# Бетонка

Ольга Вересаева

Три недели подряд отец-дальнобойщик вытаскивает семнадцатилетнюю Катю на пустую бетонку за посёлком и учит водить старую «четырнадцатую» — зло, придирчиво, до слёз. Она не понимает, зачем ему это, пока однажды он не просит выехать в сумерках.

## Бетонка

Бетонка начиналась сразу за переездом — не за тем, что у посёлка, с шлагбаумом и будкой, а за следующим, заброшенным, где рельсы давно сняли и шпалы выворотило, и на насыпи росла крапива по пояс. Переезд был просто яма с битым щебнем, и «четырнадцатая» проходила его наискось, правым колесом по краю, левым по центру, и подвеска стонала, и Катя каждый раз думала, что сейчас отвалится что-нибудь важное, но ничего не отваливалось, потому что отец знал эту яму и эту дорогу, и знал, как её проходить, и знал всё, что можно знать о дороге, по которой проехал двадцать восемь лет.

Через четыре километра бетонка упиралась в бывшую ферму без крыши. Ферма была кирпичная, длинная, с пустыми проёмами окон, и в тех проёмах гнездились галки, и галки кричали, когда проезжала машина, и крик их был резкий, недовольный, как у людей, которых побеспокоили. Стены ещё стояли, крепкие, советской кладки, а крыша рухнула в девяностых, или в нулевых, — никто не помнил, и внутри, где был коровник, где стояли стойла, где пахло навозом и парным молоком, теперь росли берёзы — прямо из бетонного пола, треснувшего и вздувшегося, берёзы толщиной в руку, высокие, с белыми стволами, и листья их шелестели, и это было странно и неправильно, потому что берёзы должны расти из земли, а не из бетона, но они росли, и были живые, и были сильные, и бетон под ними крошился, и корни уходили вниз, в то, что было под полом, в землю, которую залили бетоном сорок лет назад, и земля принимала корни, и берёзы росли, и ничего с этим нельзя было сделать, и не нужно.

Дальше дороги не было. Дальше — поле, лесополоса, овраг, и болото за оврагом, и грибные места, куда ходили в сентябре, когда грибы шли рядами, опята на пнях, маслята по краю, и никто, кроме грибников в сентябре, туда не ездил. В июле там не было никого. Только ферма, берёзы, и бетонка, и слепни, и жара.

Плиты лежали неровно — их укладывали давно, может, в восьмидесятых, может, раньше, и укладывали плохо, на глаз, без нивелира, и стыки были ступеньками, одни плиты выше, другие ниже, и на стыках машину подкидывало, и передние колеса на секунду повисали в воздухе, и Катя каждый раз втягивала голову в плечи, и хватала руль крепче, и нога дёргалась к тормозу.

— Не жми на тормоз на стыке, — говорил отец. — Просто держи. Он сам пройдёт.

Он говорил это каждый раз. Каждый вечер, на каждом стыке. Не кричал, не ругался — говорил ровно, как говорят вещи, которые нужно повторять, потому что они важные, и потому что тот, кто слушает, не верит, и нужно, чтобы поверил, а поверить можно только через повторение, через двадцать раз, через пятьдесят, через сто, пока тело не поймёт раньше головы. «Не жми на тормоз. Просто держи. Он сам пройдёт». И Катя не жала, и машина проходила, и стук стоял в подвеске, как в пустом ведре, но машина проходила, и Катя выдыхала, и через сто метров снова втягивала голову, и снова: «Не жми. Держи. Пройдёт».

Была середина июля, пятый час, жара стояла плотная, как вода. Не та жара, которая печёт сверху, южная, сухая, а другая — среднерусская, влажная, с запахом болота и цветущей липы, от которой воздух делался густым и тяжёлым, и дышать было как пить тёплый кисель. Жара стояла над полями, над бетонкой, над фермой, над всем этим краем, и никуда не уходила, и ночью не уходила, и к утру роса высыхала за полчаса, и снова начиналось, и асфальт на трассе плавился, и бетонка дышала жаром, как печь, и в машине было шестьдесят градусов на торпеде, и отец говорил: «Открой окна, продует», — и не продувало, потому что воздух снаружи был такой же, как внутри, тёплый и мокрый, и слепни лезли в окна, и пижма пахла так сильно, что кружилась голова.

В открытые окна «четырнадцатой» лезли слепни — крупные, чёрные, с зелёными глазами, и бились о стекло, и садились на руки, и кусали, и Катя отмахивалась, а отец не отмахивался, и слепни кусали его, и он не замечал, как не замечают того, к чему привыкли за двадцать восемь лет рейсов, где слепни и мухи и оводы — это часть дороги, как ямы и посты ДПС. Запах разогретой пижмы с обочины лез в салон густой волной, и к нему примешивался запах горячего пластика — торпеда разогрелась так, что к ней нельзя было прикоснуться, и руль был горячий, и рычаг КПП был горячий, и Катя держала руль в спортивных перчатках, которые купила мать за сорок рублей на рынке, и перчатки пахли кожзамом и потом.

На торпеде под лобовым лежала иконка Николая Угодника — маленькая, литая, алюминиевая, с потемневшим ликом, приклеенная синей изолентой ещё при бабушке. Бабушка, Носкова Тамара Васильевна, посадила иконку на двусторонний скотч, но скотч отклеился в первую же зиму, и тогда она взяла изоленту — синюю, ту самую, которой отец изолировал провода в фуре, — и примотала иконку к торпеде, и изолента держала уже девять лет, и иконка не падала, и даже когда машина прыгала на стыках, иконка стояла, и Николай Угодник смотрел поверх капота, и его взгляд был обращён куда-то вдаль, на дорогу, и Катя иногда думала, что он видит то, чего они не видят. В бардачке гремела мятная жвачка — две пачки, одна начатая, одна нет, и монеты, и какие-то бумажки, и ключ от гаража, который потеряли и нашли, и ключ от бабушкиной квартиры в Правдинске. Выдохшаяся ёлочка-освежитель висела на зеркале заднего вида — зелёная, пластиковая, в форме ёлки, и от неё не пахло уже ничем, но отец не снимал, потому что повесила мать, и мать не снимала, потому что повесила ещё когда машина была новой, в две тысячи шестом, и ёлочка была частью машины, как руль или педали, и выбросить её было всё равно что выбросить руль.

Кате было семнадцать. Она перешла в одиннадцатый, последний класс, и в школе уже говорили про ЕГЭ, про вузы, про баллы, и кто куда подаёт, и кто куда поступает, и Катя ничего не решила, и не думала, и не хотела думать, потому что лето было, и жара была, и дорога была, и всё остальное было далеко, в сентябре, и в сентябре будет видно. Права ей были не нужны ещё год — в апреле исполнится восемнадцать, и тогда можно будет пойти в автошколу, и сдать, и получить, и сесть за руль. Но не сейчас. Сейчас права были не нужны, и кататься по бетонке было не нужно, и учиться было не нужно, но отец сказал «собирайся», и она собралась, и поехала, и вела машину по дороге, которая вела в никуда, к ферме без крыши, где берёзы росли из бетона.

Отцу, Валерию Ивановичу Носкову, было пятьдесят четыре. Двадцать восемь лет он ездил на фуре — сначала на «Колхиде», потом на «КамАЗе», потом на «Вольво», потом на «Скании», и маршрут его был всегда один: Нижний — Смоленск, Нижний — Питер, зимой Череповец, и иногда, когда были заказы, Нижний — Ростов, или Нижний — Минск, но это редко. Он знал каждую заправку, каждый пост, каждый съезд, каждый лежачий полицейский, каждую яму от Нижнего до Смоленска и от Нижнего до Питера. Знал, где можно переночевать, где кормят, где обманывают, где кофе нормальный, где кофе из автомата, который не кофе. Знал, как ведёт себя фура на гололёде, на мокром асфальте, на колее, на подъёме, на спуске. Знал, как тормозить тяжёлым, как трогаться в горку с грузом, как сдавать задом к пандусу, чтобы между бортом и стеной было пять сантиметров, и не задеть, и не проехать. Он знал дорогу, как знают дорогу люди, для которых дорога — это не путь, а жизнь, и жизнь — это дорога, и одно без другого не бывает.

Дома он бывал раз в полторы недели. Приезжал вечером, усталый, пахнущий дизелем и кабиной — тем особенным запахом, который бывает только в фуре: масло, сигареты, кофе, старый пластик, синтетика сидений. Заходил, снимал ботинки в прихожей, ставил сумку у стены, целовал мать в щёку — сухо, коротко, как целуют не от любви, а от привычки, и привычка эта была старая и крепкая, и без неё было нельзя, как без изоленты на иконке. Спал до обеда. Вставал, шёл на кухню, ел борщ прямо из кастрюли — не наливал в тарелку, а садился с ложкой над кастрюлей и ел, и мать ругалась: «Валер, ну возьми тарелку, ну что ты как», — и он брал тарелку, и наливал, и ел из тарелки, и это было то же самое, но матери было спокойнее. После обеда смотрел телевизор — новости, или футбол, или то, что шло, — и засыпал на диване, и мать накрывала его пледом, и он спал до вечера, и вечером снова собирался, и снова сумка у стены, и снова ботинки в прихожей, и снова «ну всё, я поехал», — и уезжал, и мать стояла у окна и смотрела, как «четырнадцатая» выезжает со двора, и потом фура с прицепом, и потом — ничего, и дорога, и полторы недели тишины.

Он не помнил, в каком она классе. Один раз на день рождения подарил куклу — ей было тронадцать. Кукла была в розовом платье, с волосами, которые можно расчёсывать, и Катя уже три года не играла в куклы, и смотрела на подарок, и не знала, что сказать, и мать сказала за неё: «Спасибо, папа, она красивая», — и отец кивнул, и сел за стол, и ел торт, и Катя убрала куклу в шкаф, и кукла стояла в шкафу до сих пор, за зимними свитерами, и Катя иногда видела её, когда доставала вещи, и каждый раз думала, что нужно выбросить, и не выбрасывала, потому что отец подарил, и отец приезжал раз в полторы недели, и кукла была доказательством того, что он помнил, что у него дочь, что она родилась, и растёт, и что когда-то ей было тринадцать, и он подарил ей куклу, и это было всё, что он мог подарить, потому что он не знал, что дарят в тринадцать, и не знал, что она уже не играет, и не знал, потому что не видел, потому что был на дороге, и дорога была длинная, и полторы недели — это долго, и за полторы недели Катя менялась, и он не замечал, как менялась, и в следующий раз видел уже другую, и не понимал, что другая.

А в мае вдруг остался. Приехал, как обычно, вечером, и не уехал на следующий день, и не уехал через день, и не уехал через полторы недели. Стояла «четырнадцатая» во дворе, и фура стояла на стоянке, и отец был дома, и это было странно, и Катя не понимала, и мать не объясняла, и отец не объяснял, и все молчали, и молчание было не пустое, а полное, как бывает полное молчание, когда все знают, но никто не говорит, и от этого оно тяжелее, чем если бы говорили.

Он спал не до обеда, а до вечера. Не смотрел телевизор. Сидел на крыльце, курил, смотрел на двор, на гараж, на берёзу у забора, на соседский забор, на облака. Катя смотрела из окна и не узнавала его — он был другой, не тот, что приезжал на полторы недели, не тот, что ел борщ и уезжал. Тот был быстрый, собранный, тот знал, что делать, и делал. Этот — медленный, тихий, этот смотрел на облака и не делал ничего, и руки его лежали на коленях, и не двигались, и Катя думала, что руки эти, которые двадцать восемь лет держали руль фуры, — не знают, что делать без руля.

И на третий день сказал:

— Собирайся. Поедем учиться.

Сказал за завтраком, не поднимая глаз от тарелки. Мать стояла у плиты, спиной, и не повернулась, но Катя видела, как её спина напряглась, и как она перестала дышать на секунду, и как снова задышала, и как взяла сковородку и поставила на конфорку, и масло зашипело, и это было всё, что мать сказала — масло, шипящее на сковородке.

— Куда? — спросила Катя.

— На бетонку. За переезд. Учиться будем.

— Пап, мне семнадцать. Мне ещё год...

— Я знаю, сколько тебе. Собирайся.

И она собралась. Не потому что хотела. Не потому что понимала. А потому что отец сказал «собирайся», и он никогда раньше не говорил «собирайся», и если он сказал — значит, было нужно, и нужно было не ей решать, нужно или не нужно, а просто собраться и поехать.

Первые вечера были ужасные. Она глохла, глохла и опять глохла. «Четырнадцатая» была не фура, но и не лёгкая машина — педаль сцепления тугая, схватывала высоко, в самом конце, и нужно было поймать этот момент, эту точку, в которой двигатель ещё не заглох, но уже тянет, и Катя не ловила, и двигатель глох, и машина дёргалась, как икающая, и глохла, и она снова заводила, и снова дёргалась, и снова глохла, и отец сидел рядом и молчал, и молчание его было тяжелее крика, потому что крик — это эмоция, а молчание — это приговор.

Один раз заглохла прямо посреди переезда — того, заброшенного, с битым щебнем. Заглохла, и panicked, и забыла всё сразу: где сцепление, где тормоз, где ключ, что делать. Сидела и смотрела на капот, и руки лежали на коленях, и ничего не могла, и ничего не хотела, и только слёзы подступали, и она не плакала, потому что плакать при отце нельзя, и он не плакал, и никто в их семье не плакал, кроме матери, и мать плакала на кухне, когда никто не видел.

Отец, вместо того чтобы помочь — вместо того чтобы сказать «успокойся», или «давай я», или «нажми сюда, отпусти тут», — заорал так, что зазвенело в ухе:

— Куда ты смотришь! На капот смотришь! Далеко смотри, туда, где будешь через пять секунд!

Она вылезла и пошла по обочине к переезду, пиная сухие комья, и комья разлетались, и пыль стояла, и слёзы текли, и она не вытирала, и шла, и отец ехал следом — он пересел за руль, проехал за ней, и один раз коротко бибикнул, и это «бип» было не сигнал, а слово, и слово было: «Я здесь. Иди. Я еду за тобой». И всё. И она шла, и он ехал, и когда она остановилась и села на трубу у переезда, он остановился и сел в машине, и они сидели — она на трубе, он в машине — и молчали, и было слышно, как галки кричат на ферме, и как пижма пахнет, и как где-то далеко, на трассе, едет фура, и двигатель гудит, и гул уходит, и тишина.

— Съезди с ним, Кать, — сказала вечером мать, стоя над сковородкой спиной к ней. — Просто съезди, а?

Мать не поворачивалась. Мать говорила в сковородку, в масло, в лук, который шкварчал. И Катя поняла, что мать не просит — мать молит. Мать, которая никогда не молила, которая всегда решала, и всегда говорила «ну ладно», и всегда знала, что делать — мать стоит у плиты и просит, и не поворачивается, потому что если повернётся — заплачет, а мать не плачет при ней, мать плачет на кухне, когда никто не видит.

— Съезди, а?

— Съезжу, — сказала Катя.

И они ездили. Три недели подряд, каждый вечер, с шести до девяти, иногда до десяти, пока темнело, и звёзды выходили, и бетонка пропадала, и только фары светили, и берёзы у фермы белели в темноте, как призраки. Они ездили даже когда лило — а лило в июле часто, грозами, сразу, без предупреждения, и по бетонке шла коричневая вода, как река, и плиты уходили под воду, и Катя вела по памяти, по стукам, и отец говорил «не бойся воды, вода уходит, держи ровно», и она держала, и вода уходила, и плиты снова появлялись, мокрые, блестящие, и машина шла.

Он гонял её задом между двумя вёдрами. Вёдра стояли на расстоянии три метра, и нужно было сдать назад так, чтобы проехать между ними, не задев. Она задевала — раз, два, пять, десять. Ведро падало, гремело, вода растекалась, и отец молча выходил, ставил ведро обратно, наливал воды из бутылки, садился, и: «Давай». И снова. И снова. И пока не прошла — не поехали домой. Один раз они стояли у вёдер до одиннадцати вечера, и мать звонила, и отец сказал: «Сейчас», — и положил трубку, и: «Давай». И Катя плакала, и вела, и задевала, и снова плакала, и снова вела, и на двенадцатом разе прошла — ровно, ни разу не задев, и отец ничего не сказал, только кивнул, и поехали домой, и это «ничего не сказал» было лучше, чем «молодец», потому что «молодец» — это похвала, а кивок — это признание.

Заставлял трогаться в горку у фермы — там был уклон, пологий, но достаточный, чтобы «четырнадцатая» без сцепления катилась назад. Трогаться в горку — самое трудное: левая нога отпускает сцепление, правая нажимает газ, и нужно поймать момент, и если отпустишь раньше — заглохнешь, если позже — покатишься назад. Десять раз подряд. До слёз. До ненависти. До того состояния, когда руки трясутся, и нога на сцеплении дрожит, и в горле ком, и думаешь: «Я ненавижу эту машину, и эту дорогу, и эту ферму, и эти берёзы, и этого человека, который сидит рядом и молчит, и я никогда не научусь, и мне не нужно, и зачем, и почему, и за что».

И научилась. Научилась отпускать сцепление так, как он говорил — «будто кошку гладишь». Не резко, не медленно, а мягко, кончиками пальцев, чувствуя, как педаль сопротивляется, и как сцепление схватывает, и как машина начинает тянуть, и в этот момент — чуть-чуть газ, и машина идёт, ровно, без рывка, и горка позади, и впереди бетонка, и стыки, и ферма, и берёзы, и всё хорошо. Она перестала бояться стыков. Перестала втягивать голову в плечи. Перестала дёргаться к тормозу. Просто держала, и машина проходила, и стук стоял, и ничего не отваливалось, и отец молчал, и молчание было правильное, и нужное, и лучше любого «молодец».

А в этот вечер он велел ехать не после ужина, а позже. Не в шесть, не в семь, а в девять, когда солнце село за лесополосу и всё вокруг стало одинакового сизого цвета — и поля, и бетонка, и ферма, и берёзы, и небо, и земля, и нельзя было понять, где кончается одно и начинается другое. Сумерки. Те особые сумерки, которые бывают в июле в средней полосе: не темнота, не свет, а что-то между, и в этом «между» цвета пропадают, и остаются только силуэты, и силуэты — одинаковые, сизые, и дорога — сизая, и трава — сизая, и небо — сизое, и ничего не видно, кроме того, что близко, а то, что близко, — тоже сизое, и одинаковое, и нет ориентиров, и нет точек, и нет того, за что глаз может зацепиться.

— Пап, темно уже.

— Вот и хорошо.

Она не поняла. Но не спросила. За три недели она научилась не спрашивать — не потому что нельзя, а потому что отец объяснял делом, а не словом, и если он говорил «поедем в темноте» — значит, в темноте было нужно, и нужда была важнее вопроса.

Она вела медленно. На второй передаче, тридцать километров в час, может, двадцать пять. Свет фар лежал на плитах желтоватыми лужами — две лужи, две полосы света, и впереди, за пределами света, — ничего, чернота, и в этой черноте — дорога, которую она знала наизусть, каждый стук, каждый излом, каждую яму, но которую не видела, и нужно было вести по памяти, по телу, по тому, что руки и ноги помнили, а глаза — нет. Из травы выпрыгивали ночные бабочки — крупные, серые, с порошком на крыльях, — и гасли о лобовое, и порошок оставался на стекле, и дворники размазывали, и бабочки летели снова, и снова гасли, и это было каждый вечер, но сейчас, в темноте, их было больше, и они были крупнее, и звук, с которым они бились о стекло, был громче, как будто в темноте всё становилось громче и больше, и ближе.

Отец сидел непривычно тихо. Не молчал — молчал он всегда, и молчание его было привычное, рабочее, как тишина в кабине фуры. Нет, он сидел тихо. Тихо — это по-другому. Это когда человек не молчит, а прислушивается, и прислушивается не к тому, что снаружи, а к тому, что внутри, и внутри что-то есть, и он с этим что-то делает, и это «что-то» нельзя показать, и нельзя рассказать, и можно только сидеть тихо и ждать, пока оно сделается, или не сделается, или пройдёт. Он сидел и смотрел не в стекло — в стекло смотреть было нечего, темнота, — а куда-то перед собой, на свои руки. Руки лежали на коленях, крупные, с мозолями на ладонях, с тёмными ногтями, с трещиной на большом пальце правой, которую он не залечивал, и которая не заживала, потому что он не давал ей зажить — всё время двигал, всё время работал. Руки, которые двадцать восемь лет держали руль. Руки, которые теперь лежали на коленях и не двигались, и Катя смотрела на них в свете приборной панели и думала, что никогда не видела отцовских рук неподвижными, и от этого было страшно, но она не понимала, от чего, и не спрашивала.

— Что там на щите написано? — спросил он вдруг, когда они проезжали поворот на ферму. Спросил ровно, как спрашивают о погоде, но Катя почувствовала — как чувствуют, когда кто-то рядом делает вид, что всё нормально, а нормально не всё, — что спросил не из любопытства, а из нужды.

— На каком щите?

— Синий, справа стоял. Только что.

Катя повернула голову. Посмотрела вправо. Щит был. Синий, металлический, на двух столбах, с белой каймой, и надписью белым по синему. Он стоял тут всегда, сколько она помнила, — с детства, с тех пор как они ездили за грибами, с тех пор как она сидела на заднем сиденье и смотрела в окно, и щит был ориентиром, и она знала его наизусть, как знала ферму и берёзы.

— Пап, там «Гидроторф 4», он всегда там стоит. Ты его тыщу раз...

Она не договорила. Не потому что не хотела. А потому что вдруг поняла. Не поняла — почувствовала, как чувствуют, когда пол уходит из-под ног, но не сразу, а медленно, по миллиметру, и ты стоишь, и пол идёт, и ты ещё стоишь, но уже знаешь, что упадёшь. Она почувствовала, что отец не видит щита. Что не видел его и в прошлый раз. И в позапрошлый. Что не видит он, может быть, давно — давно, но молчал, и молчание его было не рабочее, а другое, и то, что он сидел тихо и смотрел на руки, — было не про руки, а про то, что руки — это последнее, что он ещё видит, и видит плохо, и видит при свете приборной панели, и в темноте не видит ничего.

Он молчал долго. Километра полтора. Катя вела и считала стыки, и каждый стук был как удар, и она слушала, и ждала, и не могла не ждать, и не могла ждать, и вела, и руки не дрожали, потому что она научилась за три недели не дрожать, и только пальцы на руле были белые, и она этого не видела, потому что было темно.

Потом сказал ровно, как диспетчеру по рации:

— Пигментная дистрофия сетчатки. В сумерках не вижу почти. Днём — будто в трубу гляжу, по краям муть. В мае был последний рейс, я вам не говорил. В сентябре медкомиссия, категорию снимут, и всё.

Он говорил это так, как говорят цифры по рации: номер рейса, точка погрузки, точка выгрузки, вес, расстояние. Голос был ровный, без интонации, без пауз, без тех пауз, которые бывают, когда человек подбирает слова, потому что слова были не нужны — нужны были факты, и факты были такие: пигментная дистрофия, труба, муть, последний рейс, медкомиссия, всё. И это «всё» — последнее слово — было не «всё, что я хотел сказать», а «всё, что осталось». Всё. Конец. Точка.

Слепень бился о потолок салона — один, заблудившийся, залетевший через окно, и бился, и жужжал, и звук его был тревожный, как сигнал, и Катя хотела его выгнать, но не могла отпустить руль, и слепень бился, и бился, и наконец нашёл окно и вылетел, и стало тихо.

Катя вела очень аккуратно. Обеими руками, десять и два, как учили. Десять и два — это позиция рук на руле: левая на десяти часах, правая на двух. Так учил отец. Так учили в автошколе, но отец учил раньше, и отец учил не по правилам, а по жизни, и говорил: «Десять и два, и держи крепко, но не мёртво, потому что если мёртво — то при ударе руки сломаются, а если крепко — то выберет, и выберет так, что ты останешься на дороге». И Катя держала — десять и два, крепко, не мёртво, и вела, и смотрела далеко вперёд, туда, где будут через пять секунд.

— Мать на работу пятнадцать километров, — сказал он. — Зимой с четырёх темно, а автобус один, в шесть двадцать. Бабку в Правдинск возить, у неё уколы. В апреле тебе восемнадцать.

Он говорил это, и каждое предложение было не предложение, а задача. Не жалоба, не объяснение, не оправдание — задача. Мать — задача. Зимой темно — задача. Автобус один — задача. Бабка — задача. Уколы — задача. Апрель — задача. Восемнадцать — решение. И всё это было связано, и всё это было одно, и это одно было: ты должна научиться водить, и не просто водить, а водить в темноте, и не просто в темноте, а зимой, и не просто зимой, а по этой дороге, и не просто по этой дороге, а с бабкой, и с матерью, и с собой, и всех довезти, и всех привезти, и ничего не случилось, и чтобы ничего не случилось — нужно учиться, и нужно учиться сейчас, и нужно учиться в темноте, потому что зимой с четырёх темно, и ты должна уехать в шесть двадцать, а автобус в шесть двадцать один, и ты не автобус, ты — машина, и ты должна вести, и вести хорошо, и вести безопасно, и отец не сможет, потому что отец не видит, и отец не будет видеть, и это не исправить, и это не лечится, и это — навсегда, и навсегда — это долго, и нужно успеть, и нужно научить, и нужно, чтобы ты могла, потому что больше некому.

— Ты поэтому... — начала Катя, и не договорила, потому что «поэтому» было началом вопроса, ответ на который она уже знала, и вопрос был не нужен, и ответ был не нужен, и нужно было только одно — ехать.

— Я поэтому.

Два слова. Два слова, которые заменили всё — и три недели молчания, и три недели обучения, и три недели глохла-глохла-опять-глохла, и вёдра, и горка, и стыки, и «не жми на тормоз», и «далеко смотри», и «будто кошку гладишь», и «собирайся», и март, и апрель, и май, и последний рейс, и медкомиссию, и категорию, и всё. Я поэтому. Я поэтому остался. Я поэтому не уехал. Я поэтому не сказал. Я поэтому учу тебя. Я поэтому гонял тебя три недели. Я поэтому молчал. Я поэтому. Поэтому.

Она свернула к ферме. Развернулась в три приёма — три приёма, не два, не четыре, а три, как учил: первый заход — направо, до упора; задом — налево, до упора; вперёд — ровно, и встать. Ни разу не задев кирпич — кирпич лежал у угла фермы, и нужно было пройти в тридцати сантиметрах, и она прошла, и не задела, и отец не сказал ничего. Ничего. Не «молодец», не «хорошо», не «видишь, можешь». Ничего. И это было лучше, чем «молодец», потому что «молодец» — это когда удивили, а когда не удивились — это значит, что ждали, и дождались, и это значит, что верили, и верили давно, и верили больше, чем она сама, и эта вера была тяжелее любого «молодец», и теплее, и тише, и её нельзя было услышать, но можно было почувствовать, и Катя почувствовала, и ничего не сказала, и поехала обратно.

Обратно ехали в темноте. Полной, настоящей, июльской, но не ночной — ночной темноты в июле не бывает, бывает сумрак, бывает серость, бывает сизое «между», — а той темнотой, которую отец видел. Его темнотой. Темнотой, которая наступала, когда садилось солнце, и мир пропадал, и оставались только звуки, и запахи, и руки на коленях, и ничего больше. Катя вела по этой темноте, и фары светили, и бабочки гасли, и стыки стучали, и она не жала на тормоз, и держала, и проходила.

Он достал из-под сиденья пакет — обычный, «Магнит», в пятнах от масла, — мать положила пирожки с яйцом и луком, ещё тёплые в фольге. Фольга шуршала, и запах был сильный, домашний, и Катя взяла пирожок, и он был горячий, и масло текло по пальцам, и она ела одной рукой, другой держа руль, и роняла крошки на чехлы — чехлы с деревянными шариками, которые бабушка сплела в девяностых, и шарики стучали, когда садились, и стук этот был знакомый, и родной, и правильный.

Он рассказал, как в девяносто первом первый раз пошёл в рейс на «Колхиде» без стартера. «Колхида» — грузовик, капотный, дизельный, неубиваемый, но стартер на ней был слабый, и в мороз не схватывал, и нужно было заводить с толкача — толкали всей автобазой, человек восемь, и он сидел за рулём, и жал на сцепление, и ждал, и когда толкнули достаточно — отпускал, и двигатель схватывал, и ревел, и дым стоял чёрный, и все кричали «давай, давай», и он давал газу, и не глох, и ехал. И как он тогда боялся — боялся, что не схватит, боялся, что заглохнет, боялся, что подведёт, и стыдно было бояться, потому что ему было двадцать три, и все смотрели, и нужно было быть мужчиной, а он был мальчишкой, и боялся, и признаться было некому. Некому — потому что дома ждала мать, и матери нельзя было сказать «я боюсь», потому что мать бы заплакала, и отца не было, отец ушёл, и было некому, и он боялся, и ехал, и не признавался, и проездил двадцать восемь лет.

Катя слушала и смотрела далеко вперёд, туда, где будет через пять секунд. Вперёд — в темноту, в черноту, в то, чего не видно, но что будет, и что нужно увидеть раньше, чем оно наступит, и если не увидеть — то услышать, и если не услышать — то почувствовать, и если не почувствовать — то знать, и если не знать — то верить, и верить в то, что дорога есть, даже когда не видно, и что стыки пройдут, и что машина пройдёт, и что можно вести в темноте, если кто-то рядом сидит тихо и смотрит на свои руки, и руки — неподвижны, и молчат, и молчание это — не пустота, а присутствие, и присутствие это — самое важное, что есть в машине, важнее руля, важнее двигателя, важнее фар.

Перед переездом она остановилась, хотя шлагбаум был поднят и никого не было. Остановилась — не потому что нужно, шлагбаум поднят, рельсов нет, и переезда нет, а просто яма с щебнем. Остановилась, потому что отец учил: перед переездом — стоп. Всегда стоп. Даже если открыт. Даже если никого нет. Даже если рельсов нет. Стоп — и посмотри. И она остановилась.

Опустила стекло. Воздух снаружи был тёплый, мокрый, с запахом крапивы и мокрого дерева — насыпь поросла, и крапива стояла высокая, и пахла. Повернула голову направо — посмотрела. Тёмно. Ничего. Повернула налево — посмотрела. Тёмно. Ничего. И сказала вслух, отчётливо, как в детстве считалку, — как говорила, когда училась считать, и считала ступеньки, и считала ворон, и считала щели в заборе:

— Чисто справа. Чисто слева.

Отец не пошевелился. Сидел неподвижно, и руки на коленях, и лицо в тени, и не видно было, открыты глаза или закрыты. Но Катя знала, что открыты. Знала — потому что он слушал. Слушал, как она говорит, и запоминал, и привыкал, и это «привыкал» было не к её голосу, а к тому, что теперь — она. Теперь она будет смотреть. Теперь она будет говорить. Теперь она будет говорить за двоих, и видеть за двоих, и везти за двоих, и переезд — первый, и дальше — дорога, и дорога — длинная, и темнота — длинная, и нужно, чтобы кто-то говорил «чисто справа, чисто слева», и кто-то слушал, и верил, и ехал.

— Громче говори, — попросил он. — Я привыкаю. Я привыкаю.

Он не сказал «к темноте». Не сказал «к тому, что не вижу». Не сказал «к тому, что ты теперь вместо глаз». Он сказал: «Я привыкаю». И Катя поняла — к чему. К тому, что дочь — выросла. К тому, что дочь — ведёт. К тому, что дочь — видит там, где он не видит. К тому, что та девочка, которой в тринадцать подарил куклу, — ведёт машину, и говорит «чисто справа», и голос её — громкий, и отчётливый, и взрослый, и этот голос — его глаза теперь, и этот голос — его дорога, и он привыкал, как привыкают к темноте: медленно, по миллиметру, и не смиряясь, и не сдаваясь, а привыкая, потому что деваться некуда, и потому что привыкать — это не сдаваться, а жить, и жить — это ехать, и ехать — это когда кто-то рядом говорит «чисто», и ты ему веришь.

— Чисто справа! — сказала Катя громче, и голос её был твёрдый, и руки не дрожали, и она нажала на газ, и «четырнадцатая» тронулась, и прошла переезд, и стукнула подвеской на щебне, и поехала, и стыки стучали, и она не жала на тормоз, и держала, и он сам прошёл, и впереди — дорога, и фары, и темнота, и в темноте — дом, и мать, и плита, и сковородка, и борщ в кастрюле, и ботинки в прихожей, и иконка Николая Угодника, и ёлочка-освежитель, и всё, что было, и всё, что будет, и всё, что нужно, — просто ехать, и говорить громко, и смотреть далеко, туда, где будешь через пять секунд.

— Чисто! — крикнула она в темноту, и эхо от фермы вернуло, и галки закричали, и берёзы стояли белые, и пижма пахла, и слепень бился о стекло, и ничего не было видно, и всё было видно, и она вела, и отец сидел тихо, и слушал, и привыкал.