# Академия для тех, кто не выжил

Вивиан Эшгроув

На первом курсе нам сказали правду: половина студентов здесь уже мертва. Просто пока об этом не знает. Я поступила, чтобы найти сестру, которая пропала в этих стенах четыре года назад. Мне достался куратор, который улыбается ровно тогда, когда врёт, и который единственный в академии не боится смотреть мне в глаза. Он знает, что случилось с моей сестрой. Я знаю, что он знает. И один из нас точно не доживёт до выпуска.

## Глава 1. Половина из вас уже мертва

Первую ложь нам сказали ещё до ворот.

«Академия Гринхолл. Свет знания не гаснет» — было выбито на арке, и под надписью горели фонари, и все они были потушены. Все двенадцать. Я специально сосчитала, пока карета разворачивалась.

Вторую ложь нам сказали в актовом зале, и она была честнее.

Нас собрали в зале с витражами — сорок два первокурсника, мокрые от дождя, гордые собой, с новыми плащами и старыми чемоданами. Кто-то шептался. Кто-то считал, сколько на стенах гербов. Девочка справа от меня шёпотом повторяла приветственную формулу, чтобы не сбиться.

Ректор вышел на кафедру. Маленький, сухой, в очках с толстыми стёклами, похожий на нотариуса. Оглядел нас и сказал:

— Добрый вечер. Прежде чем вы начнёте учиться, я обязан сказать вам правду, потому что потом на неё не будет времени. Половина сидящих в этом зале уже мертва. Они просто пока об этом не знают.

В зале засмеялись. Не все. Человек десять.

Ректор подождал, пока смех кончится сам, — это заняло довольно много времени, потому что он не помогал, — снял очки и протёр их платком.

— Занятия начинаются завтра в семь, — сказал он. — Опоздавших не ждут.

И ушёл.

Я не смеялась. Я четыре года ждала возможности попасть в это здание, и я знала совершенно точно: он не шутил.

Мою сестру зовут Ирма. Ей было девятнадцать, когда она уехала сюда учиться. Она писала домой каждую неделю: про библиотеку, про то, что кормят ужасно, про мальчика с третьего курса, который читает наизусть Севернийский свод и думает, что это обаятельно. Пятнадцать писем. Шестнадцатое пришло на четыре строки.

«Не приезжай. Не пиши. Если ко мне придут с вопросами, ты меня не знаешь. Я тебя очень люблю. Сожги это письмо».

Я его не сожгла. Оно у меня в подкладке плаща, зашитое, и бумага там уже протёрлась на сгибах.

Через одиннадцать дней после письма пришло уведомление из канцелярии: студентка Ирма Вельт отчислена по собственному желанию, вещи выданы родственникам. Вещи мы получили. В сундуке было всё: одежда, книги, гребень, чернильница.

Всё, кроме плаща. Плащ первокурсника, форменный, с серебряным кантом, тот самый, в котором она уехала.

Из академии не уходят без плаща. Это я тоже проверила. За плащ платят залог, и в канцелярии его отмечают отдельной строкой.

Четыре года я готовилась к вступительным. Четыре года мать говорила, что я себя гроблю. Отец не говорил ничего, но однажды ночью я застала его в комнате Ирмы: он сидел на её кровати в темноте и держал в руках её гребень.

Так что нет. Я не смеялась.

Комнаты нам распределили по четверо. Мне досталась угловая на третьем этаже, окно во внутренний двор, кровать у стены. Соседки оказались нормальные: две болтливые, одна молчащая. Болтливые к ночи выяснили друг про друга всё, включая размер приданого. Молчащая, её звали Соль, разложила вещи, легла лицом к стене и не сказала ни слова.

Уже в темноте, когда болтливые наконец выдохлись, Соль вдруг заговорила.

— Ты сосчитала фонари, — сказала она.

— Что?

— Под аркой. Ты их считала, я видела. Сколько?

— Двенадцать.

— Тринадцать, — сказала Соль. — Один за плющом, слева. Он единственный горит.

Я приподнялась на локте, но она уже отвернулась к стене, и по её дыханию было слышно, что разговор окончен.

Я дождалась, пока все уснут, и пошла в архивный коридор.

Планировку я знала наизусть — купила у одного бывшего служителя за половину денег, отложенных на первый семестр. Третий этаж, левое крыло, за поворотом дверь без таблички, и там журналы поступивших по годам.

Коридор был длинный, лунный свет лежал на полу зелёными пятнами из витражей, и мои шаги звучали слишком громко.

На середине коридора я увидела студента.

Он шёл мне навстречу — обычный парень в форменном плаще, лет двадцати, с книгами под мышкой. Я успела подумать: «Сейчас спросит, что я тут делаю». Успела придумать, что отвечу.

А он прошёл сквозь меня.

Не мимо. Сквозь. Я почувствовала это грудной клеткой — как будто кто-то изнутри провёл по рёбрам мокрой ладонью, — и обернулась, и увидела его спину, удаляющуюся в темноту, и то, что лунные пятна на полу проходили сквозь его сапоги, а не под ними.

Я стояла и дышала. Долго.

Потом пошла дальше, потому что не для того четыре года.

Дверь без таблички оказалась заперта, но замок был старый и дурной, и шпилькой я справилась быстрее, чем ожидала.

Журналы стояли на полках по годам. Я нашла нужный, поставила свечу на пол, чтобы свет не было видно в щель, и села прямо на пол.

Ирма Вельт. Страница сорок первая. Всё как положено: имя, дом, дата зачисления, дисциплины, отметки. Почерк канцелярский, ровный.

А напротив её имени, на полях, чужой рукой — быстрой, нервной, чернилами другого цвета — было выведено одно слово.

«Оставлена».

Я пролистала страницу назад. Ещё одно такое же. Через шесть строк — ещё. Я начала считать и досчитала до девятнадцати, и это только за тот год.

Девятнадцать «оставлена». И ни одного «отчислена».

Хотя в канцелярии моим родителям выдали бумагу именно со словом «отчислена». Я эту бумагу видела своими глазами.

Я вернулась к началу и стала читать подряд все девятнадцать. Имена, дома, дисциплины. Обычные люди. Кто-то шёл на целительство, кто-то на боевые формулы, одна девочка — на теорию звука, что бы это ни значило.

На двенадцатом имени я остановилась.

«Кристоф Ренн, дом Ренн-у-моста, зачислен, дисциплина — прикладная геометрия. Оставлен».

Рядом с записями в этом журнале клеили портреты. Маленькие, в палец величиной, дурно нарисованные, как рисуют в присутственных местах, где важно не сходство, а факт.

С портрета на меня смотрел парень лет двадцати. Круглое лицо, тяжёлый подбородок, брови домиком.

Тот самый, который двадцать минут назад прошёл сквозь меня в коридоре.

Я очень аккуратно закрыла журнал, положила на него обе ладони и посидела так, потому что руки надо было куда-то деть.

Прикладная геометрия. У человека, который девять лет назад учился строить мосты, теперь есть только одно занятие: ходить по коридору третьего этажа с книгами под мышкой, туда и обратно, каждую ночь, и обходить или не обходить живых.

Если Ирма тоже «оставлена», то она здесь.

Прямо сейчас. В этом здании.

И это была первая мысль за четыре года, от которой мне стало не страшно, а наоборот — легко.

— Это не тот журнал, — сказали от двери.

Я не вздрогнула. Я потом гордилась этим целую неделю: я не вздрогнула. Просто закрыла журнал, положила ладонь на обложку и подняла голову.

В дверях стоял мужчина. Лет тридцати пяти, в тёмном преподавательском облачении без знаков, высокий, с лицом, которое в темноте было наполовину. Он держал руки за спиной и разглядывал меня без всякого возмущения — скорее с интересом хозяина, который вернулся домой и обнаружил, что кто-то переставил мебель.

— Вам нужен журнал внутреннего учёта, — сказал он. — Этот — для проверяющих. В нём всё красиво.

— А внутренний где?

— Вы очень быстро перешли к делу.

— У меня мало времени. Половина из нас уже мертва.

Он улыбнулся.

И вот тут мне стало по-настоящему нехорошо. Потому что улыбка получилась хорошая — тёплая, живая, с морщинками у глаз, из тех улыбок, которым веришь мгновенно.

— Меня зовут Дориан Ашер, — сказал он. — Я ваш куратор. Точнее, куратор вашего потока, но, судя по началу, значительную часть времени я буду тратить конкретно на вас.

— Меня зовут...

— Мира Вельт, — сказал он. — Третий этаж, угловая, кровать у стены. Поступила с четвёртым баллом из сорока двух, что, кстати, неприлично высоко для человека, который четыре года не открывал учебников, пока не понадобилось.

— Вы про всех так знаете?

— Про всех.

Он врал. Я не знала, откуда я это знаю, но я это знала — так же точно, как знала, что фонари под аркой потушены. И я запомнила: когда он врёт, он улыбается. Это оказалось потом очень удобно.

Он подошёл, наклонился, поднял мою свечу с пола и поставил на стол — аккуратно, будто мы тут вдвоём готовимся к семинару.

— Вставайте с пола, — сказал он. — Вам холодно, а болеть на первой неделе — дурная примета.

Я встала.

— Что значит «оставлена»?

— Это значит, что студент остался в академии.

— Насовсем?

— В некотором смысле.

— Господин Ашер. — Голос у меня всё-таки дрогнул, и я себя за это возненавидела. — Я не буду ходить кругами. Я приехала сюда...

— Из-за Ирмы, — сказал он.

Свеча горела ровно. За окном шёл дождь. Где-то очень далеко, этажом ниже, скрипнула половица, и мне на секунду показалось, что за дверью кто-то стоит и слушает, и что он там не один.

Я не называла ему её имени.

Я вообще, с момента, как переступила порог этого здания, не произносила её имени вслух. Ни разу. Я четыре года училась не произносить его вслух.

— Откуда вы знаете, как её зовут? — спросила я.

И он улыбнулся.