмотрела на свои руки.

Руки были узкие, белые, с длинными пальцами, и на безымянном сидело тонкое кольцо с темным камнем. Ногти чистые, коротко подрезанные. Ни одного пореза, ни одной трещины у ногтя, ни следа от проволоки, ни зеленого под ногтем.

У Оксаны Ветровой, шесть лет державшей цветочный магазин в торговом центре у вокзала, руки выглядели иначе. Всегда.

Последнее, что она помнила, была холодильная камера. Минус один, стеллажи с ведрами, она зашла пересчитать хризантему перед восьмым марта, потому что накладная не сходилась на четыре пачки, и дверь за спиной сделала свой обычный мягкий чмок.

— Аглая Матвеевна, — сказала женщина. — Вы что на руки свои уставились? Кольцо жмет?

— Нет, — сказала Оксана.

Голос был чужой. Выше и тоньше, чем свой, и говорил он не тем ртом.

Она повернула голову к окну. Стекло было мутное, в разводах, и в нем, поверх серых полей и мокрого снега, стояло отражение: узкое лицо, очень бледное, большие светлые глаза, русая коса, уложенная кольцом под меховую шапочку.

Отражение подняло брови вместе с ней.

Оксана посидела так, глядя на себя, пока не сообразила, что перестала дышать. Потом медленно выдохнула через нос и стала считать деревья за окном. Досчитала до сорока.

Паника подождет. Паника всегда ждет, если ей сказать подождать, а вот человек напротив ждать не будет, и человек напротив знает все.

— Няня, — сказала Оксана наугад.

Спицы остановились.

— Ну?

Попала.

— Расскажи мне про него еще раз.

Женщина отложила вязание на колени и посмотрела на нее так, как смотрят на больного ребенка, который просит на ночь ту же сказку в шестой раз.

— Про Льва Кирилловича-то?

— Про него.

— Да что ж я вам нового скажу, — вздохнула она. — Купец первой гильдии. Хлеб, лен, конопляное масло. Дом на Верхней улице, тот, с чугунным крыльцом, вы его тыщу раз видели. Годов ему сорок два, может, сорок три. Вдовый.

— Давно вдовый?

— Два года по осени будет.

— А умерла от чего?

Няня взялась за спицы обратно, и это было красноречивее ответа.

— Сердце слабое было, — сказала она.

— А говорят?

— Мало ли что бабы на торгу мелют.

— Няня.

— Аглая Матвеевна, — сказала няня твердо, — вам через три дня под венец. Вам сейчас про такое слушать нельзя, у вас и так лица нет.

Три дня.

Оксана взяла эти два слова, положила их отдельно, как кладут в сторону накладную, по которой будешь ругаться потом, и пошла дальше.

— Няня, а если я откажусь?

Спицы снова стали.

На этот раз женщина не стала охать. Она подняла глаза, и глаза у нее оказались умные и очень усталые.

— Сговорная запись подписана в феврале, — сказала она. — При свидетелях, в управе. Батюшка ваш руку приложил. Отказаться теперь можно, отчего же. Только тогда рядная запись рвется, и векселя батюшкины обратно живые.

— Живые это как?

— Это так, что за ним придут, — сказала няня. — Приставы придут, опись сделают, дом с лавкой продадут с торгов. А чего не хватит на покрытие, за то он в яму пойдет. Матвей Кириллыч в яме, Аглая Матвеевна, до Пасхи не досидит. Он у нас после Покрова и по лестнице-то с отдыхом ходит.

Оксана молчала.

— Так что вы, голубушка, отказывайтесь на здоровье, — сказала няня и снова взялась вязать. — Кто ж вам запретит.

Дальше ехали молча, версты три.

Оксана смотрела в окно и приводила в порядок то, что имела.

Имела она немного. Роман назывался «Долговая невеста». Она читала его прошлой осенью с телефона, в подсобке, между сменами, кусками по десять минут, и дочитала до конца только потому, что злилась.

Купеческая дочь Аглая Верейская. Отец разорился, долг перекуплен, дочь идет в уплату. Муж, Лев Радич, вдовец с дурной славой: город уверен, что первую жену он свел в могилу. Женится, привозит в дом и не трогает. Не бьет, не запирает, не кричит. Просто не замечает. Уходит в контору до света, возвращается затемно, за ужином молчит, а по первой жене носит траур третий год.

И Аглая в этом молчании тихо, аккуратно, без единого скандала гаснет.

Оксана помнила, как дочитала эту сцену на складном стуле среди ведер и сказала вслух, в пустую подсобку: да что ж вы делаете-то.

Продавщица Лена спросила из зала, все ли в порядке.

— Все в порядке, — сказала Оксана вслух, в карете.

— Чего? — не расслышала няня.

— Ничего.

Дом Верейских стоял на углу, за глухим забором: два этажа, низ каменный, верх деревянный, шесть окон по фасаду, и три из них с закрытыми ставнями. Оксана отметила ставни машинально, как отмечала бы витрину конкурента. Ставни закрывают, когда не топят. Не топят там, где не живут. Значит, половину дома уже сложили.

Во дворе дворник сгребал мокрый мартовский снег в кучу у забора. Он снял шапку и поклонился так низко, что Оксане захотелось сказать ему, чтоб не надрывался.

На крыльце ждала девчонка лет шестнадцати, вертлявая, в шерстяном платке крест-накрест.

— Барышня приехали! — заорала она в дом и тут же кинулась к карете, чуть не подвернув ногу на наледи. — Аглая Матвеевна, а мы вас к обеду ждали, а вы вон когда. Матвей Кириллыч уж три раза на двор выходили смотреть.

Оксана ступила на подножку и обнаружила, что ноги у нее не держат.

Не образно. Тело Аглаи Верейской качнулось, как пустой стакан на краю стола, и девчонка поймала ее под локоть с ловкостью человека, который делает это не в первый раз.

— Ой, — сказала девчонка. — Ну вот. Я ж говорила, надо было кушать.

— Как тебя зовут? — спросила Оксана.

Девчонка захлопала глазами.

— Ну Фрося же.

— Фрося. Хорошо. Держи крепче, Фрося, я сейчас пойду.

Она пошла. Двор был шагов двадцать в длину, и Оксана прошла их, считая: раз, два, три. На шестнадцатом стало легче.

В сенях пахло сургучом, кислой капустой и пылью. Из двери направо вышел человек и остановился на пороге.

Опрятный мужчина лет сорока, в темном сюртуке, волосы гладко зачесаны на пробор, руки сложены на животе. Он поклонился ровно на столько, на сколько положено кланяться дочери хозяина, и посмотрел на нее внимательно, снизу вверх, из поклона.

— С приездом, Аглая Матвеевна.

— Спасибо, — сказала Оксана.

— Дорога-то не растрясла?

— Дорога хорошая.

— Дорога скверная, — сказал он с мягкой поправляющей улыбкой. — До Спаса по такой распутице только в феврале и ездят. Матвей Кириллыч зря вас отпустили, я им говорил.

— А вы, стало быть, говорили.

— Мое дело маленькое, — сказал он. — Я говорю, они решают.

И отступил, пропуская ее к лестнице.

Оксана прошла мимо и на четвертой ступеньке спросила через плечо, не оборачиваясь:

— Фрося. Это кто?

— Стешин, — шепотом сказала Фрося. — Иван Спиридоныч. Приказчик наш.

— Давно у нас?

— Дык всегда, — удивилась Фрося. — Ну, годов пять.

Комната была маленькая, с низким потолком и мутным окошком в мелкий переплет. На стене висел вышитый коврик с оленем, у стены стоял сундук, обитый жестяными полосами, а на комоде лежало зеркало в костяной оправе.

Фрося поставила саквояж, спросила, не подать ли чаю, получила отказ и ушла, оглядываясь.

Оксана дождалась, пока шаги стихнут внизу, и села на сундук.

Потом встала, подошла к комоду и взяла зеркало.

Она смотрела в него сорок минут. Она знала, что сорок, потому что внизу били часы, и она слышала, как они пробили сперва половину, а потом целый час, и все это время держала зеркало обеими руками и разглядывала чужое лицо.

Оно было красивое. Это оказалось хуже всего. Если бы оно было страшное, ей было бы проще: страшное чужое лицо можно ненавидеть. А это было тонкое, светлоглазое, с ямочкой на подбородке, и оно шевелило бровями вместе с ней, и подергивало углом рта вместе с ней, и от этого повторения к горлу подкатывало.

Она положила зеркало стеклом вниз.

Дальше она делала все, что положено делать в таких случаях, и делала методично, как проверяют, почему не идет вода: сначала кран, потом фильтр, потом стояк.

Ущипнула себя за руку. Осталось красное пятно, потом побелело, потом снова покраснело. Живая кожа, нормальный отклик.

Умылась ледяной водой из рукомойника. Вода была настоящая, ломила зубы, и полотенце было настоящее, суровое, жесткое.

Зажмурилась и сосчитала до ста, медленно. На девяноста восьми в коридоре кто-то прошел со свечой, и полоска света проехала под дверью.

Открыла глаза. Коврик с оленем висел на месте.

Тогда Оксана села обратно на сундук, положила ладони на колени и сказала себе честно и без всякой жалости, как говорила себе в тот год, когда прогорела на фуре с розой и осталась должна почти двести тысяч:

Ну хорошо. Значит, живем тут.

К ужину она спустилась.

Столовая была вытянутая, холодная, с длинным столом на двенадцать человек, за которым сидели двое. На столе горели две свечи, и Оксана посмотрела на них внимательнее, чем на еду.

Свечи были сальные. Она уже видела в сенях, у зеркала, восковую, толстую, и та стояла незажженная.

— Аглаюшка, — сказал человек во главе стола.

Матвей Кириллович Верейский оказался невысоким полным стариком с мягким лицом и добрыми испуганными глазами. Поверх рубахи на нем был халат, на халате не хватало пуговицы. Он привстал ей навстречу и тут же сел, будто испугался, что зря встал.

— Как съездила? Молебен-то отстояла?

— Отстояла, — сказала Оксана, садясь.

— Ну и слава богу. Ну и хорошо.

Подали щи. Ели молча. Отец два раза начинал говорить и оба раза не договаривал, и Оксана поняла, что он не может смотреть ей в лицо дольше двух секунд подряд: взгляд у него соскальзывал на скатерть, на свечу, на собственные руки.

Она за шесть лет насмотрелась на такие взгляды. Так на нее смотрел поставщик, который знал, что в фуре половина розы с гнилой шейкой, и надеялся, что она не станет резать упаковку при нем.

— Папа, — сказала Оксана.

Слово вышло само и село как влитое. Матвей Кириллович вздрогнул и уронил ложку.

— Что, душа моя?

— Свечи почему сальные?

Он растерялся.

— Так... воск-то дорог нынче.

— А в сенях восковая стоит.

— Ту к венчанию берегут, — быстро сказал он. — Гостей встречать.

— Понятно, — сказала Оксана и доела щи.

Она уже знала, чего стоит дом, в котором для своих жгут сало, а для чужих берегут воск. Такие дома она видела в торговом центре каждую весну: когда у соседей по галерее вдруг начинало сиять окно, а внутри магазина гасили половину ламп, значит, у людей осталось на одну красивую витрину и ни на что больше.

После ужина она поймала Фросю на лестнице.

— Фрося. Сколько у нас в доме народу кормится?

— Дык... — Фрося зашевелила губами. — Вы, батюшка, я, Дуняша, кухарка Матрена, дворник Сила, кучер Аким. Нянька еще. Восемь.

— А было сколько?

— О-о, — сказала Фрося с удовольствием. — Было четырнадцать. Мы ж и лакея держали, и вторую кухарку, и садовника из немцев. Сад-то видали? Он теперь зарос весь.

— Когда убавлять начали?

— Да позапрошлой осенью, — сказала Фрося. — С Покрова. Батюшка тогда болели крепко, ну и пошло.

Оксана постояла, держась за перила.

Позапрошлой осенью. Два с половиной года назад. И два года по осени, как схоронили жену Радича.

Может, ничего. В книге дом разорялся сам по себе, потому что автору нужен был разоренный дом. Автору вообще многое было нужно, и он брал не спрашивая.

Но Оксана шесть лет прожила с мыслью, что совпадений в накладных не бывает. Бывают недосмотры и бывает воровство, а совпадений нет.

— Фрося, — сказала она. — А расчетная книга у нас где лежит?

— Чего? — не поняла Фрося.

— Книга. Толстая такая, в коже, с ремешком. Куда приход и расход пишут.

— А, — сказала Фрося. — Так в конторе, в шкафу. Иван Спиридоныч пишет.

— А папа?

— А батюшка подписывают, — сказала Фрося. — Батюшке теперь глазами трудно.

Няня пришла к ней перед сном, с сальной свечой в одной руке и стопкой белья в другой, и стала укладывать сундук.

Оксана сидела на кровати и смотрела, как из стопки выходит приданое. Двенадцать рубах. Шесть скатертей. Полдюжины полотенец с красной строчкой по краю. Шубка заячья, крытая синим сукном. Два подсвечника. Иконка в серебряном окладе.

— Все? — спросила она.

— Все, — сказала няня.

— А деньги?

Няня выпрямилась, держа скатерть на весу.

— Какие деньги, голубушка?

— Ну какие-нибудь. В приданое ведь кладут деньги.

— В приданое кладут, у кого есть, — сказала няня и стала складывать скатерть дальше. — У вас в рядной записи одна строка: платье и утварь по росписи, а денежной дачи нет. Он и не просил.

— Не просил, — повторила Оксана.

— Не просил, — подтвердила няня. — Я при том была, когда читали.

Оксана подтянула колени к подбородку.

— Няня. А эти вещи, они чьи потом будут?

— Чьи же. Ваши.

— А распоряжаться ими кто будет?

Няня посмотрела на нее поверх свечи долгим взглядом.

— Муж, — сказала она. — Приданое за женой числится, а в руках у мужа. На то и роспись, чтоб знать, сколько чего числится. Помрете бездетной, все обратно к батюшке отойдет по описи.

— А если он помрет?

— Тьфу на вас, — сказала няня без всякого испуга. — Вдове указная часть. Седьмая доля из движимого, четырнадцатая из недвижимого. Остальное родне и по завещанию.

— Седьмая, — сказала Оксана. — А подписать я сама что-нибудь могу?

— Что подписать?

— Что угодно. Вексель. Купчую. Прошение в управу.

Няня положила скатерть в сундук, прихлопнула ее ладонью и закрыла крышку.

— Аглая Матвеевна, — сказала она. — До венчания за вас батюшка. После венчания за вас муж. Вы такого не подписываете. Вы к нему приходите и просите.

— А если он скажет нет?

— Тогда нет, — сказала няня, и в голосе у нее было столько ровного, привычного, окаменевшего терпения, что Оксана впервые за весь день по-настоящему испугалась.

Ночью Оксана не спала.

Она лежала под тяжелым, пахнущим сундуком одеялом, в чужом теле, в чужом доме, и в голове у нее сама собой, без спроса, выстраивалась таблица.

Приход. Три дня. Дом, в который ее привезли на убой по чужому черновику. Одиннадцать лет опыта, из них шесть своих. Умение читать цифры. Отец, которого жалко.

Расход. Тело, которое не держит ее на ногах через двадцать шагов. Ни одного человека, кому можно сказать правду. Ни одного рубля своих денег. И три дня.

Она честно прикинула вариант, который был написан в книге: плакать в подушку, дождаться венчания, переехать, замолчать и гаснуть. Прикинула как предложение поставщика, с наценкой и сроками.

Слишком дорого при нулевой выгоде.

Оксана села в постели.

Ладно, сказала она себе. Ты не Аглая. У Аглаи не было ничего, кроме приданого и покорности, и обе эти статьи в графе прихода уже проедены. А у тебя есть одна вещь, которой в этом доме нет ни у кого.

Ты умеешь считать чужие деньги вслух.

За окном что-то стукнуло.

Она откинула одеяло, подошла к окошку и потерла ладонью наледь.

Двор был серый от снега и лунного света. По нему, от крыльца конторы к калитке, шел человек в темном сюртуке, без шубы, налегке, будто собрался на два шага. Под мышкой он нес что-то плоское, завернутое в холстину.

У калитки он остановился, оглянулся на дом и посмотрел вверх.

Оксана отступила от окна раньше, чем сообразила зачем, и постояла в темноте, прижавшись спиной к холодной стене, слушая, как бьется сердце в чужих ребрах.

Когда она снова выглянула, двор был пустой, а калитка притворена не до конца.

Она вернулась в постель, легла и стала ждать утра.

Утром она попросит книгу.

## Расчётная книга Верейских

Утро началось с того, что Оксану одевали.

Это оказалось отдельным испытанием. Девушка лет шестнадцати, вертлявая и говорливая, звавшаяся Фросей, затягивала на ней шнуровку и трещала без умолку, а Оксана стояла, держась за спинку кровати, и старалась дышать так, как дышат при кашле, — коротко и сверху.

— Аглая Матвеевна, вы бы кушали получше, — говорила Фрося. — Вы вон какая, вас ветром снесёт. Барыне надо в теле быть, иначе первого ребёнка не выносите.

— Фрося.

— Что?

— Не так туго.

— Так положено туго.

— Кем положено?

Фрося задумалась и ослабила на палец.

Комната была маленькая, с низким потолком и мутным окошком в мелкий переплёт. На стене висел вышитый коврик с оленем. В углу стоял сундук — тот самый, приданое, — а на комоде лежало зеркало в костяной оправе, и Оксана уже второй день ловила себя на том, что обходит его по дуге.

Вчера она смотрелась в него сорок минут подряд, пока не начало тошнить.

Лицо было чужое, но не страшное: узкое, бледное, с большими светлыми глазами и русой косой в руку толщиной. Красивое даже. Проблема была не в красоте — проблема была в том, что оно двигалось, когда она шевелила бровями, и от этого делалось совсем невыносимо.

За вчерашний день Оксана перепробовала всё, что положено пробовать в таких случаях: щипала себя, умывалась ледяной водой из рукомойника, зажмуривалась и считала до ста. Ничего не изменилось. К вечеру она села на сундук и трезво сказала себе: ну хорошо. Значит, живём тут.

Дальше был вопрос — как.

По книге — плакать в подушку, ждать венчания и потом угасать три главы. Оксана прикинула этот вариант честно, как прикидывают предложение поставщика, и отказалась: слишком дорого при нулевой выгоде.

— Фрося, — сказала она, когда шнуровка кончилась. — Скажи-ка мне. Про Радича что говорят?

Фрося сразу оживилась.

— Ой, барышня, страшное говорят.

— Что именно?

— Что первую жену уморил, — с удовольствием сказала Фрося. — Что она у него в дому взаперти сидела, а как понесла от другого, так он ей чего-то в чай подсыпал.

— От кого понесла?

Фрося споткнулась.

— Так... от кого-то.

— Понятно. А ещё что говорят?

— Что он ночами по дому ходит и с покойницей разговаривает. Мне Дуняша сказывала, а ей кума ихняя, что у Головановых в прачках.

— У Головановых, — повторила Оксана. — Хорошо, Фрося. Спасибо. Ты умница.

— За что умница? — удивилась Фрося.

— За то, что помнишь, от кого слышала, — сказала Оксана. — Это, знаешь, редкое качество.

Потом она пошла вниз.

Отец принял её в конторе — маленькой комнате при доме, где пахло сургучом, пылью и застарелым страхом.

Матвей Кириллович Верейский оказался невысоким полным человеком с добрыми испуганными глазами, и Оксана поймала себя на том, что жалеет его раньше, чем успевает разозлиться. В книге он был выписан двумя абзацами: разорился, продал дочь, умер от удара в середине повествования. Живьём он сидел за столом, заваленным бумагами, в халате поверх рубахи, и катал по столешнице сургучную печать, как ребёнок катает камешек.

— Аглаюшка, — сказал он, увидев её. — Ты бы отдохнула. Тебе через два дня...

— Я знаю, через что мне через два дня, — сказала Оксана. — Покажи бумаги.

Он моргнул.

— Какие бумаги, душа моя?

— Долговые. Все. И расчётную книгу за три последних года.

Матвей Кириллович смотрел на неё так, как смотрел бы на говорящий самовар. Оксана вспомнила, что Аглая в романе за все сорок глав не задала отцу ни одного вопроса про деньги, и что вообще в этом мире девица из приличного дома, спрашивающая расчётную книгу, — примерно то же, что кошка, севшая играть в карты.

— Это не женское дело, — сказал он наконец.

— Женское дело — расплачиваться, — сказала Оксана. — Расплачиваюсь я. Значит, и смотреть буду я.

Он открыл рот. Закрыл. Потом вдруг сгорбился, стал ещё меньше и совсем по-детски вытер лицо ладонью.

— Ты меня, стало быть, судить пришла.

— Я пришла считать, — сказала Оксана и села напротив. — Судить будем потом, если время останется. Книгу, папа.

Слово «папа» вышло у неё само, и от этого слова он вздрогнул и полез в шкаф.

Расчётная книга была толстая, в кожаном переплёте, с ремешком. Оксана раскрыла её на коленях и первые несколько минут просто привыкала к почерку — буквы стояли с завитушками, ять лезла везде, где не надо, а цифры, к счастью, оказались обычными цифрами.

Она перевернула страницу, потом ещё одну.

Шесть лет она вела свой цветочный магазин. Шесть лет тетрадь прихода-расхода, налоговая, поставщики, недостачи, три раза воровала продавщица и один раз бухгалтер, и оба раза она находила это сама, потому что цифры врут иначе, чем люди: люди врут интонацией, цифры — ритмом.

Ритм здесь ломался на пятой странице.

— Что это, — сказала она.

— Где?

— Вот. Апрель позапрошлого года. Поставка льна в Ростов, семь тысяч четыреста. Записана дважды.

Отец наклонился, поводил пальцем.

— Так это... задаток и остаток.

— Задаток и остаток пишут разными суммами, — сказала Оксана. — Тут одна и та же, до рубля. И почерк разный. Смотри: тут твоя рука, а тут чужая, буква «в» с петлёй.

Он молчал.

— Кто ведёт книгу, кроме тебя?

— Стешин, — сказал отец неохотно. — Приказчик. Мне после болезни трудно стало, глаза...

— Позови Стешина.

— Аглая!

— Позови Стешина, — повторила она тем ровным голосом, которым шесть лет разговаривала с поставщиками, привозившими вялую розу под видом свежей.

Отец посмотрел на неё, поднялся и вышел.

Оставшись одна, Оксана быстро перелистала книгу назад, до начала. Руки у неё чуть дрожали, и она заметила это с удивлением: тело Аглаи боялось, хотя голова была совершенно спокойна.

Двойных записей оказалось одиннадцать. Все — за последние два с половиной года. Все — почерком с петлёй. Все — по сделкам с одним и тем же контрагентом: «от Голованова, за посредство».

Голованов.

Оксана закрыла глаза.

Пётр Ильич Голованов, купец второй гильдии, конкурент Радича по хлебной торговле, в романе появлялся четыре раза: два — на балах, один — на именинах, и один — в самом конце, где автор скупо сообщал, что первую жену Радича отравили по его наущению, и на этом всё, никакого наказания, никакого суда, просто «а убийца, как это часто бывает, дожил свои дни в достатке и почёте».

Оксана тогда швырнула книгу на диван и сказала вслух: «Да что же вы делаете».

Теперь она сидела в конторе разорившегося купца и держала на коленях доказательство того, что тот же самый человек два с половиной года методично раздувал долг её отца.

Не разорял. Именно раздувал. Разница была важная: разорить можно случайно, а раздувать долг — это работа, это одиннадцать записей, это ходить сюда, садиться за стол, макать перо.

Вопрос был — зачем.

Стешин вошёл, поклонился, и Оксана подняла голову.

Приказчик оказался опрятным мужчиной лет сорока, с гладко зачёсанными волосами и внимательными глазами человека, привыкшего первым замечать настроение хозяина. Руки он держал сложенными на животе.

— Звали, Аглая Матвеевна?

— Звала, — сказала Оксана. — Садитесь.

— Постою.

— Садитесь, — сказала она. — У меня к вам длинный разговор.

Он сел на самый краешек стула. Отец остался стоять у двери и переминался, как провинившийся.

Оксана положила книгу на стол и развернула к приказчику.

— Объясните мне, — сказала она мирно, — почему за посредство Голованову платится дважды.

Стешин наклонился, посмотрел, выпрямился.

— Это, барышня, порядок такой, — сказал он с готовностью. — Комиссия при отправке и комиссия при получении. Купцы завсегда так пишут.

— Разными суммами.

— Когда как.

— Одиннадцать раз одинаковыми, — сказала Оксана. — Ни разу разными. Хороший порядок, ровный.

Стешин молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы это заметили.

— Я в грамоте не силён считать наперёд, — сказал он. — Я как велено записываю.

— Кем велено?

— Так батюшкой вашим.

— Покажите руку, — сказала Оксана.

Стешин моргнул.

— Чего?

— Правую руку покажите. Вот сюда, на стол.

Он положил — недоумевая, но положил, потому что барышня велела, а барышням в этом доме до сих пор велеть было нечего, и приказчик просто не знал, как отказать.

Оксана посмотрела на средний палец. На нём, у второго сустава, темнела застарелая писчая мозоль — крупная, желтоватая, с наплывом.

— У папы такой нет, — сказала она. — У папы руки мягкие, он уже год как ничего не пишет, кроме подписи. Иван Спиридоныч, эту книгу за последние два года писали вы. Целиком. От слова до слова.

— Так я и не отпираюсь, — сказал Стешин ровно. — Я и говорю: я веду.

— Хорошо, — согласилась Оксана. — Тогда объясните мне вот что. Восьмого июня прошлого года записана комиссия Голованову за отправку хлеба в Рыбинск. А на следующей странице, тем же числом, стоит расписка перевозчика — за простой, потому что баржи не было и хлеб две недели лежал в амбаре. Как можно взять комиссию за отправку того, что не отправляли?

Впервые за разговор Стешин промолчал дольше, чем нужно.

— Ошибка вышла, — сказал он.

— Одиннадцать раз, — сказала Оксана. — Все одиннадцать в одну сторону. Вы заметьте, Иван Спиридоныч: ошибки обычно ходят и туда и сюда, на то они и ошибки. А у вас все монетой вверх.

— Папа, — не оборачиваясь, сказала Оксана, — ты велел записывать комиссию Голованову дважды?

Матвей Кириллович издал звук, похожий на «э-э».

— Он не помнит, — сказал Стешин с сочувствием. — Матвей Кириллович после Покрова совсем ослабели памятью, я потому и веду.

Вот это было хорошо сделано. Оксана даже мысленно поставила галочку: не отрицать, не спорить, а мягко перевести стрелку на больного старика, которого нельзя проверить и который сам себе не верит.

Она улыбнулась.

— Иван Спиридоныч, — сказала она, наугад взяв отчество и по его лицу поняв, что попала, — сколько вам платит Голованов?

Тишина стала другая.

Стешин не побледнел, не вскочил — он был не из тех, кто пугается сразу. Он только чуть-чуть переложил руки на животе и сказал очень спокойно:

— Барышня, вы бы поостереглись такое говорить. Вас через два дня венчают. Дурная слава — она и на мужа ложится.

— Значит, много платит, — сказала Оксана.

— Я пойду, если позволите.

— Идите, — сказала она.

Он поднялся, поклонился отцу и вышел, и в дверях, уже спиной, добавил ровно, не оборачиваясь:

— Книгу-то верните в шкаф. Не барское дело — пыль глотать.

Дверь закрылась.

Матвей Кириллович сполз на стул у стены и сидел, глядя в пол.

— Ты его теперь не выгонишь, — сказал он тихо. — Он всё знает. Все ходы, все закладные. Он на меня в один день дело поднимет, и нас с тобой по миру...

— Не выгоню, — согласилась Оксана. — Пока не выгоню.

Она встала, подошла к шкафу и достала оттуда чистую тетрадь и чернильницу.

— Что ты делаешь? — испугался отец.

— Переписываю, — сказала Оксана. — Одиннадцать записей, с датами, суммами и страницами. Своей рукой.

— Зачем?

— Затем, что книга лежит в доме, куда Стешин ходит каждый день, — сказала она, макая перо. — А тетрадь поедет со мной. У меня в приданом сундук, туда никто не полезет, кроме меня.

Она писала минут сорок. Перо царапало, кляксы садились где хотели, и к концу пальцы у неё были в чернилах по вторую фалангу, а спина ныла. Отец всё это время сидел у стены и не мешал.

Когда она закончила и присыпала последнюю страницу песком, он сказал в пол:

— Аглаюшка. Ты прости меня.

Оксана подняла голову.

Она вдруг увидела: он ведь не подлец. Он глупый, слабый и очень уставший человек, которому два с половиной года врали в лицо, и он предпочитал верить, потому что не верить означало сесть и разбираться, а разбираться он не умел никогда.

И вот теперь он продавал дочь.

— Скажи мне честно, — сказала она. — Радич сам попросил меня в жёны или ему предложили?

Отец вскинулся.

— Что ты, что ты. Он сам.

— Как это было?

— Приехал, — сказал Матвей Кириллович. — В феврале, на святках уже к концу. Сел вот тут, где ты сидишь. Спросил про долг: сколько, кому, под какой процент. Я сказал. Он послушал, помолчал — он всегда молчит, страшно с ним молчать, — и говорит: «Я весь ваш долг у Голованова выкупаю».

Оксана положила перо.

— Выкупает?

— Выкупил уже, — сказал отец. — Все векселя мои теперь у него. А потом говорит: «Дочь вашу отдайте за меня. Приданого не надо».

— И ты согласился.

— А что мне было делать?! — вдруг закричал он тонким голосом. — В яму идти? Я старик, я в яме до Пасхи не доживу! Он хоть богат, он тебя хоть кормить будет!

— Он, говорят, жену убил.

— Говорят! — Матвей Кириллович махнул рукой и опять сгорбился. — Мало ли что говорят. Про меня тоже говорят, что я лён гнилой в Ростов слал. Аглаюшка, я не спорю, я плохой отец, я хуже некуда. Но ты пойми: он мог просто ко мне приставов прислать и всё забрать, и дом, и лавку. Ему-то зачем на разорённой жениться? Он в убыток себе тебя берёт.

Оксана застыла.

Вот это она в книге пропустила. Прочитала — и пропустила, потому что читала как любовный роман, где мрачный богач женится на бедной красавице просто потому, что так положено в любовном романе.

А если убрать «так положено» — оставалась голая нелепость. Купец, который считает каждую копейку, скупает чужой безнадёжный долг у своего конкурента, а потом берёт дочь должника без приданого.

Так не делают. Так делают, только если долг нужен не ради денег.

Он выкупил векселя у Голованова.

Не у банка, не у ростовщика — у Голованова, того самого, который, если верить автору, отравил его первую жену.

— Папа, — сказала Оксана очень медленно. — А Голованов легко отдал?

Отец задумался.

— Нет, — сказал он с удивлением, будто впервые об этом подумал. — Упирался. Я потому и знаю: Стешин от него ходил, уговаривал меня Радичу отказать. Дескать, Пётр Ильич сам готов подождать, ещё год потерпит, только бы я векселя ему оставил.

— А ты?

— А куда мне терпеть, — сказал отец. — Мне тогда уже и есть было нечего.

Оксана медленно закрыла тетрадь.

Картинка перевернулась и встала другой стороной, и от этой другой стороны у неё похолодели руки — уже не Аглаины, а собственные, будто тело наконец согласилось, что бояться надо не свадьбы.

Радич не покупал себе жену.

Радич покупал бумаги. Одиннадцать поддельных записей рукой человека, которому платит Голованов, — вот что лежало в этой книге, и вот из-за чего Голованов упирался.

А она, Аглая Матвеевна Верейская, шла в этой сделке приложением. Довеском. Условием, которое Радич поставил, чтобы иметь законный повод забрать из дома должника всё, включая шкаф с расчётной книгой.

— Ах ты ж, — сказала Оксана вслух.

— Что? — испугался отец.

— Ничего, — сказала она. — Ничего, папа. Я замуж пойду.

Она подошла к окну и постояла, глядя во двор, где дворник сгребал мокрый мартовский снег в кучу у забора.

В магазине у неё был такой момент раз в год — в конце февраля, когда надо было решать: брать ли под четырнадцатое февраля вагон голландской розы, зная, что если погода сорвётся и фуру задержат на два дня, то останешься с полутора тысячами трупов и долгом. Она брала пять раз. Один раз прогорела. И каждый раз перед решением у неё было вот это самое ощущение — холодная ясная пустота под ложечкой, когда все цифры уже посчитаны и остаётся только выбрать.

Выбирать, впрочем, было не из чего. Отказаться от венчания она не могла: за отказ платит не она, а отец, и платит долговой ямой.

Значит, ехать. Но ехать не жертвой, а с товаром.

Она сунула тетрадь под мышку и пошла к двери. У порога обернулась.

— Только сделай мне одно одолжение. Книгу из шкафа переложи. Куда угодно — хоть в подпол, хоть к соседям, хоть под матрас. И Стешину не говори куда.

— Зачем?

— Затем, что через два дня, — сказала Оксана, — она понадобится очень многим людям сразу.

## Дом с закрытыми ставнями

Венчали их в Никольской церкви, в четверг, при двенадцати свидетелях и полном отсутствии цветов, — и Оксана, которая шесть лет продавала букеты на свадьбы, отметила это первым делом и почему-то обиделась.

Радич стоял рядом.

Он оказался высоким, лет тридцати пяти, с тяжёлым неподвижным лицом и глазами, которые он держал опущенными почти всё время. Чёрный сюртук, чёрный галстук. Никаких колец, кроме венчального. Голос низкий и очень тихий — «да» он сказал так, что услышал, кажется, только священник.

Церковь была холодная, и от свечей шёл жирный тёплый воздух, а поверх него из щелей под дверью тянуло снегом. Оксана стояла и разглядывала иконостас, потому что смотреть было больше не на что: гостей со стороны жениха не было вовсе, а со стороны невесты стояли отец, две тётки в чёрном и Фрося у самого выхода, вытянувшая шею.

Венцы держали два незнакомых приказчика. Один был высокий и держал ровно, второй низенький, и у него рука дрожала, и венец над её головой всё время съезжал вправо.

Священник, отец Прокопий, читал быстро, как читают на пятом венчании за неделю. Дойдя до места, где полагается спросить, по своей ли воле, он спросил — и Оксана, вместо того чтобы прошелестеть «по своей», сказала это громко и раздельно, так что дьякон поднял голову.

Пусть слышат. Пусть потом никто не скажет, что её тащили молча.

Он ни разу на неё не посмотрел. Ни в церкви, ни после.

В книге это подавалось как мрачность и вина. Стоя рядом с ним живьём, Оксана поняла: он просто не знал, куда деть глаза. Так стоят у гроба чужие люди, которых позвали из вежливости.

За порогом церкви толпились человек тридцать — не гости, просто городские. Кто-то шептался. Оксана, идя к возку, услышала совершенно отчётливо, произнесённое женским голосом без всякого понижения:

— Вторую повёл.

Она остановилась и повернула голову.

Говорившая была немолодая мещанка в тёплом платке, и, встретившись с ней взглядом, она не смутилась, а посмотрела с жалостью — так смотрят на телёнка, которого ведут со двора.

— Как вас зовут? — спросила Оксана.

Женщина растерялась.

— Марфа.

— Марфа, — сказала Оксана громко, чтобы слышали все тридцать. — Если через год я буду жива и здорова, вы придёте ко мне и скажете это вслух. Договорились?

Кто-то в толпе засмеялся, кто-то ахнул. Радич, уже стоявший у возка, медленно повернул голову.

И впервые за весь день посмотрел на неё.

Взгляд был долгий, тяжёлый и совершенно нечитаемый. Оксана выдержала его, как выдерживала взгляды поставщиков, — просто не отводя глаз, — и первым отвёл он.

— Садитесь, — сказал он.

Ехали молча. Возок трясло, снег лип к окошку. Оксана считала повороты и запоминала дорогу, потому что твёрдо решила: первое, что она сделает в новом доме, — научится из него выходить.

На третьем повороте она не выдержала.

— Зачем вы туда посмотрели? — спросила она.

— Куда?

— На меня. У церкви.

Радич смотрел в окошко.

— Мне сказали, что вы тихая, — сказал он.

— И что, я громкая?

— Вы обещали женщине, что через год будете живы, — сказал он. — Тихие такого не обещают. Тихие идут к возку и смотрят под ноги.

— А вы бы предпочли, чтобы я смотрела под ноги?

Он повернул голову. Свет из окошка падал ему на скулу, и Оксана увидела, что он гораздо моложе, чем ей показалось в церкви, и что у него между бровей стоит вертикальная складка, какая бывает у людей, которые много лет подряд просыпаются с одной и той же мыслью.

— Я бы предпочёл, — сказал он, — чтобы вы вообще сюда не ехали.

И отвернулся, и до самого дома они больше не сказали ни слова.

Дом Радича стоял на горе, за высоким забором. Двухэтажный, каменный, крепкий — и с закрытыми ставнями на всём втором этаже.

— У вас там не топят? — спросила Оксана.

Он не ответил.

Их встретила прислуга — восемь человек, выстроившихся в сенях. Оксана шла вдоль этого строя и смотрела в лица. Лица были непроницаемые и одинаково настороженные, кроме одного: маленькая, лет пятидесяти, круглая, с красными руками кухарка смотрела на неё почти со злостью.

— Домна Игнатьевна, ключница, — сказал Радич, кивнув на высокую сухую женщину в конце строя. — Всё, что нужно, у неё спрашивайте.

— А это кто? — спросила Оксана, показав на кухарку.

Пауза вышла заметная.

— Стряпуха. Устинья.

— Здравствуй, Устинья, — сказала Оксана.

Кухарка поклонилась в пол и ничего не ответила.

Наверх её повела ключница. Домна Игнатьевна шла впереди со свечой, прямая, как палка, и на ходу, не оборачиваясь, перечисляла:

— Спальня ваша тут, внизу, окнами в сад. Умываться воду носят в шесть и в восемь. Бельё в четверг. Стол в час и в восемь. Чай когда прикажете.

— Домна Игнатьевна.

— Слушаю.

— Сколько вы в этом доме?

— Девятнадцатый год.

— Стало быть, и при Вере Осиповне были.

Ключница остановилась так резко, что Оксана чуть не налетела ей в спину.

— Была, — сказала она, всё так же не оборачиваясь. — Аглая Матвеевна, я вам одно скажу, а больше про это говорить не буду ни разу, вы уж не спрашивайте. В этом доме об Вере Осиповне не поминают. Не потому, что барин запретил, — он не запрещал. А потому, что кто поминал, тем плохо стало.

— Кому именно?

— Кучеру нашему, — сказала Домна Игнатьевна и пошла дальше.

Ужинали вдвоём в столовой, где стол был накрыт на двоих, а стульев стояло двенадцать. Подавали молча. Радич ел мало и быстро, глядя в тарелку. Часы в углу тикали так громко, что Оксана поймала себя на желании их остановить.

В романе этот ужин занимал полстраницы, и Аглая за него не произнесла ни слова, а потом три главы плакала.

Оксана положила вилку.

— Лев Дмитриевич.

Он поднял голову.

— Я хочу с вами поговорить, — сказала она. — Не сейчас про чувства, чувств у нас с вами нет и взяться неоткуда. Про дело.

Он отложил нож.

— Слушаю.

— Вы выкупили векселя моего отца у Петра Ильича Голованова. Всю сумму, целиком, до последнего рубля. И взяли меня без приданого. — Оксана смотрела ему прямо в лицо. — Я хочу знать, сколько я стою и за что.

Стало очень тихо.

Домна Игнатьевна, стоявшая у буфета, тихо, боком, вышла.

— Кто вам сказал про векселя? — спросил Радич.

— Отец.

— Он не должен был.

— Он много чего не должен был, — сказала Оксана. — Например, подписывать бумаги не глядя два с половиной года. Отвечайте, пожалуйста, на вопрос.

Радич медленно откинулся на спинку стула.

— Вы не такая, как мне описывали, — сказал он.

— Мне тоже вас описывали, — сказала Оксана. — Говорят, вы жену убили.

Она сама не ожидала, что скажет это вслух, за столом, в первый вечер. Но фраза уже вышла и лежала между ними, рядом с солонкой.

Он не вздрогнул. Он смотрел на неё долго, потом встал, подошёл к окну и остановился спиной.

— Её звали Вера, — сказал он. — Она умерла в этом доме, наверху, в угловой комнате. Восемнадцатого сентября, четыре года назад. Утром была здорова, к вечеру начала жаловаться на резь, к ночи не могла говорить. Доктор приехал за час до конца и сказал, что это грудная болезнь.

— Вы поверили?

— Нет.

— Почему?

— Потому что у грудной болезни не чернеют ногти, — сказал Радич.

Оксана поставила локти на стол.

— Вы кому-нибудь говорили?

— Исправнику. — Он усмехнулся, не оборачиваясь. — Исправник взял с меня двести рублей за хлопоты и написал, что смерть последовала от натуральных причин. А через неделю по городу пошло, что я жену со свету сжил, и пошло оно, Аглая Матвеевна, из одного дома. Угадайте из какого.

— Голованова.

Он обернулся.

— Вам двадцать два года, — сказал он. — Откуда вы это знаете?

— Я умею считать, — сказала Оксана. — Голованов два с половиной года через нашего приказчика вписывал в отцовскую книгу выдуманные комиссии. Одиннадцать записей. Я их переписала своей рукой, они у меня в сундуке. Вы за этим женились?

Радич стоял и молчал, и Оксане показалось, что она слышит, как он дышит.

— Да, — сказал он наконец.

— Спасибо, — сказала она. — Это первое честное слово за сегодня.

Он вернулся к столу, но не сел — оперся на спинку стула обеими руками.

— Мне нужны были эти бумаги, — сказал он. — Я знал, что Стешин пишет для него, — знал, но доказать не мог: пока векселя были у Голованова, книгу вашего отца никакой суд не открыл бы, а сам ваш отец её отдать боялся. Стал бы я кредитором — получил бы право требовать отчёт. Это законно и это долго. А в мае Голованов идёт в гласные думы. Стал бы гласным — и всё, тогда уже не я его, а он меня.

— А я тут при чём?

— Вы ни при чём, — сказал Радич. — Ваш отец сам предложил.

Оксана медленно подняла голову.

— Что?

— Ваш отец, — раздельно повторил он, — сидел в моей конторе и предлагал вас, как предлагают дом с садом. Говорил: возьмите Аглаю, она смирная, хозяйственная, вам после Веры нужна хозяйка. Я отказал. Он приезжал трижды. На третий раз я согласился, потому что понял: он всё равно продаст вас кому-нибудь, и, простите за прямоту, следующий покупатель был бы хуже.

Оксана сидела очень прямо.

Она вспомнила, как он кричал ей тонким голосом: «А что мне было делать?!» Как вытирал лицо ладонью. Как сказал «прости меня, Аглаюшка».

— Он врал, — сказала она.

— Он трус, — сказал Радич. — Это почти всегда одно и то же.

Он взял со стола свечу и пошёл к двери, но у порога остановился.

— Аглая Матвеевна. Я вам обещаю две вещи. Первое: я вас не трону, ни сегодня, ни после, пока сами не скажете, а вы не скажете, я не мальчик, я понимаю. Второе: как только дело с Головановым кончится, я дам вам развод и содержание, и вы поедете куда хотите. Живите как хотите, в дом ко мне не заглядывайте, наверх не ходите. Там не заперто. Просто не ходите.

— Почему?

— Потому что там всё, как было при ней, — сказал он. — Я не разбирал.

И вышел.

Оксана осталась одна за столом, накрытым на двоих, с двенадцатью стульями и тикающими часами.

Она посидела минуты три. Потом взяла свою свечу, вышла в сени и пошла не в спальню, а на кухню.

Устинья сидела у печи и чистила рыбу. Увидев хозяйку, вскочила и уронила нож.

— Сядь, — сказала Оксана. — Сядь, Устинья, и слушай. Ты на меня сегодня смотрела так, будто я тебе денег должна. Скажи почему, и я обещаю, что тебе за это ничего не будет.

Кухарка молчала, комкая передник.

— Ты Веру Осиповну любила? — спросила Оксана.

Устинья вскинула голову — и вдруг заплакала, быстро и зло, вытирая лицо тыльной стороной руки, той самой, красной.

— Я её кормила восемь лет, — сказала она. — Восемь лет, барыня. Она ко мне сюда приходила, вот на этот стул садилась, чай пила, потому что там, наверху, ей одной сидеть тошно было. А как её схоронили, так меня месяц по приказу таскали: чем кормила да чем поила. Чем-чем. Ухой я её кормила! Всю жизнь ухой кормила, и хозяина ухой, и что ж он не помер?

Оксана села напротив.

— В тот день она у тебя ела?

— В тот день, — сказала Устинья, — она у меня ничего не ела. Она с утра уехала в город и вернулась к обеду, и от обеда отказалась, сказала — угостили уже.

— Кто угостил?

— А я почём знаю? Я спросила, где были. Она сказала: у Петра Ильича, наливки поднесли, теперь до вечера сыта.

Свеча дрогнула.

— Ты это исправнику говорила? — спросила Оксана.

— Говорила, — сказала Устинья. — А он записал и говорит: «Ты, дура, помолчи, а то тебя же и посадят». Я и молчу четвёртый год.

Оксана поставила свечу на стол, чтобы не выдать руку.

— Не молчи больше, — сказала она. — При мне не молчи. Устинья, кто-нибудь ещё знает, что она в тот день у Голованова была?

— Кучер знает, — сказала кухарка. — Только кучер наш о позапрошлой зиме утоп. Пьяный, в полынью.

Они посмотрели друг на друга.

— Понятно, — сказала Оксана.

Устинья вдруг перегнулась через стол и схватила её за запястье — крепко, мокрой рыбной рукой.

— Барыня, — сказала она шёпотом. — Вы теперь не ешьте ничего в гостях. Слышите? Ни у кого. Хоть в глаза вам скажут, что обидели, — не ешьте.

— Устинья.

— Вы молодая, вы не понимаете, — быстро говорила кухарка. — Вера Осиповна тоже не понимала. Она добрая была, ей неловко было отказать, поднесли — она и выпила. Из вежливости, барыня! Из одной вежливости!

Оксана осторожно высвободила руку и накрыла ладонью её пальцы.

— Не бойся, — сказала она. — Я невежливая.

Устинья всхлипнула и засмеялась одновременно, и вытерла нос передником.

— И ещё, — сказала она, успокоившись. — Вы к барину не приставайте с этим. Он про Веру Осиповну слышать не может. Он тогда, как её схоронили, три дня наверху сидел, а потом вышел и велел ставни закрыть, и с тех пор ни разу туда не поднимался, я знаю, я бы услыхала, у меня комнатка под лестницей.

— Ни разу за четыре года?

— Ни разу.

Она встала, взяла свечу и пошла к двери. У порога обернулась.

— Устинья. Ключ от угловой комнаты наверху у кого?

— Так она не заперта, — сказала кухарка. — Барин не велит туда ходить, а замка нету.

— Хорошо, — сказала Оксана.

Она поднялась по лестнице, держа свечу перед собой. Наверху было холодно и пахло нежилым — пылью, воском, чуть-чуть духами, ушедшими до запаха воспоминания.

Угловая дверь была четвёртой по коридору.

Оксана толкнула её ладонью.

Комната открылась: кровать под покрывалом, зеркало, завешенное чёрным, туалетный столик со щётками, как будто хозяйка вышла на минуту. И у окна — маленький письменный стол, а на нём, ровно посередине, толстая тетрадь в кожаном переплёте, с ремешком.

Точно такая же, как расчётная книга её отца.

Оксана поставила свечу и раскрыла тетрадь.

На первой странице круглым женским почерком было выведено: «Расход по дому. Вера Радич. Начата 12 генваря».

А на последней исписанной странице, где чернила обрывались на полуслове, стояла дата: семнадцатое сентября.

Накануне.

Оксана села за стол, придвинула свечу и стала читать с конца.

Записи были обыкновенные, домашние: свечей три фунта, мыла два, кухарке на рынок три рубля, портнихе за перешив рубль двадцать. Вера считала аккуратно и подводила итог каждую субботу, и итоги сходились, и от этой сходимости у Оксаны почему-то защипало в носу: женщина, которая четыре года как в земле, была ей понятнее всех живых в этом доме.

А потом, на развороте за август, пошло другое.

Между хозяйственными строчками, чуть мельче, тем же почерком, стояли короткие записи без сумм.

«2 авг. П. И. был у Л. в конторе, ушёл сердит».

«9 авг. П. И. прислал наливки. Не пила».

«24 авг. П. И. говорил мне на именинах у Скворцовых: мужу вашему добрые люди советуют дела в думе не касаться, а он не слушает. Сказал смеясь, а глаза не смеялись».

«3 сент. Спрашивала Л. Он говорит — не твоё дело, не тревожься. Значит, тревожно».

«11 сент. Записываю на всякий случай, потому что боюсь забыть, а сказать некому».

Оксана положила ладонь на страницу.

Потом перевернула на последнюю.

«17 сент. Завтра еду к П. И. сама. Он звал по делу о лавке, но лавка тут ни при чём. Хочу спросить прямо, чего он от Л. хочет, и сказать, что если с мужем что случится, я знаю к кому идти. Л. не говорю, он запретит. Если я не»

Дальше чернила обрывались.

Не кляксой, не росчерком — просто на середине слова, будто человека позвали и он вышел, собираясь вернуться через минуту.

Оксана долго сидела, глядя на это оборванное «если я не».

Потом закрыла тетрадь, прижала её к груди обеими руками и пошла вниз — искать по тёмному дому человека, который четыре года подряд не заходил в эту комнату, потому что боялся увидеть кровать, и потому не увидел лежащей на столе тетради.