# Банка со слоном

Марина Северова

Женя выросла с уверенностью, что в девяностые мать бросила её ради заработков в другой стране. На похоронах бабушки, разбирая старые вещи, она находит жестяную банку с доказательствами того, что вся её обида держалась на чужой лжи.

## Банка со слоном

Баба Валя умерла в ночь на вторник, в конце марта, когда во дворе лежал тот серый ноздреватый снег, который уже не убирают, а ждут, пока сам сойдет.

Нина Петровна из тридцать второй зашла в начале девятого, своим ключом, как заходила последние четыре года. В квартире было натоплено, батареи в этом доме жарили до мая. Валентина Александровна лежала на боку, лицом к стене, укрытая по плечо, и подушка под щекой была почти не смята. Нина Петровна сперва решила, что соседка разоспалась, прошла на кухню, поставила чайник и только там, слушая, как он гудит, поняла, что в квартире слишком тихо. Обычно к этому часу баба Валя уже сидела за столом в байковом халате и говорила, что опять всю ночь глаз не сомкнула.

Жене позвонили в десятом часу. Она стояла у копира в бухгалтерии, ждала, пока прогреется барабан, и держала телефон плечом.

— Женечка, ты только не пугайся, — сказала Нина Петровна.

Женя все поняла сразу и почему-то первым делом посмотрела на часы над дверью, будто это следовало запомнить.

Билет на вечерний рейс стоил семь тысяч четыреста. Багаж она не брала, только сумку с черной юбкой и Сонин рюкзак. Девать Соню было некуда, Игорь уехал на вахту двенадцатого и раньше мая не возвращался. Соня всю дорогу до аэропорта спрашивала, будут ли давать сок, и Женя отвечала, что будут.

Хоронили в четверг. Автобус подали к подъезду в одиннадцать, старый, с шершавыми серыми сиденьями и с занавесками, которые кто-то давно подшил вручную. На кладбище за железной дорогой глина была рыжая и вязкая, мужики из похоронной конторы работали быстро и деловито, один из них все время поглядывал на телефон, потому что у него был еще один заказ на два часа. Женя стояла с краю, придерживала Соню за плечо и следила, чтобы та не наступила в мокрое.

Мать приехала прямо к кладбищу, на такси, в темно-синей куртке, которая ей была не по росту велика. Она подошла к гробу, постояла, поправила бабушке платок под подбородком и отступила. Женя увидела ее уже там, у ямы. Они кивнули друг другу так, как кивают в очереди человеку, который занимал за тобой.

Плакали обе одинаково. Обе прижимали к глазам уголок платка и старались не всхлипывать в голос, обе стояли прямо, и Женя, поймав себя на этом сходстве, разозлилась и отвернулась.

Поминки делали в квартире. Столы сдвинули, накрыли двумя клеенками, потому что одной не хватало, поставили борщ в кастрюле, тарелку с блинами, кутью из риса с изюмом, компот из сухофруктов в трехлитровой банке. Соседки принесли салат и пирожки с капустой. На край стола поставили стопку и накрыли ее куском черного хлеба.

Тамара Николаевна на поминках не села ни разу. Она резала хлеб, носила из кухни, собирала грязные тарелки, а когда все поели, встала к раковине и перемыла посуду, и полотенце у нее висело на плече, как у поварихи в столовой. Женя сидела на диване с Соней и слушала, как Лидия Ивановна рассказывает, что Валентина Александровна еще в феврале жаловалась на давление, и как та ей отвечала, что ничего, помирать не собирается, надо еще внучке кофту довязать.

Про кофту Женя ничего не знала.

Когда стали расходиться, Тамара Николаевна вытерла руки, сняла полотенце с плеча и сложила его вчетверо.

— Ты надолго? — спросила она.

— До воскресенья, — сказала Женя.

— Тут разбирать надо. Одна не осилишь.

— Я и не собиралась одна.

— Ну вот, — сказала Тамара Николаевна. — Я к десяти приду.

Она надела куртку, потопталась в прихожей и вышла. Женя постелила Соне на диване, сама легла на бабушкину кровать, под то же самое одеяло в пододеяльнике с вырезанным ромбом посередине, и до трех часов ночи слушала, как в трубе за стеной шумит вода.

Утром Тамара Николаевна пришла в десять, как обещала, и принесла с собой рулон мусорных мешков и две пары матерчатых перчаток. Одну пару она молча положила на табурет перед дочерью.

Разбирали методично, потому что иначе было невыносимо. Начали с серванта. Хрусталь, шесть рюмок на витых ножках, ни разу не бывших в деле, конфетница с щербиной, сервиз на двенадцать персон, из которого недоставало двух блюдец. Тамара Николаевна ставила посуду на стол, поворачивала к свету, смотрела на щербины и говорила: эту в комиссионку не возьмут. Женя заворачивала в газету то, что брали, и складывала в коробку из-под бананов.

На подоконнике в кухне стояли лекарства, выстроенные в два ряда, как солдаты. Эналаприл, аспаркам, валидол, корвалол, полупустой пузырек с настойкой боярышника. Рядом лежала общая тетрадь в клетку, и в ней бабушкиным крупным почерком, с наклоном вправо, были записаны даты и цифры: сто пятьдесят на девяносто, сто шестьдесят на девяносто пять, приняла две. На последней странице другим столбиком шли расходы. Хлеб двадцать восемь. Молоко семьдесят два. Эналаприл тридцать два. Внучке на телефон пятьсот.

Женя закрыла тетрадь и положила ее в сумку, ничего не сказав.

Ковер с оленями сняли вдвоем. Он был прибит гвоздиками, и гвоздики держали крепко, и когда ковер наконец пошел, за ним обнажилась стена, светлая, не выцветшая, с обойным рисунком, который Женя помнила еще девочкой. От ковра пахло пылью и нафталином, и этот запах вдруг оказался таким подробным, что Женя села на пол и минуты две ничего не делала.

— Ты не сиди на полу, — сказала Тамара Николаевна из кухни. — Тянет от двери.

Женя не ответила и не встала.

Под кровать полезла она же. Там были: чемодан с постельным, коробка из-под зимних сапог сорок первого размера, набитая мотками шерсти, старый эмалированный таз, в котором баба Валя когда-то замачивала белье, и жестяная банка из-под индийского чая.

Банка со слоном. Такие в девяностые стояли в каждом доме по три штуки, потому что чай кончался быстро, а банка оставалась и шла под пуговицы, под мелочь, под гвозди, под лавровый лист. Эта была тяжелая, гораздо тяжелее, чем полагается банке с пуговицами. Крышка сидела туго, Женя поддела ее ногтем, потом ножом.

Внутри лежали бумаги. Плотная пачка, перетянутая аптечной резинкой, которая рассыпалась от прикосновения.

Женя развернула верхнюю. Бланк почтового перевода, синеватая бумага в мелкую сетку, штамп отделения связи, дата: девятое апреля девяносто третьего года. Отправитель: Соловьева Т. Н. Получатель: Куприянова В. А. Сумма прописью, написанная от руки. И в графе для сообщения четыре слова, тем же почерком, круглым и с сильным нажимом: на содержание ребенка Жени.

Женя посмотрела на цифры и сначала не поняла их. Числа были огромные, с нулями, из тех, что после деноминации перестали что-либо значить. Она перевернула квитанцию, потом взяла следующую. Май девяносто третьего. Июнь девяносто третьего. Июль. Август.

Она разложила их прямо на полу, по годам, тремя рядами, и пересчитала. Потом пересчитала еще раз, потому что первый раз сбилась. Тридцать шесть. Ни одного пропуска за три года.

Тамара Николаевна вышла из кухни, вытирая руки о фартук, и увидела дочь на полу, среди синеватых бумажек.

— Что там? — спросила она.

Женя подняла одну квитанцию и протянула, не вставая.

Тамара Николаевна взяла. Она держала бумажку далеко от глаз, потому что очки остались в куртке, и Женя видела, как у нее начинают дрожать пальцы, сначала на левой руке, потом на правой. Она опустилась на край кровати. Пружины скрипнули.

— Это девяносто третий, — сказала она.

— Тридцать шесть штук, — сказала Женя. — Три года подряд, каждый месяц.

— Каждый месяц, — повторила Тамара Николаевна. — Я двенадцатого числа отправляла. Как товар сдам, так сразу на почту. Иногда с вокзала, если поезд ночью.

— Мне никто про это не говорил.

— Я писала тебе. Каждый раз с переводом письмо. Мама говорила, что отдает.

Женя посмотрела на нее снизу вверх.

— Я не получила ни одного письма. Ни одного. Я думала, ты уехала и забыла, что у тебя дочь есть.

Тамара Николаевна ничего не ответила. Она положила квитанцию себе на колено, разгладила ее ладонью, потом еще раз разгладила, хотя та уже была ровная.

Женя вытряхнула банку до дна. Под квитанциями оказалась вторая пачка, потолще, и это были уже не бланки, а конверты. Обыкновенные, с марками, слипшиеся от времени по краям. На каждом одним и тем же почерком было выведено: Жене Соловьевой, лично в руки.

Часть конвертов была цела. Часть кто-то вскрыл сбоку, аккуратно, ножом, а потом заклеил канцелярским клеем, и клей за столько лет пожелтел и проступил полосой.

Женя держала эту пачку и не открывала.

— Она их читала, — сказала она наконец.

Тамара Николаевна встала, подошла и села рядом с ней на пол, тяжело, придерживаясь за спинку кровати. Так они и сидели вдвоем, две взрослые женщины, среди мешков, коробок и свернутого ковра.

Женя вскрыла первое письмо. Бумага была в линейку, вырванная из тетради, и почерк на ней шел ровно, без единой помарки, будто человек сначала писал на черновике.

Здравствуй, моя хорошая. У меня все в порядке, не думай ничего плохого. Тут холодно, но я купила себе сапоги на рынке, недорого, зато теплые. Ты слушайся бабушку и не бегай на улицу без шапки, а то опять уши заболят, как в прошлом году. Я скоро вернусь, потерпи еще немножко.

Во втором письме было про то, как она стояла на границе одиннадцать часов и как у женщины из их автобуса забрали все документы, а Тамара всю дорогу назад держала свой паспорт во внутреннем кармане и не выпускала. Про то, что в гостинице дали комнату на четверых и по ночам она отворачивалась к стене, чтобы соседки не видели.

В третьем письме была фраза, на которой Женя остановилась и перечитала ее три раза.

Мне тут сказали, что дети быстро отвыкают. Я в это не верю. Ты, пожалуйста, не отвыкай.

Она читала письма подряд, одно за другим, и складывала прочитанные на колени. В каждом было одно и то же: как ты там, не болеешь ли, слушаешься ли бабушку, скоро вернусь насовсем. И в каждом просьба ответить. Напиши мне хоть три строчки, я адрес внизу пишу.

— Я думала, ты просто не хочешь писать, — сказала Тамара Николаевна. — Мама говорила, ты не хочешь. Говорила: она обиделась, не пристает к ребенку.

Женя дошла до письма от ноября девяносто четвертого и вынула из конверта не только листок, но и тонкую бумажку с надписью на чужом языке, магазинный чек.

— Что это?

Тамара Николаевна взяла, поднесла ближе, прищурилась.

— Это пальто, — сказала она. — Зеленое, с капюшоном. Я его в Белостоке купила. Оно на вырост было, тебе рукава подворачивали.

Женя помнила это пальто до последней пуговицы. Оно было болотного цвета, с капюшоном на кулиске, и она проходила в нем две зимы, и в школе ей завидовала Оксана Гуляева, у которой была старая мамина дубленка. Тогда баба Валя сказала, что достала по случаю, что соседка отдала за так, потому что дочка выросла.

Женя тогда поверила. Ей было девять лет, и она поверила.

— Она сказала, что соседка отдала, — произнесла Женя.

Тамара Николаевна опустила руку с чеком.

— Она мне по телефону говорила: не балуй, у нее все есть. Не шли столько, испортишь ребенка. А я слала.

За окном стемнело. Никто из них не встал включить свет, и они сидели в сумерках, и с улицы через форточку тянуло сырым снегом и чьей-то жареной картошкой.

— Она меня к тебе ревновала, — сказала Женя. — Она боялась, что я тебя вспомню и ее разлюблю.

— Она тебя вырастила, — сказала Тамара Николаевна. — Я по границам моталась, а она тебя кормила, лечила, за уроками сидела. Я ей за это благодарна буду, пока живу.

Она помолчала.

— И за письма ей не прощу тоже пока живу. Вот так и будет во мне лежать, обе половины сразу.

Женя сложила письма обратно в банку. Квитанции она собрала со всего пола, стопкой, ровно, как собирают документы для налоговой, потому что руки сами делали привычную работу.

Тамара Николаевна поднялась, отряхнула колени и пошла в прихожую за курткой.

— Ковер завтра вынесем, — сказала она уже от двери. — Один не потащишь, тяжелый. Я в десять приду.

— Приходи, — сказала Женя.

Дверь закрылась. Женя постояла в прихожей, глядя на пустую вешалку, а потом вернулась в комнату, где Соня уже сидела на диване с планшетом и грызла сухарь из бабушкиной вазочки.

Женя вымыла лицо холодной водой, постелила дочери и села рядом. Соня улеглась, повозилась, вытянула из-под подушки угол простыни.

— Мам, а у нас на кухне банка с фломастерами, а тут со слоном, — сказала она. — Слон красивее.

— Слон красивее, — согласилась Женя.

Она поправила одеяло, провела ладонью по волосам дочери, а потом вдруг наклонилась и уткнулась лбом в подушку рядом с ее головой, и от этого движения из нее пошло такое, чего она сама не ожидала. Она плакала беззвучно, но плечи ходили, и Соня испугалась, села и обхватила ее за шею обеими руками.

— Мамочка, ты чего? Ты чего?

— Ничего, — сказала Женя в подушку. — Ничего, зайчик. Я про свою маму одну вещь поняла.

— Плохую?

— Хорошую. Только поздно.

Соня подумала.

— Так лучше поздно, — сказала она.

Женя засмеялась и высморкалась в бумажную салфетку, которую достала из кармана, и салфетка была старая, скатанная, но других не нашлось.

Утром она проснулась в семь, по привычке, хотя вставать было незачем. За стеной кто-то уже включил воду. Она поставила чайник, вымыла банку изнутри теплой водой с содой, отскоблила ржавое пятно на донышке, вытерла полотенцем и поставила на подоконник сушиться. Слон на боку облез, но хобот был на месте.

Потом Женя взяла телефон и позвонила матери. Не по случаю, не с днем рождения, не насчет ковра. Просто позвонила, и, пока шли гудки, стояла у окна и смотрела, как с крыши соседнего дома капает.

— Что случилось? — сразу спросила Тамара Николаевна. — Я в десять, как договорились.

— Ничего не случилось, — сказала Женя. — Мам, а расскажи, как там было. В Польше тогда. Страшно было?

На том конце помолчали. Долго, секунд десять.

— Страшно, — сказала Тамара Николаевна. — Особенно первый раз. Мы в Бресте стояли двое суток, я думала, все, назад поеду.

— А почему не поехала?

— Так деньги уже вложены были. И потом, ты помнишь, зима какая была, а у тебя ботинки текли.

Женя переложила трубку к другому уху.

Они проговорили час двадцать. Про очередь на границе и про то, что клетчатые сумки назывались челночными и рвались по швам, если брать дешевые. Про женщину по имени Рая, с которой Тамара делила комнату и которая потом сгинула. Про то, как везли товар и как считали выручку в тетрадке при свече, потому что в общежитии отключали свет.

— А пальто, — сказала Женя. — Оно мне велико было. Я в нем два года ходила, рукава подворачивали.

— Я нарочно на вырост брала, — сказала Тамара Николаевна, и голос у нее дрогнул и выправился. — Ты же росла как не знаю что.

Чайник давно остыл. Соня встала, пришла на кухню в одном носке, залезла на табурет и стала рисовать на обороте квитанции слона, потому что бумаги другой под рукой не было, а слон ей понравился.

— Мам, — сказала Женя в трубку. — Ты приходи не в десять, а пораньше. Я оладьи поставлю.

— Куда мне оладьи, — проворчала Тамара Николаевна. — У меня сахар.

— Ну сделаю без сахара.

— Без сахара это не оладьи, — сказала мать. — Ладно. Приду в девять.

Женя положила телефон на стол, взяла со стола банку и составила в нее чайные ложки, которые вчера так и не разобрали. Ложек было одиннадцать, все разные, и они улеглись плотно, звякнув один раз.