Закажи бессмертие на дом

Вечер опускался на пригород Нью-Хейвена, как мокрое одеяло на больного — медленно, душно и без спроса. Дом Стюарта Рэмси, уставший от времени не меньше хозяина, отзывался на сумерки привычным репертуаром: гудел старый холодильник, пощёлкивала остывающая батарея, и где-то под крыльцом возилось нечто, что Стюарт три года подряд собирался отравить, да так и не собрался. Они с этим нечто уже почти сроднились. Два одиноких организма под одной крышей, оба доживают. Стюарт сидел в кресле, которое за двадцать лет приняло форму его тела так честно, что при желании по нему можно было бы опознать труп. Пальцы рассеянно давили кнопки пульта. Канал, канал, канал. Ток-шоу про чужие измены. Реклама препарата от всего на свете. Проповедник с зубами белее унитаза. — Мусор, — сообщил Стюарт пустой комнате. — Мусор. Мусор с претензией. Комната не возражала. Комната вообще давно ни на что не возражала — с тех пор, как пятнадцать лет назад из неё вынесли всё, что имело голос. Сару вынесли. Точнее — то, что оставил от Сары рак, а это было немного. На подоконнике торчал кактус по имени Оскар — единственное живое существо, официально прописанное в доме. Стюарт поливал его примерно никогда, и Оскар отвечал взаимностью: не рос, не цвёл, не дох. Идеальные отношения. Стюарт иногда думал, что кактус его переживёт, и находил в этом определённое утешение: хоть кто-то будет присутствовать на похоронах. Под рёбрами привычно потянуло — глухо, с оттяжкой, как будто внутри кто-то лениво выкручивал мокрую тряпку. Стюарт переждал, не меняя позы. Сердечная недостаточность — так это называлось в бумагах доктора Липмана. «Хроническая, прогрессирующая». Стюарт предпочитал формулировку попроще: мотор сдох, запчастей нет, владельцу шестьдесят два, утилизация за счёт заведения. Он двадцать восемь лет продавал людям машины и прекрасно знал, как звучит двигатель, который не доедет до конца гарантии. Таблетки стояли на журнальном столике — белые, розовые и одна жёлтая, похожая на маленькое злое солнце. Он проглотил их всухую, не глядя, как делал дважды в день последние два года. Доктор Липман говорил: «При вашей картине, мистер Рэмси, каждый год — это подарок». Стюарт тогда спросил, можно ли подарок обменять или вернуть по чеку. Липман не засмеялся. Врачи вообще хреново смеются — профессиональная деформация. Он щёлкнул ещё раз — и палец замер над кнопкой. Экран залило чёрным. По чёрному, медленно, как масло по воде, проступили серебристые буквы: «ЗАКАЖИ БЕССМЕРТИЕ НА ДОМ» — Ага, — сказал Стюарт. — И два бессмертия по цене одного, если позвоните в ближайшие десять минут. Он хотел переключить. Честно хотел. Палец лежал на кнопке — и не нажимал, как будто между подушечкой пальца и пластиком вырос миллиметр стекла. Буквы растворились, и на экране появилось лицо. Женщина. Черты такой правильности, что глаз начинал искать подвох, — и находил его в глазах: цвета индиго, глубоких, как вода в проруби. Красивая. И неуловимо не такая — вроде восковых фруктов, которые издали аппетитнее настоящих. — Что такое человеческая жизнь? — произнесла она, и в голосе странно уживались тепло и точность метронома. — Цепь вероятностей, схлопывающихся в момент наблюдения. Но что, если ваша реальность — лишь одна ветвь из бесконечного множества? — Тогда я хочу пересадку на другую ветку, — сказал Стюарт. — Желательно с вагоном-рестораном. Дикторша, разумеется, не услышала. Она продолжала — про то, что каждое мгновение вселенная ветвится, что где-то есть версия мира, где вы не совершили худшую ошибку своей жизни, что смерть — это вопрос не биологии, а навигации. Стюарт слушал и не переключал. Вот что было по-настоящему странно. Не текст — тексты такого сорта он слышал от сетевых сектантов, страховых агентов и одного своего шурина. Странно было то, как этот текст входил в него: не через уши, а как будто сразу под кожу, минуя таможню здравого смысла. — Квантовая суперпозиция — не термин из учебника, — говорила женщина. — Это дверь. И некоторые из вас уже стоят на пороге. Вы узнаете себя. Вы уже узнали. И тут комнату повело. Не закружилась голова — нет, голова осталась ясной, отвратительно ясной. Повело саму комнату: стены потеряли резкость, свет телевизора размазался, звук утонул, будто уши залили тёплым воском. Стюарт моргнул, пытаясь вернуть миру фокус. Мир вернулся. Только не тот. Он смотрел на собственную гостиную сверху и чуть сбоку, с точки, где не на чем стоять, — и видел себя. Себя, лежащего на полу у кресла. Халат задрался, обнажив бледную стариковскую голень. Возле головы растекалась тёмная лужа — неспешно, по-хозяйски, подбираясь к тапкам. Старым, с протёртыми боками. Седьмой год он их носил. Собирался выбросить. Теперь, похоже, они его переживут. Они и кактус. — Ёб твою мать, — сказал Стюарт, и голос прозвучал глухо, как из-под подушки. Он попытался отвести взгляд — взгляд не отводился. Попытался поднять ноги — ног не было, было только парение и лужа внизу, которая всё расползалась. Волосы на лежащем теле шевельнулись. Не от сквозняка — сквозняк не заходит человеку под кожу. Скрип двери разрезал ватную тишину. Быстрые шаги — лёгкие, дробные, слишком много суставов в этих шагах. Стюарт не успел обернуться. Что-то влетело ему на спину — тяжёлое, горячее, пахнущее палёной проводкой и мокрой псиной, — и в шею вошли клыки. Боль была короткой и деловитой, как укол. А потом на грудь плеснуло горячим, и оно потекло по животу, и Стюарт понял, что это его собственная кровь, и что её слишком много, и что... Он закричал и вывалился обратно. Кресло. Гостиная. Телевизор шипел серым снегом помех. В дальнем холле горел забытый свет. Сердце молотило так, что отдавало в зубы, и где-то в этом молоте плавал сбой — лишний такт, судорога, мотор захлёбывался. Стюарт медленно, по сантиметру, повернул голову. Пол был чист. Ни лужи. Ни тела. Ни тапок — тапки на ногах. — Галлюцинации, — прохрипел он, стирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Отлично, Рэмси. К отказавшему мотору — протёкшая крыша. Полная комплектация. Он выключил телевизор — экран погас с сухим щелчком, как будто обиделся, — и пошёл в спальню, чувствуя каждую мышцу натянутой до звона. Перед тем как погасить свет, он зачем-то заглянул за дверь. И под кровать. Шестьдесят два года, на минуточку. Под кроватью не было никого, кроме пыли и одной пропавшей год назад перчатки. Сон не шёл долго. А когда пришёл — в нём пахло палёной проводкой. Утром Стюарт натянул лучший костюм, уложил остатки седых волос поверх лысины в композицию, которую сам про себя называл «мемориал», и поехал на работу. Автосалон «ПремиумМоторс» встретил его запахом новых машин, полироли и кофе, который здесь варили, судя по вкусу, из окурков. — Эй, Стюарт, ты сегодня вовремя! — Маркус Ли уже стоял у кофейного автомата, наливая чёрную жижу в чашку с несмываемым ободком от предыдущих трёхсот порций. Маркусу было тридцать восемь, он носил часы дороже стюартовой машины и улыбку человека, который читал книгу «Как заводить друзей», но только первую половину. — Да вот, пораньше решил, — Стюарт прошёл мимо, не встречаясь взглядом. — Молодец, хвалю. — В голосе Маркуса скользнула снисходительность, отработанная на подчинённых до зеркального блеска. — Не подведи меня на этой неделе. У тебя худшие цифры по салону. Корпорация считает головы, Стюарт. И знаешь, что я им отвечаю, когда они спрашивают про твою? — Что она седая, но ещё дышит? — Что я даю тебе последний квартал. — Маркус отсалютовал чашкой и удалился в свой стеклянный аквариум, откуда так удобно наблюдать за рыбками. «Мотивация», — горько подумал Стюарт, опускаясь на стул и включая компьютер, разработанный, судя по скорости, ещё при Никсоне. Мотивации у него не было. Была прогрессирующая сердечная недостаточность, ипотека, выплаченная за дом, в котором некому жить, и свежая галлюцинация о собственном трупе. Попробуй тут замотивируйся. До обеда он успел продать один автомобиль — семейной паре, которая пришла «просто посмотреть». Стюарт двадцать восемь лет знал, что «просто посмотреть» — это брачный танец покупателя, и провёл его по всем фигурам: дал женщине посидеть за рулём, дал мужчине постучать по колесу — колесу от этого ни жарко ни холодно, но мужчинам надо, — и в нужный момент сказал нужную ложь про другого клиента, который «звонил насчёт этой самой машины утром». Ложь была стандартная, как гайка. Люди хотят не машину. Люди хотят, чтобы кто-то другой хотел их машину. Подписывая бумаги, он поднял глаза — и через витринное стекло увидел на другой стороне улицы чёрный седан. Обычный, представительский, без единой пылинки. Необычным было одно: он стоял там и в девять утра. И вчера, кажется, тоже — память услужливо подкинула картинку, на которую он вчера не обратил внимания. За тонированным стеклом не двигалось ничего. Совсем ничего — даже воздух. — Мистер Рэмси? — окликнула покупательница. — Вы где-то не здесь. — Я всегда где-то не здесь, мэм, — сказал Стюарт. — Здесь скучно. Распишитесь вот тут и тут. Он вернулся за свой стол, и в этот момент компьютер издал звук, которого Стюарт не слышал от него никогда — чистый, стеклянный, никак не вязавшийся с этим пыльным ящиком. На абсолютно пустом рабочем столе само собой открылось окно браузера. Серебристые буквы на чёрном: «Закажи бессмертие на дом» А ниже, мелким шрифтом: «Мы знаем, что ты видел своё будущее, Стюарт. Мы можем помочь тебе изменить его. Жди нашего представителя сегодня в 19:00». Стюарт оглянулся. Коллеги жевали, звонили, скучали. Маркус в аквариуме орал в телефон, беззвучно разевая рот, как дорогая рыба. Никто не смотрел на его монитор. Когда он повернулся обратно, экран был девственно чист. Обои с логотипом салона. Курсор. Всё. — Так, — сказал Стюарт тихо. — Либо я схожу с ума по расписанию, либо у моего сумасшествия появился отдел маркетинга. Он потёр глаза. Второй вариант почему-то пугал сильнее. В четыре позвонили из клиники. Медсестра с голосом автоответчика напомнила, что мистер Рэмси пропустил плановое обследование, что доктор Липман настаивает, и что «при вашем диагнозе, мистер Рэмси, легкомыслие недопустимо». — Передайте доктору, что я записался на процедуру получше, — сказал Стюарт. — Радикальную. Сегодня в семь вечера. — Что за процедура? Кто направил? — насторожилась трубка. — Телевизор, — честно ответил Стюарт и положил трубку. Пусть занесут в карту. Карте уже всё равно, а ему приятно. Остаток дня прошёл как под водой. Стюарт показывал машины, называл проценты по кредиту, кивал — а внутри крутилось: «19:00. Представитель». И сквозь эту карусель дважды или трижды простреливало то самое: тонкая плёнка мира на мгновение становилась прозрачной, и за ней — пол, лужа, тапки. Как рекламная вставка. Спонсор показа — твоя смерть. По дороге домой он остановился у супермаркета и, повинуясь импульсу, природу которого предпочёл не анализировать, купил бутылку виски не из нижней полки и стейк — толстый, честный кусок мяса, какие он в последний раз жарил при Саре. Если к нему действительно придёт представитель загадочной конторы, пусть видит перед собой не жалкого старика с просроченным мотором, а человека, у которого есть виски, мясо и остатки достоинства. Примерно в таком порядке. Сворачивая на свою улицу, он притормозил. У обочины, через два дома от его крыльца, стоял чёрный седан. Тот самый — или брат-близнец того, что дежурил напротив салона: та же полировка без единой пылинки, та же глухая тонировка, тот же мёртвый штиль за стёклами. Стюарт проехал мимо нарочито медленно, вглядываясь. Номера были. Он прочитал их, повторил про себя дважды — и, паркуясь у собственного гаража тридцатью секундами позже, обнаружил, что не помнит ни одной цифры. Вообще ни одной. Как будто номер существовал только пока на него смотришь. — Ладно, — сказал он зеркалу заднего вида. — Или ты, Рэмси, окончательно поехал, или у твоего поехавшего рассудка появилась служба наружного наблюдения. Когда он выгружал пакеты, седана на улице уже не было. Он не слышал двигателя. Он бы услышал — двадцать восемь лет в этом бизнесе, двигатели он слышал во сне. Дома Стюарт впервые за много месяцев прибрал гостиную: протёр пыль с полок, где стояли нечитаные научно-популярные книги — Сара покупала их ему на все дни рождения подряд, свято веря, что внутри мужа-продавца спит кто-то поинтереснее; кто-то, может, и спал, но будильник так ни разу и не прозвенел, — вынес мусор, переоделся в свежую рубашку. Сунул стейк в духовку. Налил себе виски на два пальца и решил, что этого хватит: встречать судьбу лучше трезвым. Или хотя бы не очень пьяным. Вытирая пыль с каминной полки, он наткнулся на фотографию в потускневшей рамке — единственную, которую не убрал в коробку вместе с остальными. Сара на крыльце этого самого дома, смеётся, щурится от солнца, придерживает волосы, которые ветер бросает ей в лицо. За полгода до диагноза. Он помнил её не по фотографиям. По мелочам, которые не влезают в рамку. Как она досаливала любую его стряпню, даже не попробовав, — из принципа. Как пахла её подушка: чем-то травяным, аптечным и тёплым разом; он потом год не менял наволочку, а когда запах всё-таки выветрился, напился первый и последний раз в жизни до полной темноты. Как в самом конце, высохшая до птичьих костей, она нашла силы ухмыльнуться и сказать: «Знаешь, что я в тебе всегда любила, Стю? Твою чертовски упрямую честность. Тебя невозможно обдурить. Даже мне ни разу не удалось». — «Врёшь», — сказал он тогда. «Вот видишь», — сказала она. Стюарт поставил рамку на место, стеклом к стене. Не сегодня. Сегодня и без того слишком людно в голове. — Ну что, Оскар, — сказал он кактусу, — к нам гости. Веди себя прилично. Ровно в 19:00 — не в 18:59 и не в 19:01, Стюарт следил по часам — раздался звонок в дверь. Обыденный звук. Дребезжащий, знакомый до тошноты. И всё-таки прозвучал он как удар гонга перед раундом, на который Стюарт не подписывался. Он открыл. На пороге стояла высокая женщина лет сорока восьми в сером костюме такого кроя, что ткань выглядела не сшитой, а отлитой. Тёмные волосы собраны в безупречный пучок. Бледное лицо. И глаза цвета индиго — те самые, из телевизора. — Элеонора Штайн, представитель корпорации «Закажи бессмертие на дом», — она протянула руку. — Мы получили ваш запрос, мистер Рэмси. — Я не отправлял никакого запроса, — ответил Стюарт, ладонь всё же пожимая. Ладонь была прохладной и твёрдой, как перила в морге. — Вы ошибаетесь. — Улыбка у неё была идеальная. Слишком идеальная — так улыбаются люди, которых улыбаться учили по схеме, с транспортиром. — Вы отправляете его каждый день. Своими квантовыми состояниями. Вчера ваше сознание впервые совершило непроизвольный переход между вероятностными линиями. Вы видели свою смерть. Не так ли? Во рту у Стюарта пересохло так, что язык прилип к нёбу. Откуда. Она. Знала. — Не волнуйтесь, — продолжила Элеонора, безошибочно читая его молчание. — То, что вы видели, — лишь один вариант из бесконечного множества. И, к счастью, не самый вероятный. Позволите войти? У меня предложение, которое изменит всё, что вы знаете о реальности. — У меня стейк в духовке, — сказал Стюарт. Это было единственное, что пришло в голову, и, произнеся это, он понял, что фраза идиотская, и решил держаться её до конца: — Если реальность подождёт минут десять, будет всем удобнее. Что-то дрогнуло в её лице. На долю секунды — но Стюарт, двадцать восемь лет читавший лица покупателей, поймал это как рыбак поклёвку: сквозь заводскую улыбку проступило живое. Тёплое. И почему-то — виноватое. Как будто она собиралась продать ему машину с перебитыми номерами и заранее об этом жалела. Секунда прошла. Заводские настройки вернулись. — Реальность подождёт, — сказала Элеонора Штайн и вошла. В гостиной она села в кресло напротив — спина прямая, ладони на коленях, симметрия такая, что хотелось проверить уровнем, — и Стюарт вдруг заметил: телевизор включился. Сам. Он был выключен из сети — вилка лежала на полу, он сам её выдернул вчера, — и он работал. На экране был Стюарт. Десятки Стюартов. Молодой — с волосами. Толстый — толще нынешнего, хотя куда уж. В смокинге. В больничной пижаме. В форме, которую он не смог опознать. Один — с закрытыми глазами и жёлтым лицом, и на этого Стюарт старался не смотреть. Все они глядели с экрана прямо на него. Ждали. — Что это? — спросил он. Голос сел. — Это вы, Стюарт. Все возможные версии вас в мультивселенной. Одни счастливы. Другие страдают. Третьи мертвы. А некоторые достигли того, о чём вы не смели мечтать. — Элеонора чуть наклонила голову. — Я здесь, чтобы предложить вам выбор. Возможность перемещать сознание между этими жизнями. Возможность не умирать. Никогда. — Звучит как финансовая пирамида, — сказал Стюарт. — Только вместо денег — я. — О, вы даже не представляете, насколько точнее это сравнение, чем вам кажется, — и снова в её голосе мелькнуло то самое, живое и горькое, и снова спряталось. — Но нет. Это наука. А знаете, кто открыл эту возможность за две тысячи лет до квантовых компьютеров? — Дайте угадаю. Сейчас будет либо Тесла, либо Атлантида. — Иисус из Назарета. Стюарт откинулся в кресле и почувствовал что-то вроде облегчения. Ну вот и всё. Секта. Обычная секта с необычным бюджетом на спецэффекты. Мир снова встал на место. — Мэм, — сказал он почти ласково, — я продаю машины двадцать восемь лет. Меня разводили профессионалы. — Вы не обязаны верить. — Элеонора извлекла из пиджака тонкий планшет и положила на стол. — Но факт: вы уже испытали спонтанный переход. Без нашей помощи переходы будут учащаться. Однажды ваше сознание не найдёт дорогу назад и застрянет между реальностями. Поверьте, мистер Рэмси: по сравнению с этим ваша сердечная недостаточность — насморк. Стюарт замер. — Я не говорил вам про сердце. — Вы вообще никому про него не говорили, — тихо сказала Элеонора. — Даже Маркусу Ли, когда он грозил вам увольнением. Особенно ему. На планшете разворачивались колонки цифр, графики. Один график Стюарт понял без пояснений: ровная линия — и резкий пик, датированный вчерашним вечером. Тем самым часом. Той самой лужей. — Уровень квантовой энтропии вашего сознания, — сказала Элеонора. — Вчерашний выброс мы зарегистрировали за сорок километров. Людей с такой природной предрасположенностью к переходам — единицы на поколение. Вы особенный, Стюарт. Что-то дёрнулось в нём на этом слове — глубоко, под слоями цинизма, там, где давно было замуровано. Всю жизнь он был средним. Средний ученик. Средний работник. Средний муж — Сара заслуживала лучшего, и оба это знали, и она осталась. Никто. Никогда. Не называл его особенным. — Дешёвый приём, — сказал он вслух. — «Вы особенный». Так продают гороскопы и таймшеры. — Знаю, — согласилась Элеонора. — Я бы тоже не поверила. Поэтому предлагаю не верить, а измерить. Она встала и подняла с пола небольшой кейс, которого Стюарт — он был готов поклясться — при входе у неё в руках не видел. Внутри, в ложементах из чего-то похожего на застывшую ртуть, лежал прибор с тонкими электродами. — Первичная диагностика. Бесплатно. Пятнадцать минут. Мы измерим ваши квантовые параметры — и вы сами решите, разводка это или дверь. Из кухни потянуло горелым. Стейк. Стейк умирал в духовке смертью храбрых, и Стюарту было плевать. Он смотрел на электроды, на женщину с заводской улыбкой и живыми виноватыми глазами, на экран, где десятки его самого ждали ответа. Мотор под рёбрами провернулся с перебоем — раз, другой. Напомнил: подарочные годы, мистер Рэмси. Возврату и обмену не подлежат. — Когда можно пройти диагностику? — Прямо сейчас. — Элеонора улыбнулась, и на этот раз улыбка получилась почти человеческой. — Всё необходимое у меня с собой. Это займёт несколько минут. И, возможно, изменит всю оставшуюся вечность. — Вечность, — повторил Стюарт. — Громко сказано для человека, которому кардиолог не гарантирует Рождество. Он сел ровно, как велели. Прохладные электроды коснулись висков. — Я готов, — сказал он. И в погасшем экране телевизора, в чёрном стекле, где отражались комната, кресло и они двое, Стюарт увидел третьего. За спиной Элеоноры, в углу, которого в его гостиной не было, стояло что-то высокое и тёмное. Без лица. С двумя точками холодного голубого света там, где полагается быть глазам. Оно не двигалось. Оно смотрело. На него. Стюарт моргнул — и угол опустел. А электроды на его висках вдруг стали горячими.