Глава 3: Штаб-квартира

Маркус позвонил, когда Стюарт выезжал на трассу.

— Рэмси, ты на часы смотрел? Девять двадцать!

— Смотрел, — сказал Стюарт, перестраиваясь в левый ряд. — Хорошие часы. Ещё сарины.

— Ты где, мать твою?!

— На процедуре. Медицинской. — Стюарт послушал, как на том конце Маркус набирает воздух для тирады про последний квартал, и добавил: — Слушай, Маркус. Я двадцать восемь лет продаю людям жестянки, рассказывая, что это свобода. Ты продаёшь мне последний квартал, рассказывая, что это мотивация. Мы оба в одном бизнесе. Так что не звони мне до понедельника — у меня переговоры с поставщиком получше.

— Каким ещё поставщиком?!

— Бессмертия, — честно сказал Стюарт и сбросил вызов.

Телефон тут же завибрировал снова. Стюарт положил его экраном вниз на пассажирское сиденье и поймал себя на том, что улыбается. Впервые за много лет разговор с Маркусом доставил ему удовольствие. Возможно, потому, что впервые за много лет ему было куда опаздывать, кроме работы и кладбища.

Технопарк, которого он не знал, обнаружился ровно там, где обещал навигатор, — в получасе от дома, за промзоной, мимо которой Стюарт ездил лет двадцать, ни разу не повернув головы. Так, наверное, и прячут самое интересное: не за заборами, а за скукой.

Здание выросло перед ним внезапно — не «показалось из-за поворота», а именно выросло: секунду назад в лобовом стекле были только небо, сосны и их отражение, а потом отражение уплотнилось и стало фасадом. Штаб-квартира корпорации «Закажи бессмертие на дом» не значилась ни на одной карте. Издалека её поверхность сливалась с ландшафтом, отражая небо и деревья так, что глаз соскальзывал, не зацепившись.

Стюарт припарковал свой видавший виды седан на почти пустой стоянке и минуту сидел, разглядывая сооружение. Чем дольше смотрел, тем больше деталей проступало. Не стекло и не зеркало — поверхность выглядела твёрдой и текучей разом, как капот после идеальной полировки, если бы капот был размером с квартал.

— Метаматериалы, — сказал он вслух, вспоминая слово из одной сариной книжки. — Адаптивная маскировка. Военные о таком мечтают, значит, у военных такого нет. — Он прикинул профессионально: — Миллиарда полтора. Минимум. И это только фасад.

Контора, которая тратит полтора миллиарда на то, чтобы её не видели, не зарабатывает продажей подписок пенсионерам. Стюарт занёс это наблюдение в раздел «мелкий шрифт» и вылез из машины.

— Впечатляет, правда?

Стюарт вздрогнул. Рядом с машиной стоял мужчина в чёрном костюме, сидевшем на его фигуре идеально. Лицо молодое, а вот глаза — нет: глаза были усталые, как у ночного дальнобойщика, и постоянно двигались — стоянка, здание, кромка леса, снова стоянка.

— Дэниэл Кроуфорд, — представился он, протягивая руку. — Один из первых клиентов корпорации. А вы Стюарт Рэмси. Элеонора предупредила о вашем визите.

Рука была неожиданно холодной. Стюарт машинально глянул на его запястье — под манжетой белел медицинский браслет с чипом, из тех, что выдают сердечникам и эпилептикам.

— Откуда вы знаете, кто я?

— Здесь всех новеньких знают в лицо раньше, чем они доезжают, — Кроуфорд улыбнулся, но улыбка вышла короткой, как вспышка. Он говорил быстро, чуть быстрее нормального, проглатывая паузы, — так говорят люди, которые боятся, что их перебьют. Или что не успеют. — Вы к Вейгеру?

— У меня назначено.

— Ну да. У всех у нас было назначено. — Кроуфорд зашагал к зданию, жестом позвав за собой, и на ходу, не поворачивая головы, сказал тише: — Дам бесплатный совет, Рэмси. Когда старик начнёт рассказывать про обители и про свитки — а он начнёт, у него это отрепетировано до слёз, — задайте ему два вопроса. Первый: что случилось тридцать лет назад. Второй: кто лежал в первом резонаторе.

Стюарт сбился с шага.

— А что случилось тридцать лет назад?

— Понятия не имею, — Кроуфорд коротко хохотнул. — В том и прелесть. Я здесь шесть лет. Шесть лет, сорок два перехода. И знаете, что я усвоил? В этой лавочке всё честно, кроме одного: даты основания фирмы и списка учредителей. Как в любой лавочке, впрочем. — Он остановился у стены, в которой не было ни намёка на дверь. — И ещё. Если после переходов начнёте вспоминать то, чего с вами не было, — не молчите, как я. Скажите сразу. Это важно.

— А что бывает, если молчать?

Кроуфорд посмотрел на него, и на секунду быстрые глаза остановились.

— Начинаешь получать письма от самого себя, — сказал он. — И не всегда дружелюбные.

— Тогда встречный вопрос, — Стюарт остановился, вынуждая остановиться и его. — Шесть лет, сорок два перехода, медицинский браслет и глаза, как у человека, который спит по три часа. Почему вы ещё здесь, Кроуфорд? Дверь вон там. Точнее, была где-то там.

Кроуфорд хмыкнул — коротко, без веселья.

— А куда? — спросил он просто. — Вот смотрите. Там, — он неопределённо повёл подбородком в сторону, которая могла означать и лес, и город, и другую вселенную, — есть ветвь, где я не подписал один документ в две тысячи восемнадцатом. У меня там жена, ресторанчик и лабрадор по кличке Бисквит. Я провёл там суммарно девятнадцать суток — по два часа за раз. Я помню, как пахнет шерсть этого пса после дождя. — Он поднял на Стюарта остановившиеся глаза. — А теперь объясните мне, Рэмси, как с этим знанием жить снаружи. В мире, где документ подписан, ресторанчика нет, а на лабрадоров у меня аллергия. Отсюда не уходят, потому что здесь плохо. Отсюда не уходят, потому что только здесь есть форточка.

— Хреновая реклама, — сказал Стюарт.

— Лучшая, — возразил Кроуфорд. — Честная. Вы всё равно подпишете. Все подписывают. Вопрос только в том, будете ли вы, в отличие от меня, вовремя говорить вслух, что у вас в голове завелись жильцы.

Часть стены беззвучно ушла в сторону, открыв широкий проём. Изнутри плеснуло мягким рассеянным светом без видимого источника.

В холле их уже ждала Элеонора Штайн — всё в том же сером костюме, как будто костюм был не одеждой, а формой существования.

— Мистер Рэмси. Рада, что вы приехали. — Лёгкий кивок. — Вижу, вы познакомились с мистером Кроуфордом.

— Он развлекал меня загадками.

— Дэниэл — энтузиаст, — в её голосе прорезалось раздражение, тонкое, как волос. — Иногда он забывает, что клиентам положено постепенное ознакомление.

— Постепенное? — Стюарт хмыкнул. — Мэм, за два дня я посмотрел собственные похороны, пожил в чужой шкуре, обзавёлся жестами, которых у меня не было, и выяснил, что Иисус разбирался в квантовой механике. Куда уж постепеннее. Ведите к начальству.

Кроуфорд за спиной Элеоноры беззвучно поаплодировал и растворился в боковом коридоре.

Они пошли вглубь здания. Коридоры плавно изгибались, свет менял температуру от холодного к тёплому, пол незаметно вёл то вверх, то вниз, и уже через три поворота Стюарт понял, что не найдёт выход без провожатого. Он знал этот фокус. Так строят казино: чтобы человек забыл про время, про дверь и про то, сколько он уже проиграл.

— Архитектура у вас… гостеприимная, — заметил он. — В смысле — впускает лучше, чем выпускает.

— Пространство спроектировано так, чтобы снижать тревожность клиентов, — ровно сказала Элеонора.

— У меня оно её повышает.

— Значит, вы внимательнее большинства клиентов.

— Доктор освободится через десять минут, — сказала Элеонора, сверившись с чем-то невидимым. — Хотите пока увидеть, как это выглядит? Не в рекламе.

— Показывайте.

Она свернула в боковой коридор, приложила ладонь к стене — и стена стала прозрачной, как будто с неё смыли непрозрачность.

За ней лежал зал размером с ангар, залитый глубоким синим полусветом. Ровными рядами, как лодки у причала, стояли капсулы — вытянутые, обтекаемые, из материала, похожего на застывшую ртуть. Штук сорок. Возле каждой — стойка с экранами, на экранах дышали кривые: медленные волны, редкие пики.

В капсулах лежали люди.

Стюарт прилип к прозрачной стене. Ближе всех, метрах в пяти, лежала женщина лет семидесяти — седая, с лицом, сложенным в такую безмятежность, какой у бодрствующих не бывает. Губы её едва заметно шевелились. Она улыбалась. И по щеке её, огибая улыбку, ползла слеза.

— Что она сейчас… где она? — спросил Стюарт тихо, как в больничной палате.

— Судя по профилю — ветвь, где её сын не сел за руль пьяным в девяносто восьмом, — так же тихо ответила Элеонора. — Она проводит там каждый вторник и каждую пятницу. Два часа. Больше нельзя — черта.

— И вы это ей продаёте. Два часа в неделю с невъехавшим в столб сыном.

— Мы продаём ей эти два часа, — ровно сказала Элеонора, — потому что остальные сто шестьдесят шесть она согласна жить только при их наличии. До нас она дважды пыталась не жить вообще. — Пауза. — Осуждаете?

Стюарт смотрел на слезу, огибающую улыбку.

— Нет, — сказал он наконец. — Я двадцать восемь лет продаю людям машины, на которых они никуда не поедут, кроме работы. Кто я такой, чтобы осуждать торговлю вторниками. — Он отвернулся от стекла. — Но у меня вопрос. Она вернётся через два часа сюда — в мир, где сын всё-таки сел за руль. И как она это выдерживает?

— По-разному, — сказала Элеонора после паузы, которая была длиннее, чем требовалось. — Некоторые — хорошо. Некоторые начинают путать. Приносить сюда — оттуда. Жесты. Слова. Воспоминания, которых у них не было. Мы называем это просачиванием.

— А я называю это «начал вспоминать то, чего с тобой не было», — медленно проговорил Стюарт, слыша в голове быстрый голос Кроуфорда. — И что вы делаете с теми, кто путает?

— Ведём, — сказала Элеонора. — Внимательно.

Стена вернула себе непрозрачность так же беззвучно, как потеряла. Но синий свет ангара ещё долго стоял у Стюарта под веками — как след от вспышки.

Коридор завершился круглой комнатой без окон. Массивный стол тёмного дерева. Книжные шкафы. Пахло старой бумагой, канифолью и почему-то яблоками — запах, от которого у Стюарта необъяснимо и коротко сжало горло, как от мелодии из детства, которую не можешь вспомнить, но узнаёшь.

За столом сидел пожилой мужчина с аккуратно подстриженной седой бородой. Глаза у него были обычные, человеческие, серо-карие, в сетке морщин — и смотрели они на Стюарта так, как не смотрят на клиентов. Так смотрят на дверь, в которую тридцать лет боялись и надеялись, что постучат.

Стюарт узнал его мгновенно. Человек с фотографии. Партнёр и наставник. Исаак Штайн.

— Мистер Рэмси. Наконец-то, — голос был мягкий, глубокий, с лёгким акцентом, который Стюарт не смог привязать ни к одной стране. — Я ждал нашей встречи… очень долго.

«Очень долго» он произнёс не как вежливость. Он произнёс это как число, которое знает наизусть.

— Доктор Вейгер. — Стюарт кивнул. — У меня много вопросов.

— Разумеется. Присаживайтесь. Элеонора, будь добра, оставь нас.

Элеонора вышла; дверь затворилась так плотно, что стена будто срослась.

И тут Вейгер сделал это.

Задумавшись на секунду перед первым словом, он поднял руку и потёр переносицу — двумя пальцами, указательным и средним, сверху вниз, с нажимом.

Стюарт почувствовал, как у него холодеют кисти. Тот самый жест. Жест, который его собственная рука притащила из сна, как собака притаскивает с улицы чужую кость.

— Что-то не так? — спросил Вейгер, перехватив его взгляд.

— Пока не знаю, — медленно сказал Стюарт. — Вы мне скажите. Я видел вас, доктор. В той реальности, куда меня отправила ваша карточка. Фотография двадцатилетней давности: я, моя жена и вы. «Рэмси и Штайн Автосервис». Вы стояли, положив руку мне на плечо, и звали вас Исаак Штайн. — Он подался вперёд. — Так кто вы мне?

Вейгер молчал три секунды. Стюарт умел читать такие паузы: за двадцать восемь лет он выслушал тысячи покупателей, решающих, сколько правды сказать про свою кредитную историю.

— Мультивселенная бесконечна, мистер Рэмси, — произнёс наконец Вейгер. — В ней неизбежно существуют ветви, где мы с вами знакомы. Партнёры. Соседи. Враги. — Пауза. — Братья, если угодно. При бесконечном числе ветвей реализуются все конфигурации. Это математика, а не мистика.

— Угу, — сказал Стюарт. — А теперь то же самое, только правду.

Вейгер поднял на него глаза — и вдруг улыбнулся, тепло и горько разом.

— Мне говорили, что вас невозможно обдурить.

— Кто говорил?

— Ваш квантовый профиль, — Вейгер ушёл от ответа так гладко, что шов был почти незаметен. Почти. — Правда, мистер Рэмси, состоит из слоёв. Верхний слой я отдам вам сегодня. Нижние… вам придётся немного потерпеть. Не потому, что я жадный. Потому что нижние слои в неподготовленное сознание не помещаются — они его ломают. Я видел, как это происходит. Один раз. Мне хватило.

— Тридцать лет назад? — спросил Стюарт наугад, вспомнив Кроуфорда.

Вейгер не дрогнул лицом. Но его рука, лежавшая на столе, медленно, костяшка за костяшкой, сжалась в кулак и так же медленно разжалась.

— Верхний слой, — сказал он. — Начнём с него.

Он поднялся, подошёл к стене, и та отозвалась — панель отъехала, открыв встроенный сейф. Из сейфа Вейгер извлёк свёрток: ткань глубокого пурпура с золотой нитью, древняя на вид и безупречно сохранившаяся. С осторожностью человека, который делал это тысячу раз и до сих пор боится, он развернул ткань. Внутри лежал ветхий пергамент, покрытый письменами.

— Апокрифическое Евангелие от Фомы. Расширенная версия. Найдена в пещерах близ Наг-Хаммади — задолго до того, как вы услышали слово «квантовый» из телевизора. Не публиковалась никогда. То, что здесь написано, перевернуло бы представления о раннем христианстве — и о природе реальности.

— И что там написано?

— Слова, сказанные ученику наедине. О том, что «обителей много» — буквально. О том, что сознание способно переходить между ними. И о том, — Вейгер провёл пальцем в миллиметре над пергаментом, не касаясь, — что смерть — это не стена. Это неумение читать карту.

— То есть воскресение… — Стюарт не закончил, потому что фраза, которую он собирался произнести с издёвкой, на полпути перестала быть смешной.

— По этому тексту — да, — спокойно сказал Вейгер. — Он умер на кресте. В той линии — умер по-настоящему, без фокусов. Но его сознание к тому моменту было синхронизировано с таким множеством ветвей, что смерть тела в одной из них не оборвала его. Фокус сместился. А ученики, связанные с ним, ощутили присутствие оттуда — и назвали это воскресением, потому что другого слова у них не было. — Он бережно завернул пергамент. — Две тысячи лет человечество пересказывает друг другу инструкцию, принимая её за чудо.

— Складно, — сказал Стюарт. — А теперь вопрос от продавца. Откуда у плотника из провинции знание, до которого физики доползли только к двадцатому веку? Кто ему рассказал?

Вейгер убрал свёрток в сейф, и панель закрылась. Он ответил не сразу.

— Это правильный вопрос, мистер Рэмси. Возможно, главный. У меня есть три гипотезы, и все три мне не нравятся. Первая: гений, интуиция, статистическая флуктуация — раз в тысячелетие рождается мозг, который видит устройство мира напрямую. Скучно, но возможно. Вторая: он сам научился переходить — первым из людей — и знание принёс из ветвей, где наука ушла дальше.

— А третья?

— А третья — что его научили, — сказал Вейгер. — И тогда встаёт вопрос: кто. И зачем учитель две тысячи лет не показывается. И почему в том же тексте, через страницу после инструкции, идёт предупреждение.

— О нечистых духах между обителями, — сказал Стюарт. — Элеонора цитировала.

— «Не всякий, кто ходит между домами, зван в них», — процитировал Вейгер по памяти, глядя куда-то за плечо Стюарта. — «Иные ходят, чтобы войти в спящего». Это тоже там написано, мистер Рэмси. Той же рукой. И я тридцать лет не могу решить, что страшнее: если это метафора — или если это протокол безопасности.

— Ладно. Допустим. — Стюарт откинулся в кресле. — Объясните механику. Ваша Элеонора говорит: переходы, синхронизация. Как это работает — без притч?

Вейгер вернулся за стол.

— Мы ничего не перемещаем, мистер Рэмси. Ваше сознание уже существует во всех ветвях — просто в обычном состоянии вы воспринимаете одну линию за раз. Как радиоприёмник: эфир полон станций, а слышите вы ту, на которую настроены. Мы расширяем диапазон. Учим приёмник ловить соседние частоты. А со временем — переключаться на них.

— И это ваше бессмертие? Когда тут станция закроется — переехать на соседнюю?

— Грубо, но по существу верно. Если сознание синхронизировано с достаточным числом версий, смерть тела в одной линии перестаёт быть концом. Фокус восприятия смещается туда, где вы живы. И так — сколько угодно долго.

Стюарт помолчал, обкатывая это. Мотор под рёбрами постукивал своё: подарочные годы, подарочные годы.

— Цена, — сказал он. — В моём бизнесе, когда товар слишком хорош, смотрят на цену и на мелкий шрифт. Элеонора вчера проговорилась про риск застрять. Кроуфорд сегодня носит медицинский браслет и разговаривает, как человек, у которого в голове тесно. Что в мелком шрифте, доктор?

Вейгер кивнул — не как продавец, которого поймали, а как учитель, дождавшийся правильного вопроса.

— Диссоциация, — сказал он. — Есть черта, мистер Рэмси. До неё синхронизация обратима: не понравилось — отключаем, вы возвращаетесь к обычному восприятию. После неё — нет. Сознание, привыкшее к множеству, не помещается обратно в единицу. Это как если бы птица, научившаяся летать, решила вернуться в яйцо. Технически возможно. Фактически — травма, от которой не все оправляются.

— А если пересечь черту неправильно?

— Тогда личность расслаивается между ветвями. Человек перестаёт понимать, какая из его жизней настоящая. В худшем случае — перестаёт быть человеком в каком-либо связном смысле. — Вейгер смотрел ему прямо в глаза. — Я обязан сказать вам это до любых бумаг. Наша технология убивала. Не «может убить». Убивала.

— Кого?

Пауза. Кулак. Костяшка за костяшкой.

— Нижний слой, мистер Рэмси, — тихо сказал Вейгер. — Потерпите.

Стюарт смотрел на этого человека — на его человеческие усталые глаза, на бороду, на руку, которая сжималась и разжималась, — и профессиональное чутьё выдавало ему странный, невозможный диагноз. Вейгер не врал. Вейгер именно что не врал — он резал правду на порции, как режут еду тяжелобольному, и в этом было не коварство, а страх. Старик боялся. Не Стюарта. За Стюарта.

Так не боятся за клиентов.

— Что от меня нужно? — спросил Стюарт после долгой паузы.

— Для начала — полное сканирование. Детальная карта нейронных связей, настройка резонатора на вашу частоту. Процедура безболезненна, около часа. Завтра в девять утра, если вы готовы. Потом — недельный протокол постепенной синхронизации.

— А если я передумаю посреди?

— До черты — разворачиваемся в любой момент. Я лично буду следить, чтобы вы к ней не приближались быстрее, чем нужно. — Вейгер поднялся, провожая. — И вот что, Стюарт…

Он впервые назвал его по имени, и имя легло в его голосе так обжито, будто он произносил его всю жизнь.

— …вы стоите на пороге самой большой перемены, какая случалась с человеком. Я не обещаю, что будет не страшно. Обещаю одно: вам — я врать не стану. Буду молчать, где обязан. Но не врать.

— Все так говорят, — сказал Стюарт.

— Знаю, — сказал Вейгер. — Я и научил.

Он осёкся — на полслова, на выдох, — и Стюарт увидел, как за серо-карими глазами что-то захлопнулось, как та панель в стене. Фраза повисла между ними, недоговорённая и оттого оглушительная.

— Кого научили? — очень ровно спросил Стюарт.

— Продавцов, — сказал Вейгер после крошечной паузы. — Мы все кого-то учим, мистер Рэмси. До завтра. Девять утра.

В холле его перехватила Элеонора и повела к выходу, который сформировался в стене так же беззвучно, как раньше вход.

— У меня впечатление, что вы с доктором нашли общий язык, — заметила она на парковке.

— У меня впечатление, что ваш доктор разговаривает со мной как с минным полем, — ответил Стюарт. — Осторожно и по нарисованной карте.

Элеонора не стала спорить. Это само по себе было ответом.

— Один совет, — сказала она. — Перед завтрашним сканированием испытайте ключ ещё раз. Посмотрите другую версию своей жизни. Не витрину — вы уже видели витрину. Что-нибудь… с другого склада. Решение стоит принимать с открытыми глазами.

— А вы всем клиентам советуете заглянуть на склад некондиции?

— Нет, — сказала Элеонора Штайн, и заводская улыбка на этот раз не включилась вовсе. — Только вам.

Она пошла к зданию. Стюарт смотрел ей вслед и уже открывал дверцу машины, когда она обернулась:

— И будьте осторожны, Стюарт. Не всем нравится, что эта технология существует. Есть структуры, которые предпочли бы держать людей в одной-единственной реальности. Некоторые из них носят галстуки и служебные удостоверения. Некоторые только притворяются, что носят.

— Это как понимать?

— Как прогноз погоды, — сказала она. — До завтра.

Выезжая со стоянки, Стюарт бросил взгляд в зеркало заднего вида — и ударил по тормозам.

У кромки леса, окаймлявшего территорию, стоял Дэниэл Кроуфорд. Но не тот, с парковки. Этот был старше, высохший, костюм висел на нём мешком, а сам он был какой-то неплотный — сквозь него, как сквозь несвежую плёнку, просвечивали стволы сосен. Он смотрел прямо на Стюарта и беззвучно, старательно артикулировал что-то — три слова, одни и те же, по кругу.

Стюарт, двадцать восемь лет читавший по губам покупателей, шепчущихся с жёнами у капота, разобрал их со второго повтора.

«Спроси. Про. Брата».

Он моргнул — у кромки леса стояли только сосны.

Всю дорогу домой руки на руле были чужими и мокрыми. На выезде из технопарка, у знака «уступи дорогу», в зеркале мелькнул чёрный седан — вынырнул из ниоткуда, повисел три перекрёстка на дистанции ровно в двести метров, не приближаясь и не отставая, как приклеенный, — и на четвёртом исчез. Стюарт нарочно свернул дважды не туда. Седан не появился. От этого было не легче: хорошая слежка и не должна появляться.

Дома, едва он повернул ключ, зазвонил городской телефон — древний аппарат, который Стюарт держал из суеверия. По городскому ему звонили только из двух мест: с работы и из клиники.

— Мистер Рэмси? Доктор Липман. — Голос у кардиолога был тот самый, специально обученный: ровный, как каталка. — Пришли ваши анализы за прошлый месяц. Нам нужно увидеться на этой неделе. Не в следующем месяце, мистер Рэмси. На этой неделе.

— Насколько всё весело, док?

— По телефону я таких разговоров не веду.

— Док, — сказал Стюарт, глядя на Оскара, — мне шестьдесят два, я вдовец, и вчера я видел собственный труп. Удивить меня сложно. Скажите цифру.

Липман помолчал. Потом сказал — не цифру, хуже:

— Приходите с кем-нибудь из близких.

Стюарт положил трубку очень аккуратно, как кладут гранату.

— Слыхал, Оскар? — сказал он. — С кем-нибудь из близких. Придётся тебя нести. Купим тебе галстук.

Он налил себе виски, купленного для Элеоноры, выпил стоя, налил второй и сел напротив тёмного телевизора, как напротив собеседника.

— Итак, — сказал он экрану. — Что мы имеем. Старик, который смотрит на меня, как на воскресшего. Жест, который перелез ко мне из чужой жизни. Фотография, где он держит руку на моём плече. Мальчишка из сна, зовущий его дядей. Письмо про «данные брата». И полупрозрачный парень, который советует спросить про брата. — Он отхлебнул. — Оскар, ты у нас квантовый организм. Есть версии?

Кактус хранил нейтралитет. За двадцать лет совместной жизни это была его самая последовательная черта, и сегодня Стюарт был ему за неё особенно благодарен: хоть кто-то в этой истории не менял показаний.

— Вот и у меня одна, — сказал Стюарт. — И она мне не нравится. Потому что если она верна, то главный вопрос не «кто он мне». Главный вопрос — почему я этого не помню.

Он повертел в пальцах металлическую карту. Она была тёплой — и теплела с каждой секундой, как будто подслушивала и соглашалась.

Элеонора сказала: посмотрите что-нибудь с другого склада. Не витрину.

— Ладно, — сказал Стюарт. — Показывайте некондицию.

Он прошёл в спальню, лёг не раздеваясь и сунул карту под подушку. Сон пришёл сразу, как вчера, — целиком, без предисловий.

И первым, что он услышал по ту сторону, был телефонный звонок и собственный голос — усталый, властный, незнакомый:

— Рэмси слушает. Что у вас там опять с Квантолином?