Глава 3. Пробуждение в чужой коже
Сознание возвращалось фрагментами — разрозненными островками ощущений в океане темноты.
Сначала пришёл звук: низкочастотный гул, пульсирующий в такт с чем-то, что предположительно было моим сердцебиением. Я прислушался — и не поверил собственному слуху. Ритмов было два. Основной, мощный, толкался слева, а справа, под рёбрами, ему вторил второй — частый, лёгкий, как эхо. Два сердца. У меня было два сердца, и оба считали это нормальным.
Затем пришло прикосновение: текстура ткани под пальцами — но странная, чересчур подробная, словно между кожей и нервами исчез какой-то защитный слой, и мир теперь трогал меня напрямую.
И наконец — боль. Тупая, всеобъемлющая, заполняющая каждую клетку незнакомого тела, которое по какой-то причине считало себя моим.
Я осторожно приоткрыл глаза. Мир встретил меня изумрудно-фиолетовым светом, льющимся с высокого сводчатого потолка, где пульсировали органические светильники — сосуды с биолюминесцентной жидкостью, вздрагивающие, как живые. Перед глазами плыли цветные пятна, медленно складываясь в очертания помещения без единого прямого угла.
«Я выжил? — пробилась сквозь туман первая связная мысль. — Эксперимент… Гелиос… лаборатория… Я выжил?»
Попытка сесть закончилась катастрофой вестибулярного аппарата. Тело двигалось не так, как приказывал мозг: баланс был чужим, мышцы отзывались с незнакомой силой, центр тяжести уехал куда-то назад и вниз. Я инстинктивно поднял руку, чтобы протереть лицо, — и застыл.
Рука была покрыта мелкой серой чешуёй с голубоватым отливом, переливающейся в странном свете. Пальцы — четыре, длиннее человеческих, с лишним суставом — заканчивались короткими острыми когтями, отблёскивающими полупрозрачно, как алмаз. Я ощупал лицо: вытянутое, с жёсткой текстурированной кожей, с широкими ноздрями. Язык, который я зачем-то высунул, оказался длинным, тонким, с раздвоенным кончиком — и на этом кончике вспыхнул целый мир: химический вкус воздуха, следы озона, чьё-то давнее присутствие. Язык был органом чувств, о котором человеческое тело не могло и мечтать.
— Архитектор великий, что за чертовщина… — прохрипел я и осёкся, ошеломлённый дважды.
Во-первых, голосом — низким, с рокочущими обертонами и свистом на шипящих, будто органы речи были выточены под совершенно другой язык.
Во-вторых, самими словами. «Архитектор великий». Я не знал этого ругательства. Оно пришло само, из ниоткуда, естественное, как дыхание, — и от него по нёбу прокатился ледяной привкус. «Итерации, которые Архитекторы сравнивают между собой», — сказал Гелиос за миг до того, как мир растворился. А здесь, в этом теле, именем Архитектора чертыхались.
Разум отказывался собирать сенсорную информацию в цельную картину. Восприятие раскалывалось: с одной стороны — память и самоидентификация Максимилиана Хайзена, человека, учёного, пятьдесят два года прожитой жизни; с другой — тело рептилии и обрывки чужих воспоминаний, всплывающие, как обломки с затонувшего корабля. Когнитивный диссонанс был такой силы, что вызывал физическую тошноту, — и я с мрачным интересом отметил, что тошнота в этом теле ощущается иначе: не в желудке, а вдоль всего пищевода, волной.
Рывком я поднялся с ложа — странной конструкции, полукушетки-полугнезда, выстланной мягким термоматериалом, — и, пошатываясь, двинулся к отражающей поверхности на противоположной стене. Походка не давалась: что-то тяжёлое тянуло сзади, ломая равновесие. Я обернулся — и увидел то, что окончательно перевернуло моё восприятие реальности.
Хвост. Длинный, мускулистый, покрытый той же серо-голубой чешуёй. Он двигался — сам, без моих команд, — плавно смещаясь в противовес каждому шагу, балансируя тело с ленивым мастерством. Я приказал ему замереть. Он замер — на секунду — и снова зажил своей жизнью, едва я сделал шаг.
В зеркальной поверхности — текучей, из сплава, который медленно перетекал сам в себя, — стояло существо. Высокая прямоходящая рептилия с мощным торсом, вытянутой мордой и вертикальными зрачками в янтарных глазах. На существе было надето нечто вроде лабораторного халата, скроенного под нечеловеческую анатомию: прорезь для хвоста, свободные проймы для широченного плечевого пояса.
— Это… я? — прошептал я.
Существо в отражении шевельнуло губами синхронно со мной, обнажив два ряда острых зубов. Я поднял руку — оно подняло. Я склонил голову — оно склонило. Никакого обмана, никакой чужой воли за стеклом. Просто зеркало. Просто я.
Мысли метались, сталкиваясь и порождая новые волны замешательства. Я помнил себя человеком — с кристальной ясностью подлинных воспоминаний: трущобы за куполом, чемодан с книгами, шрам на левой ладони, Эрик у пульта, латунная зажигалка в стиснутом кулаке. Но одновременно из глубины всплывало другое: эта комната, знакомая до последнего изгиба стен. Этот свет, от которого не резало глаза, потому что глаза были созданы для него. Вкус воздуха на раздвоенном языке — вкус дома.
Две памяти. Два «я». И последние слова Гелиоса, гвоздём сидящие между ними: «Ваша версия была лишь временным отклонением. Пришло время вернуть вещи на круги своя».
Неужели это и есть — круги своя? Неужели человек Хайзен, вся его жизнь, вся его боль и все его книги — временный сбой, а вот это, чешуйчатое, хвостатое, двусердечное, — исходная запись?
«Но тогда почему я всё ещё помню его? — вцепился я в единственную опору. — Если человека стёрли, почему человек — это по-прежнему я?»
Приступ головокружения заставил схватиться за стену. Поверхность под пальцами оказалась тёплой и слегка пульсирующей — живой, отзывающейся на прикосновение, как бок дремлющего зверя. Я глубоко вдохнул — лёгкие набрали втрое больше воздуха, чем я ожидал, — и приказал себе то, что приказывал всю жизнь в минуты катастроф:
«Работай с тем, что есть. Первым делом — выяснить, где ты и что происходит. Паниковать будешь, когда появится расписание».
Я начал методично осматривать помещение.
Жилище было органической формы — ни прямых углов, ни плоских поверхностей; стены и потолок перетекали друг в друга плавными изгибами, как внутренности гигантской раковины. Мебель словно выросла из пола: кабинет с голографическими дисплеями, спальная зона с гнездом-ложем, санитарный отсек с устройствами, о назначении которых я предпочёл пока не гадать, и что-то вроде кухни, где принципы приготовления пищи явно отличались от человеческих — я не нашёл ни намёка на открытый огонь или нагрев, зато обнаружил ряд камер с ферментирующими культурами.
Технологии были знакомы по функциям и абсолютно чужды по исполнению: не сконструированы — выращены. Биотехника, живущая в симбиозе с обитателем.
На голографических экранах кабинета светились данные на незнакомом языке — сложные пиктограммы, свитые в спирали. И вот что было страшно: часть я понимал. Не переводил — понимал, напрямую, как родное. Базовые концепты — время, энергия, масса — просто значили себя. Другие символы оставались тёмными, но я чувствовал их смысл где-то на кромке сознания — как слово, вертящееся на языке.
Терминал в кабинете ожил от прикосновения чешуйчатой ладони. На экране проступило изображение — моё нынешнее лицо, официальный ракурс — и подпись, которую я прочёл без усилия:
«Доктор Максимилиан Грюберг. Главный исследователь проекта "Квантовый мост"».
Грюберг.
Имя ударило глухо и точно, как молоток по нужной клавише. Я не узнал его — я вспомнил. Так вспоминают собственное имя после наркоза: не информацию, а принадлежность.
Максимилиан Грюберг. Максимилиан Хайзен. Даже имя они не потрудились поменять целиком.
«Кто — они?» — спросил я себя. И не ответил.
Я зарылся в файлы. Согласно документам, доктор Грюберг был видным физиком, руководителем исследований по межпространственному взаимодействию. Проект «Квантовый мост» — установление наблюдательного канала между вероятностными линиями мультивселенной. Уравнения на экранах были мне знакомы и незнакомы разом: тот же математический скелет, что в моём «Янусе», но одетый в чужие формализмы, — как будто одну и ту же симфонию записали двумя разными нотациями.
«Это не совпадение, — думал я, листая выкладки. — Совпадений такого калибра не бывает. Два проекта. Две лаборатории. Два Максимилиана. Это отражения».
Коммуникатор на запястье — органический браслет, вросший в чешую так плотно, что я не сразу отличил его от собственной руки, — ожил мягкой вибрацией. На выпуклом дисплее развернулась строка:
«Профессор, вы должны быть в лаборатории через 30 минут. Тестирование нового протокола стабилизации квантового туннеля. — Эрр'Шайн».
Я перечитал подпись трижды.
Эрр'Шайн. Чужое имя, шипящее, рептильное. Но глаз — человеческий глаз внутри меня — уже сделал то, что делал всю жизнь: разложил и собрал заново. Эр-рик-Шт-айн. Эрик Штайн. Сквозь чешую чужого алфавита проступал мой ассистент, мой друг, мой человек у пульта, — как водяной знак проступает сквозь бумагу.
«У Грюберга есть свой Эрик, — понял я, и от этой мысли стало разом теплее и гораздо, гораздо страшнее. — Миры отражают друг друга не только городами и уравнениями. Людьми тоже».
Пропустить встречу было нельзя. Я собирался войти в чужой мир, притворяясь тем, кем, возможно, когда-то был, — не помня, как им быть.
Гардероб оказался биотехническим устройством: отреагировав на тепло ладони, стена раскрылась, выдвинув стойку с одеждой для рептилоидной анатомии — туники асимметричного кроя под широкий плечевой пояс, брюки с прорезью для хвоста, обувь с раздельными отсеками для когтистых пальцев. Я выбрал светлую тунику с множеством функциональных карманов и брюки из материала, на ощупь соединявшего кевлар с шёлком.
Одевание превратилось в цирковой номер без публики. Хвост цеплялся за ткань, ломал равновесие, обиженно хлестал по ногам, когда я пытался его придержать. Когти путались в застёжках. Но постепенно случилось то, на что я уже начинал надеяться: тело вспомнило само. Мышечная память включилась помимо сознания — пальцы вдруг сложились правильно, хвост скользнул в прорезь одним отработанным движением, и я обнаружил, что застёгиваю сложный магнитный замок, не глядя.
Тело знало. Знало всё то, чего не знал я.
«Я справлюсь, — сказал я отражению, и отражение оскалило зубы, что здесь, кажется, означало решимость. — Выжил в трущобах. Прорвался в науку. Пережил собственную смерть — предположительно. Это просто ещё одна задача».
Терминал с трёхмерной картой города подсказал маршрут: пульсирующая точка «Институт Квантовых Исследований, Северное отделение» лежала в двадцати минутах пути. Я запомнил дорогу, глубоко вдохнул тройным объёмом лёгких и шагнул к дверному овалу. Тот распахнулся, считав мою биометрию.
За порогом ждал чужой мир, который по всем документам был моим домом.
Коридор оказался органическим туннелем с тем же пульсирующим биолюминесцентным светом. Стены дышали — медленно расширялись и сжимались в такт невидимым системам вентиляции, — а пол пружинил под ногами, живой, рассчитанный на вес тяжёлых тел. В конце коридора открывалась гравитационная шахта: вертикальный колодец, в котором силовые поля держали зоны управляемой невесомости.
Я шагнул в шахту раньше, чем успел испугаться, — шагнуло тело. И тело же сделало всё остальное: хвост погасил вращение идеальной спиралью, руки нашли опорные потоки, и я взмыл вверх с уверенностью существа, проделывавшего это десять тысяч раз. Сознание болталось внутри этой уверенности ошеломлённым пассажиром.
Верхний уровень встретил меня панорамным холлом. И городом.
Я остановился. На минуту я забыл про кризис идентичности, про два сердца, про всё.
Город рептилоидов был потрясающе красив и пугающе чужд одновременно. Ни одной прямой линии: здания вздымались органическими структурами, похожими на термитники и коралловые рифы, перетекали друг в друга, соединялись паутиной мостов и воздушных дорог. Многие сооружения были живыми в буквальном смысле — их поверхности мягко пульсировали, меняя оттенок вслед за светом и теплом, как кожа исполинских существ, договорившихся стоять смирно.
Над всем этим раскинулось небо невозможного лилово-зелёного оттенка, и в нём висели два светила: крупное оранжевое и малое голубоватое, скрещивающие лучи так, что каждый предмет отбрасывал две тени — тёплую и холодную. Воздух — я чувствовал это раздвоенным языком — был насыщен сотнями сигналов: органика, минеральные испарения, феромонные метки, целый слой информации, для которого у человека не нашлось бы ни рецепторов, ни слов.
И повсюду были рептилоиды. Они двигались с грацией, невозможной для таких массивных тел, — хвосты работали балансирами, превращая ходьбу в подобие непрерывного, очень сдержанного танца. Одни носили сложные одеяния с вживлённой техникой, другие обходились минимальными накидками, открывая чешую всех оттенков — от пепельно-серой до изумрудной, с узорами, в которых угадывался то ли природный рисунок, то ли осознанная каллиграфия.
Я влился в поток, стараясь не выделяться, — и тело снова выручило: шаг, противовес хвоста, разворот плеч, всё само. На транспортной станции парили антигравитационные платформы; понаблюдав за другими, я понял принцип — ладонь на сканер, мысленный образ пункта назначения, и система считывает нейронный паттерн прямо через кожу.
— Северная лаборатория, — произнёс я на всякий случай вслух, прикладывая ладонь.
Платформа поднялась с тихим гудением и заскользила между башнями. Я вцепился в поручень, глядя, как разворачивается внизу Сидера-Прайм — название города всплыло в памяти само, вместе с именем планеты: Террас. Парки гигантских папоротников и лишайников чередовались с кварталами выращенных башен; между ними по невидимым трёхмерным маршрутам неслись рои летающих машин — от крошечных дронов до грузовых левиафанов, — и во всём этом хаосе не было ни одного столкновения, ни одной заминки, словно весь город дышал одними лёгкими.
Институт вырос впереди спиральной раковиной, закрученной к небу на полсотни этажей. Над входом светились символы, которые я прочёл с лёгкостью, уже почти не удивившей меня: «Институт Квантовых Исследований — Северное отделение».
У входа ждала охранная арка с мягким голубым свечением. Я на миг похолодел: если система читает ментальные паттерны, она увидит несоответствие — человеческий разум в рептилоидном теле…
Арка пискнула. «Доктор Максимилиан Грюберг. Уровень допуска А-1. Проходите».
Либо система была не так умна, как я боялся. Либо — и эта мысль царапнула сильнее — никакого несоответствия не было.
Внутри институт впечатлял ещё сильнее: центральный атриум уходил вверх на десятки этажей, перевитый спиральными переходами; вместо лифтов работали гравитационные колодцы — вертикальные реки мягкой силы, несущие сотрудников вверх и вниз. Пространство гудело гортанной речью, которая с каждой минутой становилась мне понятнее — не как выученный язык, а как забытый диалект детства, возвращающийся при звуке.
Лаборатория Квантовых Флуктуаций располагалась на седьмом подземном уровне. Массивная дверь открылась при моём приближении, и я вошёл в просторный зал, заполненный оборудованием, — и остановился.
В центре стояло кольцо. Тороид из органических сверхпроводников, окружённый генераторами поля, — брат-близнец моей телепортационной установки, только выращенный, а не собранный, с эргономикой под четырёхпалые руки и хвосты. У меня перехватило дыхание. Два мира, не знающие друг о друге, построили одну и ту же машину — как два берега, не сговариваясь, тянут друг к другу один мост.
— Профессор! Вы наконец-то здесь.
Я обернулся — и испытал самое странное чувство за это утро, полное странных чувств.
Передо мной стоял рептилоид: зеленовато-коричневая чешуя, телосложение тоньше моего, внимательные янтарные глаза. Совершенно чужое существо. И при этом — та же осанка. Та же манера чуть склонять голову, выслушивая. Тот же жест — планшет, прижатый к груди, как щит. Я смотрел на Эрр'Шайна и видел Эрика Штайна — не лицом, не телом, а всем остальным, той неуловимой суммой привычек, которую мы и называем человеком.
— Эрр'Шайн, — произнёс я, очень стараясь, чтобы имя прозвучало привычно. — Прости за задержку. Я сегодня… немного не в себе.
— Вы в порядке, профессор? — его вертикальные зрачки сузились от яркого света в тонкие щели, и в голосе была неподдельная забота. — После вчерашнего инцидента с синхрофазотроном вы выглядите… иначе. Квантовая отдача оказалась сильнее расчётной. Медики настаивали на неделе покоя, а вы уже здесь.
«Инцидент с синхрофазотроном». Я ухватился за эти слова, как утопающий за плавник. Вчера. В этом мире вчера что-то случилось — выброс, отдача, удар по нервной системе Грюберга. Вчера — когда в моём мире Гелиос запускал перезагрузку, и моё сознание летело сквозь рушащуюся реальность. Две катастрофы. Одна секунда. Теперь я знал, как выглядело моё прибытие с этой стороны.
— Мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя, — осторожно ответил я. — Но работа не ждёт. Что у нас по плану?
Эрр'Шайн взмахнул рукой, и прямо в воздухе развернулся голографический экран с каскадом графиков.
— Мы готовы к тестированию нового протокола стабилизации для «Квантового моста». Теория обещает прирост стабильности туннеля на сорок семь процентов. Если расчёты верны, проблема квантовой дисперсии при наблюдении будет наконец закрыта.
Я вгляделся в данные — и головокружение вернулось, но иного рода. Я понимал всё. Чужие обозначения, чужие константы, чужой формализм — и под ними, как русло под водой, знакомая до боли математика: запутанность, волновая функция, неопределённость. Физика была одна на все миры. Менялись только почерки.
И в одном из уравнений когерентности я увидел трещину.
— Интересно, — пробормотал я, подтягивая формулы ближе. — Но вот здесь проблема. Вектор квантовой когерентности в точке перехода. Если не учесть нелинейный рост энтропии в зоне транзита, туннель дестабилизируется при полномасштабном запуске. Смотри…
Мои пальцы двигались по интерфейсу с уверенностью, которой я за собой не знал: перестроение членов, пространственная инверсия, свёртка. Часть меня — грюберговская часть — работала сама, делясь навыками десятилетий, как старший брат делится инструментом: молча, из-за плеча.
Эрр'Шайн смотрел на выкладки, и его зрачки медленно расширялись.
— Это… — он поднял на меня взгляд. — Профессор, вы только что методом инверсии закрыли проблему, над которой группа билась четыре месяца. — Пауза. Он изучал меня — внимательно, чуть дольше, чем позволяла вежливость. — Инцидент определённо на вас повлиял. Похоже, в лучшую сторону.
— Иногда нужна другая перспектива, чтобы увидеть решение, — ответил я чистую правду и позволил себе улыбку, вовремя вспомнив её пригасить: с этими зубами улыбаться следовало осторожно.
Следующие часы растворились в подготовке к завтрашнему тесту. Тело помнило работу: когтистые пальцы точно вели калибровку, настраивали приборы, о существовании которых я сутки назад не подозревал. Я работал — и слушал, впитывая мир из обрывков разговоров и служебных данных. Сидера-Прайм. Планета Террас, два светила, три колонизированные соседки в системе. Цивилизация, сделавшая ставку на биотехнологии и квантовую физику и выигравшая обе.
А доктор Грюберг, как выяснялось, был здесь фигурой: уважаемый, увенчанный, с репутацией гения и — я ловил это в интонациях сотрудников — с лёгкой тенью на имени. Радикальные теории о структуре мультивселенной. Что-то давнее, о чём не говорили вслух.
К вечеру, когда лаборатория опустела, я остался один — и открыл архивы Грюберга.
Журналы экспериментов уходили вглубь на десятилетия. Я листал их с растущим узнаванием — та же хватка, та же одержимость, тот же почерк мышления, что и у меня, — пока не наткнулся на папку, запечатанную личным кодом, который мои пальцы ввели раньше, чем я успел спросить их, откуда они его знают.
«Эксперимент "Вселенная-2"».
Согласно отчётам, тридцать лет назад Грюберг — я — создал стабильную симуляцию альтернативной эволюционной линии. Мир, где доминирующим видом стали не рептилии, а млекопитающие — приматы, доросшие до гуманоидной формы. Цель была чисто исследовательской: понять, как иная нейроархитектура — гипертрофированный неокортекс, ослабленный инстинктивный комплекс — меняет траекторию разума. Как думают существа, у которых страх и любопытство сплетены в один узел. Что они строят. Что разрушают. До чего доходят.
Я читал спецификации симулированного мира — параметры звезды, состав атмосферы, календарь, — и каждая строка ложилась на мою человеческую память, как ключ в замок. Жёлтое солнце. Одна луна. Триста шестьдесят пять суток в году.
Последняя запись в журнале была датирована тридцатью годами ранее. Она обрывалась на полуслове:
«Симуляция демонстрирует признаки самостоятельной квантовой стабилизации, что противоречит всем известным законам. Созданная структура начинает вести себя как независимая реальность — формирует собственные причинно-следственные связи, не предусмотренные исходным кодом. Мы наблюдаем эффект квантового наблюдателя на макроуровне: симуляция сама стала наблюдателем и коллапсирует волновую функцию в пользу собственного существования. Она держится за жизнь. Требуется немедленное изуч…»
Обрыв.
Я отложил журнал. Руки — обе чешуйчатые руки — мелко дрожали.
Всё складывалось в невероятную и безупречно логичную картину. Я не был человеком, чьё сознание закинуло в тело ящера. Я был ящером. Рептилоидом Грюбергом, который создал симуляцию человечества — и тридцать лет назад, в момент того самого сбоя, расколол собственное сознание: половина осталась здесь, а половина провалилась внутрь эксперимента и прожила там целую жизнь, забыв всё. Сиротой из трущоб. Учёным. Человеком по имени Максимилиан Хайзен.
Я не был переброшен в чужое тело.
Я вернулся в своё.
И самое страшное было не это. Самое страшное пряталось в оборванной фразе журнала: «симуляция коллапсирует волновую функцию в пользу собственного существования. Она держится за жизнь». Мой человеческий мир не был пассивной программой. Он сопротивлялся. Он хотел жить — так же слепо и яростно, как хочет жить всё живое.
А Гелиос назвал его отклонением и запустил перезагрузку.
— Вы опять допоздна, профессор.
Я вздрогнул. Эрр'Шайн стоял в дверях — и как же знакомо он там стоял.
— После инцидента вам нужен отдых, — продолжал он. — Синхрофазотронное излучение даёт отложенные эффекты на нейроструктуры. Это не забота, это протокол безопасности, если вам так легче.
— Просто освежал в памяти старые проекты, — я закрыл архив. — Иногда прошлое содержит ключи к настоящему.
Эрр'Шайн не двинулся с места. Его хвост качнулся — раз, другой.
— Вы сильно изменились после инцидента, профессор. Не поймите превратно: ваши новые идеи блестящи. Но вы кажетесь… — он подбирал слово с осторожностью хирурга, — отстранённым. Словно смотрите на наш мир глазами постороннего.
Я оценил точность формулировки. Даже здесь, в чешуе и с хвостом, он оставался собой — наблюдателем, от которого ничего не спрячешь.
— Со мной всё в порядке, — сказал я, и мы оба услышали, что это неправда. — Просто смотрю на давние вопросы с новой стороны. Иногда нужна встряска.
— Как скажете, — он наклонил голову. — Тогда до завтра. Первый полномасштабный тест «Квантового моста» с новым протоколом. Выспитесь, профессор. Завтра нам понадобится ваша новая перспектива.
Он ушёл, а я ещё долго сидел в пустой лаборатории, между тороидом чужой машины и архивом собственных тайн, — один на один с вопросом, который стал слишком велик для любого из моих тел.
Домой я вернулся поздно, вычерпанный до дна. В холодильном отсеке кухни нашлись желеобразные белковые массы, вяленые ломти неизвестного мяса и растения, похожие на помесь папоротника с кактусом. Тело само выбрало съедобное: мясо оказалось насыщенным, с привкусом специй, которых я не знал, а кисло-сладкий напиток взбодрил, как кофе, только без горечи. Я ел и думал о том, что даже голод здесь был устроен иначе — терпеливый, ровный, без человеческой суеты.
Потом пришёл сон — тело потребовало его властно, как платы за день адаптации. Я улёгся в гнездо, и хвост сам свернулся под бок нужным образом, будто следуя инструкции, которой я никогда не читал.
И мне приснилось.
Это была не дрёма — что-то большее: сознание расширилось, выйдя за пределы тела, и я поплыл сквозь бесконечные вариации реальностей. Я был человеком. Я был рептилоидом. Я был кем-то третьим, для кого не существовало слова. В самом ярком эпизоде я стоял перед исполинским экраном, на котором бесчисленные версии меня проживали бесчисленные жизни: один я горел в лаборатории, другой выступал перед залом, третий умирал в трущобах, не дожив до первой книги, четвёртый — чешуйчатый — подписывал документы, пятый смотрел на всё это с экрана на другом экране, большем…
А за моей спиной стояли они.
Я не видел их. Их нельзя было увидеть — разум регистрировал лишь тени присутствия, как кожа регистрирует взгляд. Сущности настолько чуждые, что рядом с ними человеческое и рептилоидное были неразличимо близкой роднёй. Они смотрели на калейдоскоп моих жизней с холодным, терпеливым, бесконечно аналитическим интересом — так исследователь смотрит на колонию микроорганизмов, решая, какую чашку Петри оставить.
«Наблюдатели», — понял я во сне.
И проснулся с этим словом на губах — в темноте, в гнезде, в чужом теле, — задыхаясь от ощущения, что бесчисленные глаза за пределами всех известных мне реальностей не закрылись вместе с моим сном.
Они не закрывались никогда.