Глава 1

Эта книга — большой эксперимент для нас обоих.

Для Григория Бочарова это был вызов: попробовать себя в неторопливом, медитативном повествовании, где каждое действие, каждая мысль, каждая деталь быта выжившего человека важны не меньше, чем взрывы и перестрелки. Погрузиться в самую глубь сознания героя, провести читателя через мрак одиночества, через медленное разрушение и столь же медленное восстановление — таким был замысел, когда мы только начинали работать над текстом.

Для Алексея Каленского, студента-медика, этот роман стал возможностью поработать с действительно большим и полноценным произведением, со сложной структурой, с множеством персонажей и сюжетных линий. Применить свои профессиональные знания — анатомию, физиологию, понимание травм и болезней, — чтобы наполнить текст достоверностью. И, конечно, испытать себя в качестве соавтора, где каждый отвечает за свою часть, но результат получается общим.

Идея книги родилась спонтанно. Каждый из нас хотел написать что-то нетипичное для себя, что-то глубокое, поднимающее серьёзные проблемы и не боящееся говорить на тяжёлые темы. Объединить опыт и стиль проработки мира от писателя Григория, с его наработками и персонажами, и знания и стиль повествования студента-медика Алексея. Так появился этот текст — результат спора, обсуждений, компромиссов и вдохновения.

Сразу скажем: произведение полностью некоммерческое. Написано бесплатно и для бесплатного чтения. У нас нет редактора, поэтому в тексте могут встречаться ошибки и опечатки. Постепенно мы будем их исправлять, сам текст будет редактироваться по мере возможности. Написан он был за чуть больше месяца, в сжатые сроки, и этот факт, безусловно, наложил свой отпечаток.

Также хотим предупредить, что текст имеет сильное деление на три условных раздела. Эти три раздела ощутимо отличаются друг от друга по стилю, темпу и настроению.

Первый раздел — долгая и мрачная история про одиночество и разрушение человека в пустом вымершем городе. Здесь мало событий, но много внутренней жизни. Много деталей, тишины и боли.

Второй раздел — боевик и приключения трёх выживших, у которых есть цель. Здесь появляются экшен-сцены, жестокость, динамика. Группа движется через руины, сталкиваясь с самыми разными угрозами — от радиации до .

Третий раздел — атмосферное роуд-муви, где те же трое персонажей, пройдя ужасные испытания, идут до конца своего пути, посещая разные места и встречая разных людей.

Если вам покажется затянутым стиль первого раздела — это сделано намеренно. Мы хотели создать эффект медитативного погружения в одиночество главного героя, со всеми деталями того, что его окружает. Чтобы читатель почувствовал ту же тягучую, бесконечную пустоту, в которой существовал Джейк.

Надеемся, вы оцените наши старания, и вам понравится история — или какая-то из её трёх разделов. Каждая из них найдёт своего читателя, и это нормально. Мы вернёмся в послесловии, а пока — приятного чтения!

Часть первая.

День четыреста пятьдесят девятый

Пробуждение всегда было самым мучительным.

Сознание возвращалось не сразу — сначала пришла боль. Глухая, пульсирующая волна, зародившаяся где-то в глубине костного мозга и растёкшаяся вниз по правой руке до самых кончиков пальцев. Джейк открыл глаза и уставился в потолок — серый, покрытый сетью трещин бетон, подсвеченный тусклым оранжевым мерцанием догорающих углей. Он не шевелился, ведь давно усвоил, что резкое движение лишь раззадоривает боль. Вместо этого он лежал неподвижно, прислушиваясь к тому, как огонь внутри руки обретает форму: плечевая кость ныла тупым, непрекращающимся гулом, словно по ней били молоточком, а лучевая отзывалась колкой, стреляющей искрой при каждой попытке представить, что он сгибает пальцы. Фантомное эхо перелома, которое врачи в прошлой жизни назвали бы нейропатическим синдромом, здесь, в подвальной тишине, он называл просто «счётчиком» — оно тикало без остановки

Четыреста пятьдесят девять.

Цифра всплыла в сознании автоматически, как всплывала каждое утро — без усилия, без размышления. Четыреста пятьдесят девять дней. Четыреста пятьдесят девять утр, когда он просыпался один в этом подвале. Четыреста пятьдесят девять чёрточек, вырезанных на стене над изголовьем его лежанки. Он провёл языком по пересохшим, потрескавшимся губам и попытался вспомнить, каким был день четыреста пятьдесят восьмой, но память подвела — последние недели сливались в монотонную серую ленту, где одно событие почти не отличалось от другого.

Он находился в старом подвале панельной многоэтажки, одного из тех зданий-близнецов, что когда-то возвышались над городом серыми монолитами, а теперь торчали из земли надгробными плитами.

Подвал был его миром. Девять шагов в длину, шесть в ширину. Три стены из бетона, одна — из старого, потемневшего от времени кирпича. Два вентиляционных отверстия под самым потолком, через которые никогда не проникал солнечный свет — только воздух, затхлый и холодный, пахнущий сыростью и чем-то ещё, чему Джейк так и не нашёл названия. Чем-то, химическим, мёртвым. Может, так пахла сама земля, пропитанная радиацией, а может — разлагающийся где-то наверху мир.

Он сел на своём лежаке — груде старых матрасов, накрытых несколькими слоями одеял и спальных мешков — и привычным движением подтянул правую руку к груди.

Боль отозвалась резкой вспышкой, но стихла, когда он зафиксировал конечность в удобном положении. Год и три месяца минуло с того дня, когда бетонная балка перемолола ему руку в двух местах. Плечевая кость срослась под неестественным углом, создавая уродливый бугор под кожей. Лучевая — ещё хуже. В месте перелома образовался толстый костный нарост, который давил на мышцы и нервы, вызывая постоянную, изматывающую боль. Иногда — фантомную, которая приходила ниоткуда и так же внезапно уходила. Иногда — реальную, тупую, изматывающую, которая усиливалась при каждом движении, при каждой попытке использовать руку хоть для чего-то.

Он сжал пальцы правой руки в кулак. Те послушались — медленно, неохотно, словно протестуя против самого этого действия. Сжались примерно наполовину. Больше — никак. Он разжал. Сжал снова. Четыреста пятьдесят девять дней он делал это упражнение каждое утро, и четыреста пятьдесят девять дней ничего не менялось. Но он продолжал. Из принципа. Из упрямства. Из страха, что если перестанет — рука отсохнет окончательно. Каждое усилие отдавалось в плече скрежетом, который он не слышал ушами, но ощущал изнутри — так скрипит несмазанная петля двери, ведущей в никуда.

Джейк спустил ноги с лежака и нащупал ботинки — тяжёлые, армейские, найденные полгода назад в одном из подъездов. Кожа потрескалась, подошва местами стёрлась, но другой обуви у него не было. Он натянул ботинки и зашнуровал их — левой рукой, ловко и привычно. Правая только придерживала шнурок, пока левая затягивала узел. Движения были отточены до автоматизма. Год и три месяца практики.

Он встал. На стене велся календарь. Не было карандаша, и он использовал осколок кирпича, чтобы выцарапывать зарубки. Ровные столбцы, в каждом по тридцать черточек, плюс дополнительные ряды. Четыреста пятьдесят шесть глубоких царапин. Первую он нанёс ещё дрожащей левой рукой, когда правая набухала синюшным отёком. Сегодняшняя легла чуть неровно — кирпич соскользнул. Календарь на ощупь был похож на шрифт Брайля, составленный из дней боли, голода и ожидания. И он знал, что где-то внутри этого шрифта запрятана ложь. Потому что время в его подвале текло нелинейно; бывали дни, когда галлюцинации стирали границу между явью и сном, и он мог нанести одну зарубку за двоих. Мог и вовсе не нанести.

В центре подвала стояла металлическая печка — ржавая, видавшая виды, сварганена из листов железа и кусков трубы. Джейк нашёл её на третьем этаже, в одной из разрушенных квартир, и потратил день на то, чтобы перетащить в подвал. Тогда его левая рука ещё не была такой сильной, а правая — такой бесполезной. Тогда вообще всё было иначе.

Он опустился на колени перед печкой. Открыл дверцу. Внутри ещё теплились угли — оранжевые, подёрнутые серым пеплом, дышащие жаром. Джейк взял горсть щепок из кучи рядом и аккуратно уложил их поверх углей, формируя пирамидку. Левая рука работала, правая только поддерживала. Затем — несколько кусков картона, найденного на прошлой неделе. Старые коробки из-под консервов, разорванные на полосы. Картон занялся быстро — затрещал, зашипел, выбросил язычок пламени. Джейк подождал, пока огонь разгорится, и добавил обломок доски — длинный, с рваными краями, пахнущий плесенью и временем. Доска занялась медленнее, но увереннее — пламя лизнуло дерево, обуглило край и пошло дальше.

Тепло начало расползаться по подвалу — медленно, неохотно, как незваный гость. Джейк протянул к огню руки. Правую он грел всегда дольше — казалось, холод проникал в неё глубже, цеплялся за кости, за старые переломы, за неправильно сросшиеся ткани. В холодные дни боль усиливалась. Таких дней было большинство — ядерная зима не отступала даже летом. Солнце почти не пробивалось сквозь плотный слой пыли и пепла, висящий в атмосфере, и мир погрузился в вечные сумерки.

Завтрак. Он подошёл к ящику, служившему ему кладовой. Картонная коробка из-под армейских сухпайков, прикрытая куском фанеры. Внутри — одна банка консервов, пачка галет и мешочек с сухофруктами. Запасы таяли. Последняя вылазка была три дня назад и не принесла почти ничего.

Джейк достал банку тушёнки и галету. На секунду задумался, глядя на скудный набор, потом добавил ещё одну галету — сегодня предстоял выход, нужны были силы. Он наловчился открывать консервы одной рукой: зажимал банку между колен, поддевал крышку ножом и аккуратно, по сантиметру, обходил окружность. Правая рука в этом процессе почти не участвовала — только придерживала банку, чтобы не соскользнула.

Он поставил банку на решётку печки. Мясо зашипело, запах поплыл по подвалу — густой, жирный, наполняющий рот слюной. Джейк смотрел на пламя сквозь дверцу и думал о том, что вкус тушёнки он уже почти забыл. Вернее, помнил, но как-то абстрактно — как воспоминание о воспоминании. За полтора года его вкусовые рецепторы, кажется, атрофировались за ненадобностью. Еда была топливом. Топливо не обязано быть вкусным.

Пока грелся завтрак, он занялся учётом. Ещё один ритуал. Он достал блокнот — потрёпанный, с загнутыми уголками, исписанный мелким, убористым почерком. Страницы пожелтели, чернила местами выцвели. Джейк открыл его на последней заполненной странице и пробежал глазами вчерашние записи:

День 458. Выход в сектор 3. Ничего. Заражение фона — жёлтая зона. Возвращение без происшествий.

Он взял ручку — левой рукой, правой писать он так и не научился, хотя пытался, долго и упорно, пока не понял, что проще приспособить левую, чем переучивать правую — и вывел:

День 459. Завтрак: тушёнка (1 банка), галеты (2 шт). Вода: 0,5 литра. Планы: выход в сектор 4.

Он отложил ручку и задумался. Сектор 4 был дальше других — на границе его зоны безопасности. Туда он забредал всего пару раз, и оба раза возвращался с пустыми руками. Но сектора 1, 2 и 3 были уже вычищены подчистую — он знал каждую квартиру, каждый подвал, каждый закуток в радиусе километра от своего убежища. Если он хотел найти что-то стоящее — еду, лекарства, батарейки, патроны, которых у него не было с самого начала, — нужно было идти дальше.

Он снял банку с решётки и принялся есть — медленно, стараясь растянуть удовольствие. Тушёнка была солёной и жирной. Галеты — сухими и безвкусными, как картон. Но желудок принимал всё с благодарностью. Джейк жевал и смотрел на огонь, и мысли его текли вяло, как вода в замерзающем ручье.

Иногда ему казалось, что он помнит прошлую жизнь. Иногда — что всё это ему приснилось. Что не было никакого «до» — только подвал, и огонь, и боль в правой руке, и бесконечная череда дней, помеченных цифрами в блокноте.

Он попытался вспомнить, каким был мир до. Получалось плохо. Отдельные картинки — яркие, но бессвязные. Солнечный свет — настоящий, жёлтый, тёплый, а не это вечное серое марево за облаками. Деревья — зелёные, а не чёрные обугленные скелеты, в которые они превратились после взрывов. Люди — много людей. Они куда-то шли, разговаривали, смеялись. Он тоже был среди них? Кажется, да. Кажется, у него была другая жизнь, в которой он не считал дни и не просыпался от боли в сломанной руке.

Но воспоминания рассыпались, стоило попытаться за них ухватиться. Как пепел на ветру.

Он доел завтрак. Облизал ложку и убрал её в карман. Пустую банку поставил в угол — к десятку других, пустых, ждущих, когда он соберётся и выбросит их наружу. Но наружу он выходил редко и с конкретными целями, а таскать за собой мусор было непозволительной роскошью.

Вода. Он открутил крышку с пластиковой канистры и налил немного в кружку — старую, эмалированную, с отбитым краем. Вода была холодной и имела металлический привкус. Он собирал её во время дождей — подставлял ёмкости под водосточную трубу, фильтровал через ткань, кипятил. Дождевая вода была его единственным источником влаги. Река в трёх километрах к западу была отравлена — он проверял дозиметром, стрелка уходила в красную зону. Да и вообще, вся вода в открытых водоёмах фонила так, что даже приближаться к ним было рискованно, не то что пить.

Джейк сделал несколько глотков. Горло саднило — последние дни он мало пил, экономя запасы. Экономия стала его второй натурой. Экономия всего: воды, еды, сил, тепла. Даже слов. Он почти перестал разговаривать вслух, потому что слушать свой голос в пустом подвале было почти так же жутко, как слышать чужие голоса.

А чужие голоса он слышал.

Не часто. И не громко. Скорее — шёпотом, на грани слышимости. Иногда — обрывки фраз, иногда — просто смех, иногда — плач. Он знал, что это не по-настоящему. Он вообще много чего знал «не по-настоящему», но от этого знание не становилось менее реальным. Реальность была штукой гибкой. После года в полном одиночестве, в темноте, в замкнутом пространстве, она начала гнуться, трескаться, пропускать сквозь себя что-то иное.

Джейк посмотрел на дверь.

Она стояла там же, где и всегда — в дальнем конце подвала, массивная, железная, с тяжёлым засовом. Единственный вход. И единственный выход. За ней — лестница наверх, в подъезд разрушенной многоэтажки. А дальше — улица. Город. Мир. Или то, что от него осталось.

Он вздохнул и принялся собираться.

Первым делом — дозиметр. Старый, с оранжевым циферблатом и длинной металлической трубкой датчика. Он подобрал его на окраине города, рядом с останками владельца — седого старика в военной форме, который, видимо, был офицером запаса. Дозиметр работал от батареек, давно севших, но Джейк приспособил к нему ручной генератор — маленькую динамо-машинку, которую нужно было крутить, чтобы получить заряд. Он повесил прибор на шею, пропустив шнурок под воротником куртки, так чтобы циферблат был виден, если опустить глаза.

Затем — нож. Охотничий, с широким лезвием и удобной рукоятью из тёмного дерева. Единственное по-настоящему острое оружие, которое у него было. Он носил его в ножнах на поясе, слева, чтобы можно было выхватить рабочей рукой. Правой он тоже мог достать нож — но медленно, неуклюже, с риском выронить. Лучше было не пробовать.

Ломик. Его гордость и его главный инструмент. Тяжёлый, цельнометаллический, длиной чуть меньше метра. Расплющенный конец — для взлома дверей и ящиков. Загнутый — как крюк, чтобы цеплять и тянуть. Джейк подобрал ломик в первые дни, когда ещё не понимал, что происходит, и руководствовался инстинктами. Ломик стал его третьей рукой — более надёжной, чем правая, и почти такой же важной, как левая. Он носил его в петле на рюкзаке, но в городе всегда держал в руке.

Рюкзак. Старый, брезентовый, с металлической рамой. Пустой — он надеялся наполнить его добычей. В боковой карман Джейк сунул флягу с водой и несколько галет, завёрнутых в тряпицу. В основной отсек — верёвку и запасной шарф, на случай, если ветер усилится.

Он накинул рюкзак на спину. Правое плечо сразу отозвалось вспышкой боли — лямка давила как раз на место перелома. Джейк поморщился и поправил лямку, сместив вес на левое плечо. Рюкзак висел криво, но терпимо. Идти будет удобно.

Он подошёл к зеркалу. Осколок, приклеенный к стене над умывальником — пластиковой миской, в которой он собирал воду. Зеркало было мутным, в разводах, но своё отражение Джейк рассмотрел.

Из темноты на него смотрел незнакомец.

Ввалившиеся щёки, заросшие тёмной щетиной, переходящей в неровную бороду. Запавшие глаза — серые, как пепел за окном. Глубокие морщины на лбу и вокруг рта, которых не было полтора года назад. Кожа — бледная, почти прозрачная, с сероватым оттенком недоедания. И шрамы. Очень много шрамов, даже на лице. Самый старый из них — на лбу, над правым глазом, полученный во время обвала, вместе с переломами.

Он смотрел на себя и не узнавал. Человек в зеркале был старше его лет на двадцать. Человек в зеркале прошёл через кошмар и остался жив, но перестал быть собой. Джейк помнил себя другого — молодого мужчину с живыми глазами и лёгкой улыбкой, умеющего смеяться и говорить без запинки, умеющего пользоваться правой рукой. Где теперь этот человек? Умер? Или спрятался где-то глубоко внутри, пережидая тёмные времена?

Он не знал. Он вообще многого не знал.

Например, он не знал, что случилось с миром. Помнил вспышки, помнил грохот, помнил, как земля дрожала под ногами и небо становилось оранжевым, потом красным, потом чёрным. Помнил, как на него упал потолок, как правая рука хрустнула, и как боль затопила сознание. Дальше — провалы. Обрывки. Крики. Тишина.

Джейк не знал, сколько людей выжило. Он не встречал никого с самого начала. Только трупы — везде, куда бы ни пошёл. В квартирах, в машинах, на улицах. Высохшие мумии, обугленные скелеты, замёрзшие тела, которые не гнили, а медленно превращались в подобие восковых фигур. Люди умирали быстро и по-разному: от взрывной волны, от радиации, от голода, от холода, от отчаяния. Джейк был исключением — он не понимал, почему ещё жив, но перестал задавать этот вопрос после первого года. Какая разница?

Он достал из кармана куртки шерстяную шапку. Натянул её на голову, прикрыв уши. Сверху — капюшон куртки. Шарф — плотный, вязаный, обмотанный вокруг шеи в несколько слоёв. Лицо оставалось открытым только в районе глаз — узкая полоска кожи, защищённая лыжными очками, с тёмными линзами, которые он подобрал в спортивном магазине.

Он был готов. Почти.

Джейк повернулся к огню. Печка догорала — он специально рассчитал дрова так, чтобы к моменту выхода пламя почти погасло. Оставлять открытый огонь в подвале было опасно — и не только из-за риска пожара. Свет, дым, запах — всё это могло привлечь... кого? Он не знал. Людей? Зверей? Мутантов? Он не встречал ни тех, ни других, ни третьих, но предпочитал соблюдать осторожность. Паранойя была его единственной защитой.

Он потушил угли. Печка зашипела, выбросив облако пара. Потом он закрыл дверцу и задвинул заслонку.

Темнота стала гуще.

Джейк постоял несколько секунд, давая глазам привыкнуть. Потом взял ломик — в левую руку — и подошёл к двери.

Засов был тяжёлым, но хорошо смазанным. Джейк отодвинул его с металлическим лязгом, который эхом прокатился по подвалу и замер где-то в углах, где прятались тени. Он нажал на ручку. Дверь открылась с привычным скрипом.

За ней — лестница. Девять ступенек вверх, в темноту.

Он замер на пороге. Что-то было не так. Что-то изменилось.

Он прислушался. Снаружи доносился ветер. Не обычный — здесь никогда не дул обычный ветер. Этот пел на низких частотах, гортанно, словно огромный зверь втягивал воздух сквозь зубы развалин. К нему примешивался тонкий перезвон: где-то качались и сталкивались обрывки арматуры, подвешенные, как кости на музыкальной установке мёртвого мира. Джейк прикрыл глаза и представил пейзаж над головой. Он мог нарисовать его с точностью каждый изгиб.

Руины. Бескрайняя пустошь из бетонного крошева, вздыбленного асфальта и ржавого металла. На обугленных фасадах многоэтажек проступала сыпь — каверны, выжженные кислотными дождями. Там, где прежде шумели проспекты, теперь лежали поля спекшегося стекла и провалы в подземные коммуникации. Ни птиц, ни насекомых — тишина была такой плотной, что становилась звуком, но сейчас её нарушал ветер. А ветер в этом мире никогда не приходил один.

Джейк услышал, как басовый гул усилился, стены подвала отозвались едва заметной вибрацией. Затем в мелодию вплелись новые ноты — сухое шуршание, похожее на шаги тысяч крошечных ног. Пыль. Радиоактивная взвесь, поднимаемая с развалин ураганными порывами. Этот «чёрный шёпот», как он его называл, предвещал большую бурю.

Сомнений не оставалось: если он не найдёт воду и еду сейчас, то следующие дни проведёт здесь без сил, а буря запечатает выход на неделю, если не навсегда. Нужно было идти.

Джейк обернулся и посмотрел в подвал. Ему показалось — на долю секунды, краем глаза — что в углу кто-то стоит.

Он моргнул. Никого.

Тени играли с ним. Тени всегда играли с ним. Он знал это. Знал, что галлюцинации — часть его реальности, такая же, как боль в руке и холод в костях. Но знание не делало их менее пугающими.

Он шагнул за порог и начал подниматься.

Ступеньки скрипели под ногами. Каждый шаг отдавался эхом в бетонном колодце лестничной клетки. Важно было только то, что наверху — выход. И что за выходом — город. Мёртвый, холодный, радиоактивный. Его дом. Его тюрьма.

На полпути он остановился. Сердце забилось быстрее — но не от страха. От ожидания.

Поверхность. Каждый раз, когда он поднимался, его охватывало странное, почти забытое чувство. Ожидание чуда? Надежда? Или просто рефлекс, выработанный годами эволюции: открытое пространство означало опасность, но одновременно — свободу. Подвал был его защитой, но и его гробом.

Джейк потрогал правой рукой ломик. Пальцы почти не чувствовали холодного металла — только давление. Он перехватил ломик поудобнее и двинулся дальше.

Восемь ступенек. Девять.

И вот, он вышел на поверхность.

Небо над головой было цвета грязного бетона — плотный слой облаков, сквозь который никогда не пробивалось солнце. Воздух пах пеплом, ржавчиной и чем-то химическим, въедливым.

Руины города уходили вдаль, насколько хватало глаз. Остовы многоэтажек торчали из земли, как кости доисторических чудовищ. Некоторые здания обрушились полностью — только груды щебня и покорёженной арматуры. Другие стояли — обгорелые, с выбитыми окнами, с провалившимися перекрытиями, но стояли. Упрямо. Наперекор всему. Дорогу пересекали глубокие трещины, до краёв набитые пылью, похожие на вены, по которым текла грязь. Вдалеке, на перекрёстке, остов автобуса лежал на боку, его алюминиевая обшивка истончилась до полупрозрачной фольги.

Джейк стоял и смотрел.

Четыреста пятьдесят девять дней. Четыреста пятьдесят девять раз он видел этот пейзаж — и каждый раз он был другим. Менялся свет, менялся ветер. Мир продолжал жить своей странной, искалеченной жизнью.

Он вздохнул. Пора было идти.

Джейк поправил лямку рюкзака, перехватил ломик и двинулся вперёд — в руины, в тишину, в очередной день своего бесконечного существования.

Боль в руке напомнила о себе внезапно — он оступился на кирпичной крошке и, пытаясь удержать равновесие, инстинктивно взмахнул правой. Лопатку пронзила такая резкая вспышка, что в глазах побелело. Джейк рухнул на колени, успел подставить левую ладонь, и та встретила битое стекло. Перчатка смягчила удар. Сердце наполнилось яростью на собственную руку — этот бесполезный кусок плоти, который постоянно выдавал его местоположение, который мешал, который болел, даже когда опасности не было. Какое-то мгновение он лежал, переводя дыхание, а потом услышал шёпот.

— Вставай, Джейк.

Он замер. Голос пришёл не от ветра, а из-под земли. Или изнутри его собственного черепа. Он был мягким, почти ласковым, с теми тёплыми интонациями, которые он уже начал забывать. Голос Сары. Жены.

— Вставай, ты не можешь здесь лежать.

Сара стояла у обочины дороги.

Она появилась внезапно — как всегда. Джейк моргнул, и вот она уже там, в нескольких метрах, в своём старом пальто, с волосами, собранными в небрежный пучок. Она смотрела на него — не осуждающе, не печально, просто смотрела. В её взгляде было что-то недосказанное. Что-то, что она хотела сообщить, но не могла.

— Сара, — прошептал он.

Она не ответила. Только ветер тронул край её пальто — и она исчезла, растворилась в сером мареве, оставив после себя лишь холод.

Джейк стоял и смотрел на пустое место.

Он знал, что её нет. Знал уже четырнадцать месяцев. Голоса — это лишь трение нейронов, синтезированный эфир, ложь умирающего от одиночества сознания.

Но каждый раз, когда она приходила, его сердце замирало, а разум отключался, поддаваясь иллюзии. На долю секунды он верил — по-настоящему, искренне, как верят дети в чудеса. А потом реальность возвращалась, и с ней возвращалась боль. Не физическая — другая. Та, что гнездилась где-то глубоко в груди и не проходила никогда.

— Прости, — сказал он, сам не зная за что.

Но Сара уже ушла.

Он поднялся. Левая рука стряхнула грязь, правая безвольно качнулась. Он пошёл дальше, сосредоточив взгляд на цели.

Дорога была пуста — только остовы машин, покорёженные, обгорелые, заметённые пеплом. Они стояли здесь с самого начала. Некоторые — с открытыми дверцами, словно водители пытались бежать, но не успели. В других — скелеты на передних сиденьях, застывшие в последних позах. Джейк давно перестал обращать на них внимание. Скелеты стали частью пейзажа, как деревья, как камни, как сам пепел.

Сектор 4 находился в паре километров к востоку. Раньше там был торговый центр — огромный, трёхэтажный, с супермаркетом на первом этаже. Джейк помнил его ещё с «до». Они с Сарой ездили туда по выходным, бродили между рядами, покупали всякие мелочи. Лиам любил эскалаторы — он мог кататься на них, смеясь и требуя «ещё разок».

Лиам.

Образ сына всплыл перед глазами — яркий, болезненный. Мальчик лет восьми, с растрёпанными тёмными волосами и веснушками на носу. Он смеялся — звонко, заливисто, запрокидывая голову. Джейк видел его так отчётливо, что почти слышал смех. Почти чувствовал маленькую ладошку в своей руке.

Почти.

— Папа!

Джейк резко обернулся. Улица была пуста.

Голос прозвучал так явственно, так близко, что он готов был поклясться — Лиам стоял прямо за спиной. Но никого не было. Только ветер выл в разбитых окнах, только пепел кружился над руинами, только собственное сердце стучало в груди — тяжело, надрывно, как сломанный механизм.

— Тебя нет, — сказал Джейк вслух.

Но легче не становилось. Галлюцинации учащались. Раньше они приходили раз в несколько недель, потом — раз в несколько дней. Теперь — почти каждый день. А иногда и по несколько раз за день. Он не знал, как долго ещё продержится. Не знал, что случится, когда грань между реальностью и бредом сотрётся окончательно.

Может быть, он даже хотел этого.

Может быть, в бреду было бы легче. В бреду не было так больно.

Он пошёл дальше. Шаг за шагом, оставляя следы на чёрной земле.

Где-то вдалеке, в руинах бывшего административного здания, что-то заскрежетало. Металл о металл. Джейк замер и прислушался. Звук повторился — протяжный, вибрирующий, словно ветер раскачивал покорёженную балку.

Он выдохнул и двинулся дальше.

Опасность мерещилась ему повсюду. Каждая тень, каждый блик, каждый неясный звук могли быть угрозой. Или не быть. Разница имела значение только в момент, когда становилось поздно.

Пожарный стоял у входа в переулок.

Джейк заметил его издалека. Высокая фигура в обгорелом защитном костюме, с оплавленным шлемом на голове. Костюм местами обуглился до черноты, местами — расплавился и прилип к телу, образуя уродливые наплывы синтетической ткани. Раньше костюм был жёлтым, с серебристыми полосами. Теперь...

Пожарный повернул голову. Медленно, неестественно плавно. Его лица не было видно за тёмным стеклом шлема, но Джейк знал, что оно там — обожжённое, изуродованное, неузнаваемое. Знал, потому что уже видел его. Много раз.

— Ты не настоящий, — сказал Джейк.

Пожарный сделал шаг вперёд.

— Ты не настоящий!

Ещё шаг. Правая рука Джейка запульсировала болью — острой, внезапной, словно кто-то ударил молотком по старому перелому. Он вскрикнул и выронил ломик. Тот упал с глухим звоном.

Пожарный был уже в нескольких метрах.

— Уйди, — прохрипел Джейк, прижимая правую руку к груди. — Уйди, уйди, уйди...

Боль нарастала. Перед глазами поплыли тёмные круги. Он покачнулся, но устоял — упрямство, только упрямство удерживало его на ногах.

А потом пожарный исчез.

Просто растворился в воздухе, как и не было. Только пыль кружилась на том месте, где он стоял.

Джейк тяжело дышал. Сердце колотилось где-то в горле. Рука горела.

Что это был за пожарный? Он не помнил. Даже не помнил, когда его увидел в реальности. До катастрофы, или после?

Сейчас это было не важно.

Он наклонился и поднял ломик. Пальцы левой руки дрожали. Правая висела плетью, бесполезная и ноющая.

Он посмотрел на переулок. Там никого не было. Конечно, не было. Пожарный был мёртв уже полтора года. Или двадцать лет. Джейк сам видел, как он горел. Видел? Или это тоже была галлюцинация? Воспоминания спутались. Он уже не различал, где правда, а где вымысел.

Он двинулся дальше, но уже медленнее, осторожнее. Правая рука пульсировала болью в такт шагам. Каждый удар сердца отдавался в кости, в мышцах, в неправильно сросшихся тканях. Он пытался дышать ровнее, но боль не уходила — только притаилась, готовая наброситься снова в любой момент. Редко такое встречалось, кажется, так организм реагирует на скорую бурю и грозу.

Торговый центр показался впереди.

Огромная коробка из бетона и стекла, чудом уцелевшая после взрывов. Часть фасада обрушилась, обнажив внутренние перекрытия, ржавую арматуру, острые края бетонных плит. Вывеска болталась на одной петле, издавая монотонный скрип при порывах ветра. Окна первого этажа были выбиты.

Джейк остановился у входа. Дозиметр показывал жёлтую зону — повышенный фон, но не смертельный. Часа два можно было провести внутри без серьёзных последствий. По крайней мере, так ему казалось — он не был уверен в точности прибора, но других вариантов не имел.

Внутри пахло плесенью и чем-то сладковатым. Разложением. Он включил фонарь — динамо-машинка ожила с тихим жужжанием, и луч света разрезал темноту. Пол был усыпан осколками стекла, обломками витрин, выцветшими упаковками, которые никто не успел забрать. Крысы — если они здесь и были — давно сдохли или ушли. Стояла глухая, абсолютная тишина.

Он двинулся вглубь.

Здесь, в торговом центре, время застыло. Как в янтаре. Магазины, полные товаров, до которых никому не было дела. Продуктовые отделы с пустыми полками — еду растащили ещё в первые дни. Но оставалось много другого: одежда, обувь, бытовая химия, инструменты. Джейк надеялся найти батарейки или консервы — те немногие, что могли уцелеть. Или лекарства. Лекарства были нужнее всего: обезболивающее для руки, антибиотики на случай инфекции, бинты, пластыри. Всё, что могло продлить его существование ещё на несколько недель.

Он зашёл в аптеку.

Внутри — бардак. Полки перевёрнуты, ящики выдвинуты, повсюду — рассыпанные таблетки и разбитые ампулы. Но кое-что уцелело. Джейк нашёл пачку обезболивающего — просроченного на год, но всё ещё годного — и несколько бинтов в герметичной упаковке. Рядом валялась упаковка антисептика. Он сложил добычу в рюкзак и двинулся дальше.

В продуктовом отделе нашлась банка консервированных персиков — ржавая, но без вздутия. Джейк повертел её в руках и сунул в рюкзак. Затем — ещё одна банка, на этот раз зелёного горошка. И пачка макарон в целлофане. На полу лежало еще несколько пачек риса. Неплохой улов, но от сектора 4 ждёшь больше. Гораздо больше.

Он уже собирался уходить, когда услышал звук.

Не скрежет. Не ветер. Что-то другое, живое.

Шаги.

Медленные, шаркающие, но — шаги. Где-то наверху, на втором этаже торгового центра. Джейк замер, сжимая ломик в левой руке. Сердце снова забилось быстрее.

Он не встречал людей полтора года. Но он не встречал и мутантов. И зверей не встречал. И вообще ничего живого крупнее крысы. Однако звук был.

— Эй? — позвал он, не узнав собственного голоса. — Кто здесь?

Шаги затихли.

Джейк стоял, не двигаясь, напряжённо вслушиваясь в тишину. Секунда. Две. Пять. Десять.

Никто не ответил.

Он выдохнул и покачал головой. Наверное, показалось. Наверное, просто ветер. Или плита где-то осела. Или ещё одна игра разума.

Стоило проверить. Нельзя уходить, не проверив все.

Джейк нашёл лестницу на второй этаж— она уцелела гораздо хуже, чем в его доме. Поднимаясь, он считал ступени: тринадцать. Левая рука держалась за перила, правая прижималась к телу. Но одна из ступеней отломилась прямо под его ногой. Он споткнулся и, чтобы не упасть, по привычке поймался правой за выступ стены. Пальцы соскользнули, не удержав вес, и он с грохотом прокатился вниз, до самого пола. Удар выбил воздух из лёгких. В глазах заплясали пятна. И сквозь эту пелену он внезапно увидел картину — яркую, как наяву.

Летний день. Парк, зелёная трава — та самая, живая, колючая. Сара сидит на покрывале, малыш Лиам возится с игрушечным грузовиком.

Солнце льётся сквозь листву. Запах хот-догов и бензина от далёкой трассы. Джейк чувствует, как правая рука, ещё целая и сильная, обнимает жену за плечи. Чувствует тепло её кожи и даже биение сердца... Сердце стучало так громко, что он понял: это его собственное, и оно колотится в ушах. Торговый центр. Он в торговом центре. Пятна рассеялись. Галлюцинации становились всё более наглыми, более реальными.

— Прости, — прошептал он то ли Саре, то ли самому себе, то ли тому гниющему миру, который выплюнул его в это подземелье.

Он вспомнил, что Лиаму всегда нравились автомобили. А вот Сара наоборот — она не любила машины. Она их даже побаивалась, особенно грузовики и фуры.

Почему он вспомнил именно это сейчас?

Непонятно. Однако экспедиция ещё не закончена.

Вторая попытка подняться на второй этаж.

Шаг. Ещё шаг. Боль в плече усилилась — тупая, глубинная, словно кто-то медленно проворачивал ржавый гвоздь внутри сустава. Джейк стиснул зубы и продолжил.

На полпути он остановился передохнуть. Прислонился спиной к резиновым перилам — холодным и липким одновременно. Отсюда, с высоты, первый этаж торгового центра просматривался как на ладони: разорённые витрины, опрокинутые манекены, горы мусора, нанесённого ветром через разбитые окна. Всё это напоминало декорации к какому-то грандиозному спектаклю, который отменили в последний момент.

Он двинулся дальше.

Второй этаж встретил его запахом. Затхлым, сладковатым — смесью старой плесени, разлагающегося пластика и ещё чего-то, неуловимого, что всегда сопутствовало мёртвым местам. Джейк натянул шарф повыше, прикрывая нос и рот, и огляделся.

Здесь было светлее, чем внизу. Разрушенный купол над атриумом пропускал серый дневной свет — ровный, без теней, словно всё пространство залили разбавленными чернилами. Пол устилал ковёр из битого стекла и обвалившейся штукатурки. Под ногами хрустело при каждом шаге — звук казался оглушительно громким в мёртвой тишине здания.

Прямо перед ним располагался вход в кафе. Он узнал его по вывеске — пластиковой, потрескавшейся, но всё ещё висящей над дверным проёмом. «У Джузеппе» — гласила надпись выцветшими буквами. Ниже — изображение чашки кофе с дымящимся паром, нарисованное так старательно и любовно, что у Джейка на секунду сжалось сердце. Кто-то вложил душу в этот рисунок. Кто-то верил, что кафе будет работать, приносить радость, кормить людей.

Теперь здесь было пусто.

Он шагнул внутрь.

Кафе оказалось небольшим — всего на десяток столиков, расставленных вдоль панорамного окна, выходящего в атриум. Окно было целым, только покрытым толстым слоем пыли, сквозь которую свет просачивался мутным, желтоватым маревом. Столики стояли на своих местах — аккуратные, с белыми пластиковыми столешницами и металлическими ножками. На некоторых до сих пор лежали салфетки — иссохшие, пожелтевшие, но всё ещё сложенные аккуратными треугольниками. Солонки. Перечницы. Маленькие вазочки для цветов, давно пустые. Всё это создавало жутковатое впечатление застывшего времени — будто посетители только что встали и ушли, оставив недопитый кофе и недоеденные круассаны.

Но кофе не было. И круассанов не было. Только пыль, только тишина, только пепел.

Джейк медленно двинулся вдоль стойки. За ней — открытая кухня: плита, гриль, кофемашина, ряды кастрюль и сковородок, подвешенных на крюках. На рабочем столе до сих пор стояли банки с приправами. Он взял одну — орегано, судя по этикетке, — открыл, понюхал. Запах почти выветрился, но слабый аромат трав ещё ощущался. Джейк сунул банку в рюкзак. Специи были роскошью, которую он не позволял себе уже много месяцев. Даже если вкуса почти не осталось, сам факт приправы делал еду чуть менее пресной. Чуть более... человеческой.

Он продолжил осмотр. Под прилавком нашлась коробка с чайными пакетиками — запечатанная, нетронутая. Чай. Настоящий чай. Джейк не пил чая с самого начала. Он подержал коробку в руках, размышляя, сколько места она займёт в рюкзаке и стоит ли она того. Решил, что стоит. Чай отправился следом за орегано.

Дальше — холодильник. Он знал, что ничего хорошего внутри не найдёт, но всё же открыл дверцу. В лицо ударил запах — густой, тошнотворный, запах разложения, который не спутать ни с чем. Джейк отшатнулся, зажимая нос, и захлопнул дверцу. Нет. Определённо нет. Что бы там ни было полтора года назад, сейчас это превратилось в токсичную биомассу, с которой лучше не контактировать.

На выходе из кафе он заметил ещё кое-что. В углу, за перевёрнутым стулом, лежал скелет. Вернее, половина скелета — нижняя часть отсутствовала, видимо, растащенная крысами или разложившаяся быстрее остального тела. Верхняя половина сохранилась лучше: рёбра, позвоночник, череп. Череп лежал на боку, пустыми глазницами уставившись в стену. Рядом валялась женская сумочка — открытая, с рассыпавшимся содержимым: помада, зеркальце, ключи, бумажник.

Джейк присел на корточки и осторожно, левой рукой, поднял бумажник. Внутри — деньги. Несколько купюр крупного достоинства. Кредитные карты. Водительские права. Он вытащил права и посмотрел на фотографию. Молодая женщина. Лет тридцати, может, чуть меньше. С живой, беззаботной улыбкой. Имя: Кэтрин Мур.

— Кэтрин, — произнёс Джейк — Кэтрин Мур.

Он не знал эту женщину. Никогда не встречал её в прошлой жизни. Она тоже была здесь, когда всё случилось. Тоже пыталась выжить. И не смогла.

Он положил права обратно в бумажник и вернул в сумку. Как бы он не хотел, чтобы люди не исчезли бесследно. Чтобы от них осталось ещё хоть что-то, кроме костей в углу заброшенного кафе. Однако мёртвым уже ничем не помочь. Ни кладбищем, ни сохранением памяти о них.

Он встал и пошел дальше.

Кинозал находился в нескольких метрах, в конце зала. Джейк помнил его по прежним временам — они с Сарой ходили сюда пару раз, на какие-то блокбастеры, которые теперь казались чем-то невероятно далёким и почти нереальным. Он помнил запах попкорна, мягкие кресла, огромный экран, на котором разворачивались вымышленные драмы. Помнил, как Лиам впервые попал в кинотеатр и сидел, затаив дыхание, с широко раскрытыми глазами, полными восторга.

Воспоминание было ярким. Слишком ярким. Джейк зажмурился, прогоняя его, и сосредоточился на настоящем. Хватит сегодня воспоминаний.

Вход в кинозал преграждали турникеты — старые, неработающие, но всё ещё создающие препятствие. Он перелез через них, морщась от боли в плече, и оказался в просторном фойе. Пол здесь был устлан тёмно-красным ковролином, теперь — выцветшим до бурого цвета, покрытым пятнами плесени и разводами от протечек. Стены украшали постеры фильмов — некоторые уцелели, некоторые превратились в бесформенные клочья бумаги.

Он подошёл к одному из уцелевших постеров. Боевик. Мужчина в синей рубашке, бронежилете, держит автомат в руке, стоит на фоне руин. «Путешествие в Бездне» — гласила надпись внизу. Джейк хмыкнул. Когда-то это казалось захватывающим. Но как можно было бояться вымышленных угроз, когда реальная угроза уже стояла на пороге? Как можно было тратить время на пустые развлечения, когда миру оставалось всего ничего?

Он отвернулся от постера и пошёл дальше. На кассах уже не было попкорна и угощений — только гнилая, серая масса. Зря он сюда пришёл.

Справа Джейк увидел зал номер три. Именно сюда они заходили с Сарой и Лиамом. Он помнил планировку: два входа — основной и служебный, длинные ряды кресел, уходящие амфитеатром вниз, к огромному экрану. Он толкнул дверь — она поддалась с тихим скрипом, и он вошёл.

Темнота внутри была почти абсолютной. Только узкая полоска света пробивалась сквозь щель в запасном выходе, прочерчивая на полу бледную линию, уходящую в никуда. Джейк включил фонарик — пришлось покрутить динамо-машинку, прежде чем лампочка загорелась, — и повёл лучом по залу.

Кресла. Ряды кресел, обитых тёмно-бордовым велюром. Многие были откинуты — посетители вскакивали в панике, когда началась тревога. На некоторых — брошенные вещи: куртки, сумки, даже обувь. Люди бежали, не разбирая дороги, и оставляли всё, что могло замедлить их. Джейк представил эту картину: сирена, крики, топот сотен ног, давка у выхода. Здесь, в темноте кинозала, паника, должно быть, была особенно ужасной — свет экрана, внезапно погасший, и только хаос, только страх, только бегство в никуда.

На полу, между рядами, лежали скелеты. Не один, не два — десятки. Целые залежи костей, перемешанных с истлевшей одеждой и обувью. Слишком много для одного помещения. Джейк понял: люди не просто пытались убежать. Они здесь прятались. Кинозал стал для кого-то бомбоубежищем — тёмным, тесным, без еды и воды, но всё же убежищем. Они надеялись переждать. Не переждали.

Дозиметр на груди тихо пискнул. Джейк опустил глаза на циферблат. Жёлтая зона. Фон повышен. Скоро надо будет уходить. Скоро, но время ещё есть.

Он пошёл по проходу, светя фонариком под ноги. Скелеты не пугали его — он давно привык. Но здесь, в этом месте, они вызывали какое-то особенное, тошнотворное чувство. Слишком много. Слишком близко друг к другу. Мужчины, женщины, дети. Целые семьи, которые пришли в кино субботним вечером и остались здесь навсегда.

Луч фонаря выхватил из темноты маленький скелет. Ребёнок. Лет шести-семи, не больше. Он лежал, свернувшись калачиком, в проходе между креслами, словно просто уснул и не проснулся. Рядом — скелет поменьше. Младенец? Или просто ребёнок ещё меньше? Кости перепутались, и Джейк не смог определить.

Он остановился. Правая рука заныла сильнее. Фантомная боль — он знал это, — но от осознания легче не становилось. Он смотрел на детские кости и думал о Лиаме.

Лиам был примерно такого же роста. Лиам тоже любил кино. Лиам...

— Нет, — сказал Джейк вслух. — Нет, это не он. Это не он.

Он заставил себя отвести взгляд и пойти дальше.

Экран всё ещё был цел. Огромное белое полотно, занимающее всю переднюю стену, теперь покрытое слоем пыли. На нём до сих пор виднелись какие-то тени — остатки изображения, выжженного в памяти проектора. А может, просто плесень. Джейк подошёл ближе и коснулся экрана левой рукой. Ткань была холодной и шершавой, как кожа мертвеца.

Он стоял и смотрел на пустой экран, и в голове его крутились странные, бессвязные мысли. Если бы сейчас включился проектор, что бы он показал? Довоенный фильм? Или что-то другое — то, что происходило в мире после? Или, может быть, его собственную жизнь — бесконечный, монотонный фильм ужасов без конца и без надежды на хеппи-энд?

Джейк представил себя в зрительном зале. Единственный зритель. Смотрит фильм о самом себе. О том, как просыпается в подвале, разводит огонь, ест консервы, считает дни. О том, как ходит по мёртвому городу, видит призраков, разговаривает с тишиной. О том, как медленно сходит с ума.

Интересное было бы кино. Скучное. Бессмысленное. Но — настоящее. Самое настоящее из всего, что он когда-либо видел.

— Джейк.

Голос раздался сзади — тихий, почти шёпот. Он обернулся.

В кресле, в третьем ряду, кто-то сидел.

Фигура — тёмная, неясная, освещённая только отражённым светом фонарика. Но Джейк узнал её. Он всегда узнавал её, сколько бы времени ни прошло.

— Сара?

Фигура медленно повернула голову. Луч фонарика скользнул по лицу — бледному, размытому, как старая фотография. Она смотрела на него.

— Ты пришёл, — сказала она. — Я ждала.

Джейк замер.

— Зачем? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим. — Зачем ты приходишь?

Она встала. Движение было плавным, неестественно плавным, словно она не шла, а скользила по воздуху. Приблизилась к нему — на расстояние вытянутой руки. Джейк не двигался. Он боялся, что если пошевелится, она исчезнет.

— Ты должен вспомнить, — сказала она. — То, что случилось. Ты должен вспомнить.

— Я не хочу.

— Должен.

Она протянула руку — ту, левую, — и коснулась его щеки. Прикосновение было ледяным. И одновременно — обжигающим. Джейк зажмурился.

Когда он открыл глаза, её уже не было.

Пустое кресло. Пыльный велюр. И тишина.

Он стоял в пустом кинозале, перед пустым экраном, и сердце его колотилось так, словно он только что пробежал километр. Правая рука горела огнём — боль вернулась, яростная, пульсирующая, как живое существо, гнездящееся внутри костей.

Джейк прижал руку к груди и медленно, очень медленно опустился на край сцены. Ноги не держали.

«Ты должен вспомнить».

Что вспомнить? Он помнил всё. Помнил Сару. Помнил Лиама. Помнил их лица, их голоса, их смех. Помнил тот день — последний день. Помнил... нет. Не помнил. В этом месте память всегда обрывалась, упираясь в глухую стену. Что случилось с ними? Как они умерли? Он не знал. Не хотел знать. И одновременно — отчаянно, до боли, до скрежета зубов — хотел. Потому что правда, какой бы ужасной она ни была, лучше, чем эта бесконечная неизвестность.

Наконец, он заставил себя подняться. Боль в руке утихла до привычного фона. Галлюцинация рассеялась. Сколько он просидел тут? Неизвестно.

Пора было уходить. Зря он пришёл в кинозал, ничего полезного тут не оказалось.

Спуск по лестнице был тяжелее подъёма. На первом этаже он остановился перевести дух. Оглянулся на тёмный провал второго этажа. Там, в пустом кинозале, остались сидеть призраки. Или, может быть, они пошли за ним? Он не знал. Но чувствовал спиной чей-то взгляд — холодный, пристальный, неотрывный.

Джейк развернулся и пошёл к выходу.

Он вышел из торгового центра в сгущающиеся сумерки, и ветер сразу ударил в лицо — порывистый, злой. Джейк поёжился, натянул капюшон поглубже и поправил шарф, прикрывающий нижнюю часть лица. Правая рука привычно ныла, напоминая о себе при каждом движении; он прижал её к груди, и зашагал по знакомому маршруту — через площадь с опрокинутым фонтаном, мимо остова автобуса, вдоль ряда обгорелых жилых домов.

До подвала оставалось около часа ходьбы. С его рукой, с его рюкзаком, набитым добычей, выходило ещё дольше. Но он не торопился. Спешить в этом мире было некуда. Подвал ждал его — такой же тёмный, такой же молчаливый, каким он его оставил. Ничего не изменится, придёт он на десять минут раньше или на десять минут позже.

Дорога домой была долгой. Джейк брёл, низко опустив голову, и думал о том, что сказала Сара.

«Ты должен вспомнить».

Что он должен вспомнить? И почему именно сейчас, спустя полтора года, воспоминания начали возвращаться? Или это не воспоминания? Может быть, его разум, уставший от одиночества и тишины, начал создавать новые, фальшивые воспоминания, чтобы заполнить пустоту?

Он не знал. И боялся узнать.

Часть 2

Так он и шёл, погруженный в свои мысли, пока, наконец, не отвлёкся и не взглянул на небо.

Оно менялось. Серый, равномерный покров облаков, висевший над городом все последние месяцы, вдруг начал темнеть — не равномерно, а пятнами, словно гигантские синяки расползались по небосводу. Джейк остановился и поднял голову. Он никогда не видел такого оттенка. Тёмно-зелёный, почти чёрный в центре, с багровыми разводами по краям. Цвет гнили. Цвет смерти.

Дозиметр на груди запищал. Не ритмично, как обычно, а часто, тревожно, захлёбываясь. Джейк опустил глаза на циферблат. Стрелка дёргалась в жёлтой зоне, подбираясь к оранжевой. Он встряхнул прибор, думая, что тот барахлит, но писк только усилился.

Ветер стих. Это было хуже всего. Не затих — именно стих, мгновенно, как будто кто-то выключил звук. Воздух стал плотным, тяжёлым, наполненным статическим электричеством. Волосы встали дыбом. Он почувствовал запах — металлический, острый, как после грозы, только гуще, насыщеннее. Запах озона. Запах надвигающейся катастрофы.

А потом горизонт взорвался.

Сначала — вспышка, неестественно яркая, режущая глаза даже сквозь тёмные линзы очков. Потом — грохот, низкий, утробный, идущий не с неба, а откуда-то из-под земли. Земля дрогнула под ногами. Джейк покачнулся, вцепившись левой рукой в ломик, и увидел, как на севере, там, где раньше был промышленный район, в небо поднимается стена.

Она была чёрной. Не серой, не бурой — абсолютно чёрной, как сажа, как бездна. Она росла с каждой секундой, закручиваясь в гигантскую воронку, вбирая в себя пепел, обломки, остатки мёртвого города. Торнадо. Нет — не просто торнадо. Радиоактивный смерч, несущий в себе всю отраву, накопившуюся в руинах за полтора года.

Джейк побежал.

Он не думал — тело среагировало раньше разума. Ноги сами понесли его прочь от надвигающейся стены, но он понимал: не успеть. До подвала, до торгового центра — слишком далеко. Он был ровно посередине, в мёртвой зоне, где не спрятаться, не укрыться. Воронка росла, ширилась, захватывая небо, и ветер, мгновение назад стихший, вернулся с утроенной силой. Он ударил в спину, швыряя в Джейка пригоршни пепла и мелкого гравия; камешки забарабанили по куртке, по капюшону, по рюкзаку. Один попал в щёку — острый, как осколок стекла. Джейк вскрикнул, но не остановился.

Правая рука горела. Каждый шаг отдавался в плече тупой, пульсирующей болью, словно кость пыталась вырваться из сустава. Он прижимал её к груди всё сильнее, но легче не становилось. Перед глазами плыли тёмные круги — то ли от боли, то ли от недостатка кислорода. Воздух стал густым, вязким, он царапал горло при каждом вдохе. Дозиметр визжал не переставая — стрелка ушла в оранжевую зону и продолжала ползти.

Он пробежал мимо опрокинутого грузовика, перепрыгнул через груду битого кирпича и оказался на перекрёстке. Налево — жилой квартал, направо — деловой центр. Впереди, в двухстах метрах, возвышалось массивное здание с колоннами. Банк. «First National Bank» — гласила вывеска, покосившаяся, но всё ещё висящая над входом. Окна первого этажа были забраны решётками, а главный вход закрывала тяжёлая стеклянная дверь в металлической раме.

Джейк рванул к банку.

Ветер усилился до такой степени, что идти против него было почти невозможно. Джейк наклонился вперёд, упираясь ногами в скользкий асфальт, и буквально продавливал себя сквозь воздушный поток. Ломик он держал перед собой, как таран. В ушах свистело, визжало, выло — многоголосый хор обезумевшей стихии. С неба падали куски кровельного железа, обломки пластика, какие-то тряпки, подхваченные вихрем и несущиеся с огромной скоростью.

Что-то тяжёлое ударило его в плечо. Он вскрикнул, пошатнулся, но удержался на ногах. Левая рука онемела от удара. Он не оборачивался, не смотрел, что это было — камень, кирпич, обломок чьей-то жизни. Он только ускорился, почти падая вперёд, и наконец добрался до двери банка.

Стекло было армированным, с металлической сеткой внутри. Джейк ударил по нему ломиком — раз, другой, третий. Стекло пошло трещинами, но не разбилось. Тогда он упёр ломик в щель между дверью и косяком и налёг всем телом. Мышцы на левой руке вздулись от напряжения, правая отозвалась вспышкой такой боли, что перед глазами потемнело. Но он давил, давил изо всех сил, пока замок не поддался с мерзким хрустом.

Дверь распахнулась. Джейк ввалился внутрь и тут же захлопнул её за собой, придавив спиной. В ту же секунду что-то огромное врезалось в стекло снаружи — обломок рекламного щита или кусок крыши. Стекло выдержало, но покрылось сетью глубоких трещин.

Джейк сполз по двери на пол и замер, тяжело дыша.

Внутри банка было темно. Только сквозь мутные окна пробивался слабый, зеленоватый свет — отблески бури, бушующей снаружи. Помещение встретило его запахом пыли, старой бумаги и чего-то металлического. Джейк включил фонарик, покрутил динамо-машинку, и луч света выхватил из темноты ряды пустых кресел для посетителей, стойки с бланками, кабинки кассиров, отделённые стеклянными перегородками. Всё было покрыто толстым слоем пыли, но в остальном — нетронуто. Банк не грабили. Никому не нужны были деньги, когда мир рушился.

Джейк поднялся на ноги и, шатаясь, двинулся вглубь здания. Нужно было найти место, максимально защищённое от радиации и обломков. Окна первого этажа — пусть и забранные решётками — не внушали доверия. Он пошёл по коридору, светя фонариком, и обнаружил лестницу, ведущую в подвал.

Подвал банка. Ирония судьбы.

Он спустился. Здесь было ещё темнее, ещё холоднее. В конце коридора обнаружилась массивная дверь — стальная, с кодовым замком. Но замок не работал — электричества не было, и дверь оказалась приоткрытой. Джейк толкнул её плечом и вошёл.

Хранилище. Оно было именно таким, каким он его представлял: ряды металлических ячеек, уходящие в темноту, и открытый сейф в дальней стене — огромный, круглый, с дверью толщиной в полметра. Сейф был пуст. Деньги, документы, драгоценности — всё, что здесь хранилось, никому не пригодилось. Джейк подошёл к сейфу и заглянул внутрь. Идеальное убежище. Толстые стальные стены, никаких окон, только узкие вентиляционные отверстия под потолком. Если закрыть дверь, радиация не пробьётся. Если не задохнуться раньше.

Он не стал закрывать дверь до конца — оставил щель, чтобы поступал воздух. Потом опустился на пол, прислонившись спиной к холодной стали, и наконец позволил себе выдохнуть.

Снаружи творился сущий кошмар.

Сквозь толщу бетона и металла доносился непрерывный, низкий гул. Он вибрировал в стенах, в полу, в костях. Временами гул переходил в вой — высокий, пронзительный, почти живой. Джейк слышал, как что-то рушится наверху: глухие удары, скрежет металла, звон разбитого стекла. Воронка, должно быть, прошла прямо над зданием. Он представил, как она засасывает обломки, крутит их в своей утробе и швыряет обратно на землю. Как вырывает с корнем деревья, переворачивает машины, срывает крыши. Как убивает всё живое, что ещё осталось.

Впрочем, живого здесь почти не осталось. Только он. И, возможно, те призраки, что бродили за ним по пятам.

Он сидел в темноте, обхватив колени левой рукой, и слушал. Правая рука лежала на коленях, безвольная, ноющая. Боль в ней то усиливалась, то отступала, подчиняясь какому-то своему ритму, не связанному с происходящим снаружи. Фантомная боль. Когда нервы, повреждённые переломом, посылают сигналы, которых нет. Но от этого знания легче не становилось. Боль была реальной. Всегда реальной.

Он закрыл глаза. Усталость навалилась свинцовой плитой. Сегодняшний день был слишком долгим. Торговый центр, кафе, кинозал, призрак Сары, буря... Слишком много для одного человека. Для одного дня. Для одной искалеченной души.

Джейк не заметил, как провалился в сон.

Ему снилось, что он снова в кинозале. Экран светится, но изображения нет — только белое полотно, заливающее зал мертвенным светом. Он сидит в первом ряду, а вокруг — никого. Только пустые кресла. Но он чувствует: за его спиной кто-то есть. Много кого-то. Они сидят в темноте, в задних рядах, и смотрят на него. Он не оборачивается. Боится.

— Папа, — говорит детский голос. — Папа, почему ты нас бросил?

Он хочет ответить, но не может. Горло сжимает спазм. Он хочет обернуться, но тело не слушается. Экран гаснет, и зал погружается в абсолютную тьму.

— Папа!

Джейк проснулся от собственного крика.

Он сидел в хранилище, в темноте, и сердце его колотилось где-то в горле. Фонарик погас. Он лихорадочно закрутил ручку, и лампочка загорелась, осветив стены, сейф, пустые ячейки.

Никого.

Только он.

Снаружи всё ещё выл ветер, но уже не так яростно. Буря, кажется, начала стихать. Джейк поднёс дозиметр к глазам. Стрелка всё ещё была в оранжевой зоне, но медленно ползла вниз. Он выдохнул.

Время текло медленно. Минуты растягивались в часы. Джейк то проваливался в дрёму, то выныривал обратно, разбуженный очередным порывом ветра или вспышкой боли в руке. Он думал о Саре. О Лиаме. О пожарном. О том, что сказала Сара в кинозале: «Ты должен вспомнить».

Что он должен вспомнить? Образы всплывали и исчезали, как обрывки сна. Крики. Огонь. Машина. Правая рука, зажатая чем-то тяжёлым. Он пытался отогнать эти мысли, но они возвращались, настойчивые, неумолимые. Может быть, буря была не только снаружи. Может быть, внутри него тоже назревала буря — из подавленных воспоминаний, из непрожитых потерь, из всего того, что он отказывался признавать.

Он достал из рюкзака флягу с водой и сделал несколько глотков. Вода была холодной, почти ледяной, но освежающей. Горло приняло её с благодарностью. Затем он достал галету и медленно, маленькими кусочками, съел её. Есть не хотелось, но он заставлял себя. Телу нужно было топливо. А топливо не обязано быть вкусным.

Затем он проверил руку. Оттянул рукав куртки, потом — рукав фланелевой рубахи. Кожа в месте перелома была багровой, с синюшным отливом. Отёк не спадал уже несколько дней. Он ощупал костный нарост левой рукой — твёрдый, бугристый, болезненный при малейшем прикосновении. Ничего нового. Всё та же старая травма, которая никогда не заживёт до конца.

Внезапно снаружи что-то грохнуло. Джейк вздрогнул и вскочил на ноги, хватаясь за ломик. Звук был ближе, чем предыдущие, — глухой, тяжёлый, как будто обрушилась часть здания. Пыль посыпалась с потолка. Джейк прижался к стене и замер.

Грохот повторился. Потом ещё раз. Потом наступила тишина.

Он выждал несколько минут. Буря, кажется, уходила. Вой ветра становился тише, удары — реже. Наконец, наступил момент, когда за стенами хранилища воцарилась тишина. Абсолютная. Гробовая. Более глубокая, чем та, что была до бури.

Джейк подождал ещё немного, потом подошёл к двери хранилища и осторожно выглянул в коридор. Там было темно и тихо. Он пошёл по коридору, поднялся по лестнице и оказался в главном зале банка. Картина, открывшаяся ему, заставила его остановиться.

Окна были выбиты — все до единого, несмотря на решётки. Обломки кирпича, ветки, куски какого-то мусора валялись повсюду. Стойки кассиров были опрокинуты, бумаги разметаны по полу, смешавшись с лужами грязной воды. Дверь, которую он закрывал, была вырвана с корнем и лежала в нескольких метрах от входа. Улица за ней выглядела как зона боевых действий: перевёрнутые машины, сорванные крыши, треснувший асфальт.

Джейк вышел наружу. Ветер стих. Дозиметр показывал повышенный фон, но стрелка уже не зашкаливала. Он огляделся. Дорога к подвалу была завалена обломками. Джейк двинулся в путь, осторожно переступая через груды кирпича и покорёженного металла. Он шёл и думал о том, что этот мир не перестаёт его испытывать. Снова и снова. Как будто проверяет, сколько ещё он способен выдержать.

Улица, ещё вчера бывшая просто мёртвой, теперь выглядела так, словно по ней проехалось нечто огромное, размалывающее в щепу всё на своём пути. Перевёрнутые автомобили лежали колёсами вверх, словно дохлые жуки. Фонарные столбы были вырваны с корнем или согнуты под неестественными углами. Витрины магазинов — те, что ещё уцелели после бомбёжек и пожаров, — теперь были выбиты окончательно. Осколки стекла хрустели под ногами при каждом шаге.

Он думал о подвале. О своей печке, собранной из ржавого железа. О лежаке из старых матрасов. О коробке с консервами, о блокноте с записями, о чёрточках на стене — четыреста пятьдесят девять дней, вырезанных ножом в бетоне. Четыреста пятьдесят девять свидетельств того, что он жив. Что он продержался ещё один день. Ещё одну ночь. Что он не сдался.

Подвал был его крепостью. Его норой. Его единственным островком безопасности в мире, который сошёл с ума. Он провёл там столько времени, знал каждую трещину в бетоне, каждое пятно плесени, каждый скрип половицы. Подвал был частью его.

Дорога к дому заняла больше времени, чем обычно. Приходилось обходить завалы, перелезать через рухнувшие деревья, перебираться через трещины в асфальте, которых раньше не было. В одном месте улицу перегородила целая секция крыши, сорванная ветром и брошенная поперёк проезжей части. Джейк обошёл её, ступая осторожно, чтобы не поскользнуться на мокром от радиоактивного дождя бетоне.

Вдалеке, над горизонтом, всё ещё клубились тучи — тёмные, низкие, подсвеченные изнутри багровыми отсветами. Там, должно быть, буря продолжалась. Или начиналась новая. В этом мире невозможно было предсказать погоду — она стала такой же хаотичной и непредсказуемой, как всё остальное.

Он свернул на свою улицу.

И остановился. Дома не было.

То есть — дом был, но не в том виде, в каком Джейк оставил его вчера утром. Девятиэтажка, в подвале которой он прожил полтора года, выглядела так, словно невидимый великан ударил по ней сверху гигантским молотом. Верхние этажи обрушились, просели внутрь, утянув за собой перекрытия. Вместр дома теперь была огромная куча обломков, покорёженной арматуры, битого кирпича, спрессованных в лепёшку остатков мебели. Вход в подъезд, через который Джейк каждый день поднимался на поверхность, был погребён под горой бетонных обломков высотой метра в три.

Он стоял и смотрел. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как муха о стекло: подвал.

Он двинулся вперёд, перелезая через груды щебня и битого кирпича, спотыкаясь о куски арматуры, торчащие из-под завалов, как кости из разверстой могилы. Подошёл к тому месту, где должен был находиться вход. Лестница, ведущая вниз, исчезла полностью — вместо неё громоздилась гора обломков. Бетонные плиты, каждая весом в несколько тонн, лежали друг на друге, перекошенные, треснувшие, но целые. Между ними — щебень, пыль, осколки стекла, обрывки проводов. Джейк попытался сдвинуть один из камней — левой рукой, с помощью ломика, — но плита даже не шелохнулась.

Он попробовал ещё раз. И ещё. Ломик скрежетал по бетону. Джейк попытался помочь второй рукой — упереться, надавить, хоть как-то. Но пальцы соскользнули, и острая боль пронзила плечо до самого локтя. Он вскрикнул и упал на колени.

Подвал был потерян.

Он сидел на груде обломков и смотрел на руины. Всё. Всё, что у него было.

Печка, которую он тащил с третьего этажа. Лежак, на котором он спал — плохо, тревожно, но всё же спал. Запасы еды, собранные по крупицам за месяцы вылазок. Блокнот с записями — его летопись, его хроника выживания. Четыреста пятьдесят девять чёрточек на стене.

Всё это было там, внизу, под тоннами бетона. Пропало навсегда. Без шанса на возвращение.

Джейк закрыл глаза. Боль в руке пульсировала в такт сердцу. В горле стоял ком, который он не мог проглотить. Ему хотелось кричать — но кричать было незачем, некому, и он просто сидел молча, глядя на руины своего дома. Своего убежища. Своей жизни.

Прошло, наверное, полчаса. Или час. Время снова потеряло значение — как в первые дни после катастрофы, когда он ещё не начал считать.

Потом он подумал о том, что если бы не буря — если бы он не ушёл сегодня утром, — он был бы там. Внизу. Погребённый под тоннами бетона. Мёртвый. Или умирающий — медленно, в темноте, без надежды на спасение. Никто бы не пришёл. Никто бы не услышал криков. Никто бы даже не узнал.

Эта мысль не принесла облегчения. Но принесла что-то другое — холодное, отрезвляющее осознание. Он был жив. Он потерял всё, что имел, но он был жив. Тело функционировало — пусть и со сломанной рукой, пусть и с хронической болью, пусть и с медленно угасающим рассудком. Сердце билось. Лёгкие дышали. Он мог двигаться. Значит, мог выживать дальше.

Джейк заставил себя встать. Ноги дрожали — то ли от усталости, то ли от шока. Левая рука машинально подобрала ломик — тот самый ломик, который был с ним с самого начала. Единственное, что у него осталось. Ломик и нож на поясе. И рюкзак за спиной с сегодняшней добычей.

Он оглядел руины в последний раз. Попрощался. Затем развернулся и пошёл обратно.

Обратно — в банк. Единственное место, где он мог укрыться. Единственное убежище, которое у него теперь было.

Дорога заняла больше часа. Джейк плёлся, спотыкаясь, останавливаясь каждые несколько минут, чтобы перевести дух. Мир вокруг него словно выцвел — звуки приглушились, краски потускнели. Он шёл как в тумане, не замечая ни руин, ни обломков, ни привычных ориентиров. Ноги сами несли его по знакомому маршруту, а мысли блуждали где-то далеко.

Временами ему казалось, что он спит. Что всё это — очередной кошмар, один из тех, что мучили его каждую ночь. Вот сейчас он проснётся на своём лежаке, в тепле, рядом с печкой, и всё будет как прежде. Он потянется левой рукой к блокноту и запишет: «День 460». И жизнь продолжится. Его жизнь — та, к которой он привык, та, которую он выстроил по кирпичику.

Но он не просыпался. И идти становилось всё труднее.

Банк должен был стать его временным убежищем, просто чтобы переждать ночь. А завтра, он найдёт себе новый дом. Сектор 2 и 3 идеально подходили для этого. Однако, зачем ему было селиться близко к прошлому дому? Теперь он мог уйти буквально куда угодно. Любое место, любой сектор.

Через некоторое время Джейк вернулся в банк, спустился в подвал, прошёл по коридору и оказался в хранилище.

Здесь ничего не изменилось. Те же стальные стены. Тот же холод. Та же темнота.

Он снял рюкзак и опустился на пол. Достал флягу — воды осталось меньше половины. Сделал глоток. Потом ещё один.

Затем он лёг на спину и уставился в стальной потолок. Мысли текли медленно, как вода в замерзающем ручье. Он думал о том, что завтра нужно будет искать новое убежище. Нужно было найти что-то другое. Подвал, погреб, бункер — что-то, что можно обустроить, как прежнее жилище. Что-то, что станет новым домом.

Он думал о том, что всё придётся начинать с нуля. Собирать припасы. Искать мебель. Мастерить печку. Обустраивать быт. Всё то, что он уже делал полтора года назад. Тогда у него не было опыта — только инстинкты и отчаяние. Теперь он знал, как выживать. Знал, что нужно искать в первую очередь, где прятаться, как экономить силы. Это было преимущество. Слабое, горькое, но преимущество.

Он думал о том, что потерял счёт дням. Блокнот остался под завалами. Четыреста пятьдесят девять — последняя цифра, которую он помнил. Завтра будет четыреста шестидесятый. Или, может быть, день первый. Новая жизнь. Новый отсчёт.

Эта мысль почему-то принесла странное, горьковатое утешение. Как будто вместе с подвалом рухнуло и что-то внутри него — какая-то стена, какой-то барьер, который он выстроил за месяцы одиночества. И теперь, когда барьера не стало, он чувствовал себя странно... свободным? Нет, не свободным. Опустошённым. Но в этой опустошённости было что-то, напоминающее покой.

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором проплывали образы: печка, лежак, чёрточки на стене. Потом — Сара на перекрёстке, её спокойный голос. Потом — пожарный, обгорелый, без лица, стоящий в конце коридора.

Пожарный.

Джейк открыл глаза и сел. Сердце снова колотилось. В хранилище было пусто, никакого пожарного. Но ощущение его присутствия — тяжёлое, давящее — не проходило.

— Ты не настоящий, — прошептал Джейк в темноту. — Ты умер. Я видел, как ты горел.

Он не был уверен, правда ли это. Воспоминания о том дне были смутными, спутанными, как обрывки сна. Он помнил огонь. Помнил крики. Помнил, как правая рука оказалась зажата чем-то тяжёлым, и как он рвался, пока кость не хрустнула. Но кто кричал? Кто горел? Был ли там пожарный — или это его разум придумал спасительный образ, чтобы заслонить что-то более страшное?

Он не знал. И, возможно, никогда не узнает.

Джейк снова лёг и натянул капюшон на лицо. Спать. Нужно было спать. Завтра предстоял долгий день — первый день его новой жизни. Четыреста шестидесятый. Или первый. Он решит утром.

Снаружи, где-то далеко, снова завыл ветер. Но здесь, в хранилище, было тихо. Джейк закрыл глаза и провалился в темноту — на этот раз без снов.

Когда он проснулся, то не сразу понял, где находится. Потом память вернулась — рывком, как удар под дых. Подвал. Буря. Банк. Руины. Он сел и потянулся левой рукой к фляге. Вода была ледяной. Правая рука затекла и онемела — он принялся осторожно растирать предплечье, разгоняя кровь. Пальцы покалывало.

Он посмотрел на дозиметр. Зелёная зона. Можно было выходить.

Джейк поднялся, накинул рюкзак, взял ломик и вышел из хранилища.

Он поднялся по лестнице и вышел наружу. Серый свет ударил в глаза. Город лежал перед ним — разрушенный, мёртвый, но всё ещё существующий. И он существовал вместе с ним. Вопреки всему.

Джейк поправил ломик в левой руке и зашагал вперёд. Начинался новый день. Первый день. Или четыреста шестидесятый. Он ещё не решил.

Он выжил. А значит, должен был жить дальше. Даже если не понимал, зачем. Даже если не помнил, что случилось. Даже если призраки шли за ним по пятам.

Часть 3

Четыреста шестьдесят второй день начался так же, как и предыдущий — с холода, боли и темноты.

Джейк проснулся на жёстком полу хранилища, укрытый собственной курткой и старым пледом, который он нашёл в одном из кабинетов наверху — должно быть, кто-то из сотрудников держал его на случай ночных смен.

Он сел, растирая левой рукой затёкшую шею, и привычным движением проверил правую. Пальцы слушались плохо — холод проникал в кости даже здесь, в подземелье, — но хотя бы двигались. Боль была тупой, фоновой. Такая боль не мешала — она просто напоминала о себе.

Банк за эти два дня стал ему почти домом. Почти — потому что настоящий дом остался под завалами, и ничто уже не могло его заменить. Но хранилище было надёжным убежищем: толстые стены, никаких окон, стальная дверь, которую можно было прикрыть. Джейк перенёс сюда всё, что удалось найти на верхних этажах — несколько стульев из приёмной, коврик из кабинета управляющего.

Не хватало только одного. Еды.

Запасы, собранные в торговом центре, подошли к концу. Последнюю банку консервированных персиков он доел вчера вечером. Галеты кончились ещё раньше. Оставалась только пачка макарон, но варить их было не в чем — котелок он потерял вместе с подвалом.

Нужно было идти. Снова.

Он собрался быстро — рутина, отточенная до автоматизма. Куртка, капюшон, шарф, дозиметр на шею. Нож на пояс. Ломик в левую руку. Рюкзак за спину — почти пустой, ждущий добычи. Фляга — на донышке. Он нашёл наверху, в комнате отдыха для сотрудников, кулер с небольшими остатками воды. Однако хватило их не на долго.

Он вышел из банка в серое утро. Джейк натянул шарф повыше и зашагал на восток.

Восточный сектор 5 он почти не исследовал. Раньше там был спальный район — многоэтажки, школа, пара супермаркетов, больница. В первые дни после катастрофы Джейк обходил те места стороной: слишком много трупов, слишком много радиации. Но сейчас, полтора года спустя, радиационный фон, по крайней мере на поверхности, снизился до приемлемого уровня. А трупы... что ж, трупы его больше не пугали.

Он шёл по знакомым улицам, но чем дальше удалялся от банка, тем более чуждым становился пейзаж. Здесь он не бывал уже много месяцев, и за это время город изменился ещё сильнее. Эрозия, ветер, осадки делали своё дело: фасады зданий осыпались, балконы провисали, дорожное покрытие трескалось.

Он миновал школу. Здание устояло, но выглядело так, словно его изнутри выжгло огнём: все окна были чёрными, стены — закопчёнными, а над главным входом обрушилась крыша. На школьном дворе, среди ржавых турников и покосившихся качелей, лежали скелеты. Маленькие. Очень маленькие. Джейк отвёл взгляд и ускорил шаг.

Супермаркет на углу оказался разграбленным подчистую — кто-то побывал здесь задолго до него. Полки были пусты, витрины разбиты, холодильники распахнуты и выпотрошены. Джейк всё равно обошёл помещение, надеясь найти хоть что-то — завалявшуюся банку, забытую упаковку, — но тщетно. Он уже собирался уходить, когда заметил на полу, под опрокинутым стеллажом, одинокую пластиковую бутылку. Вода. Пол-литра. Запечатанная.

Он подобрал бутылку и убрал в рюкзак. Хоть что-то.

Дальше он направился к больнице — большому белому зданию в форме буквы «П», стоявшему на небольшом возвышении. Больница была повреждена, но не разрушена полностью: несколько крыльев обрушилось, однако центральный корпус уцелел. Джейк надеялся найти там лекарства — обезболивающее, антибиотики, может быть, что-то для руки. Боль в последние дни усилилась. То ли от холода, то ли от стресса, то ли от того, что он снова начал использовать правую руку чаще, чем следовало.

Он уже подходил к больнице, когда заметил это.

Дым.

Тонкая, едва заметная струйка, поднимающаяся над крышами домов в паре километров к северу. Джейк замер. Дым не был похож на дым от тлеющих руин — такой он видел сотни раз. Этот дым был другим: ровным, вертикальным, словно от костра. Или от печки. Или от чего-то, что горело контролируемо. Намеренно.

Сердце забилось быстрее. Правая рука отозвалась тупой пульсацией. Джейк стоял и смотрел на дым, не в силах отвести взгляд. Он не видел такого полтора года. Полтора года — ни одного костра, ни одного признака человеческого присутствия. Только холодные пепелища. Только руины.

Но этот дым был настоящим. Живым.

Он должен был пойти туда.

Осторожность кричала ему: стой, не ходи. Ты не знаешь, кто там. Ты не знаешь, чего ожидать. Люди могут быть опаснее бури, опаснее радиации, опаснее голода. Люди — это риск. Но что-то другое, более глубокое, более древнее, тянуло его вперёд. Любопытство? Надежда? Или просто потребность убедиться, что он не последний человек на земле?

И внутри Джейка что-то сдвинулось. Что-то, что спало год и три месяца, зарывшись глубоко под слоями боли, голода и одиночества. Если там, в руинах, кто-то развёл огонь — значит, там кто-то есть. А если там кто-то есть — значит, мир, который он считал абсолютно пустым, таковым не является. И это меняло всё.

Он пошёл. Медленно, осторожно, огибая открытые пространства и держась ближе к стенам зданий.

Правая рука заныла, будто почуяв его колебания. Он провёл левой ладонью по предплечью, массируя место неправильного сращения.

— Иди в убежище, отдохни. Завтра. Всё завтра. — шептал голос Сары где-то позади.

Но завтра могло не быть. Завтра дым мог исчезнуть, или тот, кто разжёг костёр, мог уйти, или умереть, или оказаться очередной галлюцинацией, которая не переживёт проверку временем. Нет. Если он хочет узнать, он должен идти сейчас. Сейчас. Пока горит огонь.

Дым становился ближе. Запах костра уже доносился до него — горьковатый, древесный, с примесью чего-то ещё. Может быть, пластика. Может быть, мусора. Но в любом случае — запах огня, разведённого человеком. Джейк знал этот запах. Он сам разводил такие костры сотни раз.

Он обогнул угол пятиэтажки и увидел их.

На небольшой площади, перед входом в бывший спортивный магазин, горел костёр. Настоящий костёр, обложенный кирпичами, с решёткой поверх, на которой что-то грелось в жестяной банке. У костра стояли двое. Живые люди.

У Джейка перехватило дыхание. Он прижался к стене и замер, боясь пошевелиться. В голове пронеслась тысяча мыслей одновременно, сталкиваясь, путаясь, не складываясь в связную картину. Кто они? Откуда? Сколько их? Опасны ли? Заметили ли его?

Первый из них — невысокий, широкоплечий, одет он был в выцветшие военные брюки с карманами, синюю рубашку, и поверх неё тёмную камуфляжную куртку. На груди висела разгрузка — армейская, старая, потертая, но явно функциональная: в подсумках поблёскивали обоймы. Лицо обветренное, заросшее короткой бородой, с резкими чертами. Волосы чёрные, и при этом глаза были голубые. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на костёр. Поза его была расслабленной, но чувствовалась в ней какая-то лёгкая сосредоточенность — готовность в любой момент сорваться с места, схватиться за оружие, действовать.

Второй был высокий и худой. На нём — длинный серый плащ, шапка и такие же армейские сапоги, как и на первом. Рядом с ним, прислонённое к обломку бетона, лежало лезвие — длинный, изогнутый тесак, вроде тех, что используют для рубки мяса в мясных лавках. Лезвие блестело в свете костра, и блеск этот был холодным.

На вид обоим было не больше тридцати. Возможно меньше. Рядом с костром лежало два рюкзака и автомат. Они были вооружены.

Джейк сглотнул. Оружие. Они вооружены. Это не мирные беженцы, не потерявшиеся выжившие, которые обрадуются новому лицу. Это мужчины, готовые защищаться. Или нападать. За год и три месяца он почти разучился читать людей, но инстинкт самосохранения подсказывал: сейчас всё зависит от первых секунд контакта.

Он мог бы уйти. Прямо сейчас, пока его не заметили, развернуться и раствориться в руинах. Вернуться в хранилище, к одиночеству. Но что-то держало его на месте. Может быть, усталость от бесконечного молчания. Может быть, потребность доказать самому себе, что он ещё человек. А может быть — и это было самым страшным, — может быть, ему просто надоело бояться.

Эти двое разговаривали. Джейк слышал голоса — низкие, приглушённые расстоянием, — но не мог разобрать слов. Сам звук человеческой речи, не принадлежащей ему самому, был почти шокирующим. Он отвык, забыл, как звучат другие люди. Как интонации окрашивают слова. Как паузы между фразами наполнены смыслом.

Нет, уйти Джейк уже не мог. Что-то держало его на месте. Что-то сильнее страха.

Он сделал шаг вперёд.

— Стой! — прозвучал откуда-то голос Сары.

Но Джейк не послушался.

Он сделал ещё шаг. Ломик он опустил к земле — жест, который, как он надеялся, будет воспринят как мирный.

Военный заметил его первый. Взгляд стал острым, цепким, оценивающим. Второй обернулся на долю секунды позже и замер, сделав медленный шаг к ножу.

— Тише-тише. Стой, где стоишь. — произнёс солдат.

Джейк остановился.

— Зачем тебе эта штука? Положи её, мы не ищем проблем, — сказал второй выживший, и снова сделал маленький шаг к ножу. Маленький, но заметный.

Джейк положил лом на землю. Нужно было хотя-бы поздороваться, но он растерялся. Не знал, с чего начать разговор. Он уже разучился нормально выражать свои мысли в слух, поэтому боялся, сказать что-то не то и отпугнуть или насторожить людей.

— Кто ты? Как тебя зовут? — спросил военный.

— Дж...Джейк. Я — Джейк. Это моё имя.

— Отлично, Джейк. Меня зовут Саймон, его Брэдли, — солдат представился и показал на своего спутника.

— Где все? — спросил Брэдли

Странный был вопрос.

— Всё? Там, где и всегда. В домах, в магазинах, — растерянно произнёс Джейк.

Двое мужчин переглянулись. Кажется, это было не то, что они ожидали услышать.

— Мы никого не встретили по пути. Ты живёшь один? — продолжал спрашивать Бредли.

— Нет, ещё Сара и Лиам.

Мужчины воодушевились.

— Это твоя семья? Где они?

Джейк ударил себя по голове, зажмурился, и попытался сосредоточиться. Надо было перестать нести чепуху, и хорошо подумать перед следующим ответом.

— Нет, я один. Единственный выживший из всего города. Вы — первые, кого я встретил за четыреста шестидесят два дня.

— Ты все полтора года провел в одиночестве? — удивлёно спросил Брэдли

— Да. Один.

— Ну что же, присоединяйся к нам, погрейся у костра. Нам есть, о чем с тобой поговорить, — сказал Саймон.

Джейк кивнул. Медленно, стараясь не спугнуть момент, он поднял ломик с земли, убрал его в петлю на рюкзаке и шагнул вперёд. Ноги дрожали. Правая рука пульсировала. В горле стоял ком.

Он подошёл к костру и остановился в нескольких метрах от незнакомцев. Теперь он видел их отчётливо: шрамы на руках, царапины и ссадины на лице. У Саймона, помимо автомата, на поясе висели нож, фляга и подсумки с магазинами. Точно солдат. Или бывший солдат. В новом мире разница между «бывшим» и «настоящим» почти стёрлась.

— Как ты выжил? — спросил Саймон. — Один? Полтора года?

Джейк помолчал, прежде чем ответить. Вопрос был простым, но ответ — нет. Как уместить полтора года одиночества в несколько фраз? Как объяснить тому, кто не проходил через это, каково это — просыпаться каждое утро и понимать, что ты, возможно, последний человек на земле? Что тишина стала твоим единственным собеседником, а боль в сломанной руке — единственным доказательством того, что ты ещё жив?

— Повезло, — сказал он наконец. Слово прозвучало глухо, невыразительно, как выстрел, приглушённый расстоянием.

Он замолчал, подбирая слова — непривычные, шершавые, как старая наждачная бумага. Язык, казалось, одеревенел за месяцы бездействия. Он уже и забыл, как это — говорить с живым человеком. Как интонации окрашивают смысл. Как паузы между фразами наполняются ожиданием.

— Два дня назад была буря, — продолжил он,— радиоактивная. Я был в торговом центре, не успел вернуться. Переждал в банке. А когда вернулся... мой дом обрушился. Вход в подвал завалило бетонными плитами. Без строительной техники не поднять. Всё, что у меня было — запасы, блокнот, печка, кровать, — всё осталось там. Похоронено.

— В банке, — повторил Брэдли и неожиданно усмехнулся. Усмешка была не злой, скорее — грустной. — Хорошая ирония. Единственное место, где деньги всё ещё что-то защищают.

Джейк не нашёлся, что ответить. Он стоял и смотрел на них — на двух живых, настоящих, реальных людей — и чувствовал, как внутри что-то гремит. Не физически — глубже. В груди. В сознании. Как будто какая-то стена, которую он выстраивал месяцами, вдруг пошла трещинами и теперь осыпалась, обнажая что-то уязвимое, давно забытое.

Он не мог поверить. Полтора года одиночества — и вдруг, посреди руин, у костра, два человека. Разговаривают с ним. Смотрят на него. Не исчезают, как Сара. Не проходят сквозь стены, как пожарный. Они настоящие. Их дыхание вырывалось облачками пара, их тени колебались в такт пламени.

И ещё одно Джейк заметил только сейчас. Их голоса. У обоих они были... молодыми. Даже юношескими. Не мальчишескими — в них чувствовалась тяжесть пережитого, — но молодыми. Саймону, наверное, было не больше двадцати с копейками. Брэдли, может, на несколько лет старше, но всё ещё молодой — с внимательными, живыми глазами, которые ещё не до конца утратили способность удивляться. И этот контраст — между их возрастом и тем, что они пережили, — поразил Джейка сильнее, чем он ожидал. Они были молодыми, когда всё началось. Молодыми, и уже солдаты, уже врачи. Уже выжившие.

— А что вы тут делаете? — Джейк наконец-то нашёл логичный вопрос, за который можно было зацепиться. — В этом городе? Это же... здесь ничего нет.

Саймон опустил взгляд на костёр. Пламя отражалось в его глазах, придавая лицу какое-то отстранённое, почти отсутствующее выражение. Он долго молчал, прежде чем ответить.

— Мы ищем мою сестру.

Джейк почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Сестру. Он понимал, что значит искать родного человека в этом мире. Точнее — не понимал, потому что его собственные родные были мертвы, но чувствовал. Чувствовал эту смесь надежды и обречённости, которая, должно быть, грызла Саймона изо дня в день.

— Её зовут Элис, — продолжил солдат. — Элис Брайан. Она с родителями жила в Гринвилле, когда всё началось. Это недалеко отсюда. Мы там выросли. Я уехал за пару недель до... до всего. По службе. А они остались. Когда начались взрывы, я пытался дозвониться, но связь уже не работала.

Он замолчал, и тишина наполнилась треском костра и воем ветра за стенами. Брэдли сидел неподвижно, опустив голову. Видимо, он уже слышал эту историю.

— А где ты был? — спросил Джейк. — Когда началось?

— В Нью-Джерси. Меня перевели туда за месяц до взрывов. Я служил в Национальной гвардии. Когда всё случилось, нас подняли по тревоге и бросили на эвакуацию. Мы вывозили людей из пригородов, расчищали завалы, охраняли колонны с беженцами. Я думал — вот-вот всё закончится, нас направят на поисковые работы, я смогу добраться до Гринвилла. Но с каждым днём ситуация становилась только хуже. Связь пропала окончательно. Потом начались бунты, мародертство, эпидемии. От моего подразделения почти никого не осталось. Когда я понял, что приказов больше не будет, я просто... ушёл. Пошёл пешком. Через всю страну, практически. Полтора года я пробираюсь в надежде найти хоть какие-то следы.

Он снова замолчал. Джейк смотрел на него и не знал, что сказать. Полтора года. Саймон, как и он сам, провёл полтора года в дороге, в руинах, среди опасностей, которые невозможно перечислить. Но у него была цель. У него был кто-то, кого он искал. А у Джейка — ничего. Только пустота.

— А ты? — Джейк повернулся к Брэдли.

Тот поднял голову. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах стояло что-то глубокое, запрятанное далеко-далеко.

— Моя семья погибла от взрыва, — сказал он ровным, даже слишком ровным голосом, каким говорят о вещах, которые уже не причиняют боли — потому что боль была слишком сильной и её пришлось похоронить. — Я работал в Центральной городской больнице. В день катастрофы был на смене. Когда госпиталь разрушился, мы ещё пытались спасать раненых — вместе с солдатами, пожарными, волонтёрами. Разгребали завалы, оперировали прямо на улице, под открытым небом, без нормального оборудования, без анестезии. Это длилось несколько дней.

— С Саймоном вы познакомились тогда же? — спросил Джейк.

— Да, — кивнул Брэдли. — Его подразделение перебросили к нам на подмогу. Он был одним из тех, кто вытаскивал раненых из-под завалов. Мы работали вместе. Солдаты Национальной гвардии, пожарные, врачи — все, кто остался. Пытались навести хоть какой-то порядок. Но порядка не получилось.

Джейк слушал и пытался представить эту картину: руины города, дымящиеся развалины, крики раненых, и горстка людей, пытающихся сделать невозможное. Пожарные. В его голове что-то щёлкнуло. Образ — обгорелый костюм, оплавленный шлем, фигура, стоящая в конце переулка. Его пожарный. Его галлюцинация. Может быть, он был не просто плодом воображения? Может быть, он был одним из тех, кто работал вместе с Брэдли и Саймоном? Или это просто совпадение, и его разум цепляется за любые знакомые образы, пытаясь навести мосты между прошлым и настоящим?

Он не стал спрашивать. Сейчас это не имело значения.

— То есть ты врач? — спросил он вместо этого, хотя уже знал ответ.

— Да, — кивнул Брэдли. — Хирург. Правда, не очень опытный — всего год проработал. Но за эти полтора года практики у меня было больше, чем за всю предыдущую жизнь.

У Джейка встал ком в горле. Настоящий врач. Да ещё и хирург. Человек, который умеет вправлять кости, зашивать раны, лечить. Человек, который, возможно, сможет помочь ему. Эта мысль была настолько неожиданной, настолько чужеродной, что он сперва не нашёл, что сказать. Все его надежды, все его мечты о том, что когда-нибудь боль в руке пройдёт, — они всегда были абстрактными, не привязанными к реальности. Он никогда не думал, что встретит живого врача. Что кто-то сможет по-настоящему помочь.

— А ты умеешь исправлять... переломы? — наконец спросил он.

— Исправлять? — Брэдли нахмурился, не понимая.

— Моя рука, она сломана. Кажется, неправильно срослась. Кость выпирает, пальцы почти не сгибаются, болит постоянно. С ней можно что-то сделать?

Брэдли переглянулся с Саймоном. Потом встал и подошёл ближе. Его движения были аккуратными, профессиональными — теми, что вырабатываются годами практики у операционного стола.

— Давай посмотрим.

Его пальцы осторожно легли на плечо Джейка.

— Здесь больно?

— Нет. Там выше боль.

Пальцы двинулись выше, нащупывая место перелома. Когда Брэдли коснулся костного нароста на плечевой кости, Джейк невольно вскрикнул и отдёрнулся. Боль была острой, пронзительной — словно кто-то ударил молотком прямо по нерву.

— Прости, — сказал Брэдли. — Я стараюсь осторожно. Но мне нужно понять, в чём дело. Потерпи.

Он продолжил осмотр. Его пальцы скользили по руке Джейка — от плеча к локтю, от локтя к запястью, — прощупывая каждый сантиметр кости, каждое сочленение, каждую мышцу. Джейк стиснул зубы и терпел. Перед глазами плыли тёмные круги, но он молчал. Он знал, что это необходимо. Что без этого ничего не изменится.

— Как это случилось? — спросил Брэдли, не прекращая осмотр.

— Бетонная балка. В первый день. Я был в здании, когда начались взрывы. Одна из стен обрушилась, и балка упала мне на руку. Кажется, это было так. Сломала плечевую кость — вот здесь. И лучевую — здесь, у запястья. Неправильно срослась и теперь болит. Постоянно.

Брэдли нахмурился. Его пальцы задержались на запястье, осторожно ощупывая второй перелом.

— Ты её сам вправлял? — В его голосе появилось что-то похожее на профессиональный интерес. Не праздное любопытство — именно интерес врача, который столкнулся с необычным случаем.

— Сам, — ответил Джейк. — Как мог. Наложил шину из обломков досок, примотал тряпками. Уже тогда никого не было. Вообще никого. Только я. И боль. Я думал, что делаю правильно. Но, видимо, ошибся.

Брэдли ничего не сказал. Он продолжал осмотр — теперь уже более тщательно, проверяя подвижность суставов, сравнивая правую руку с левой, что-то прощупывая у основания большого пальца. Прошло несколько минут, прежде чем он выпрямился.

— Я видел сотни переломов, — сказал он тихо. — В госпитале, во время катастрофы. И твой случай — он не уникален. Неправильно сросшиеся кости плеча и предплечья — это поправимо. Даже здесь. Даже сейчас.

Джейк перестал дышать. Слова Брэдли падали в тишину, как камни в глубокий колодец, и каждый порождал эхо, которое расходилось кругами. Поправимо. Его рука. Его проклятие, его боль, его бесполезный груз, который он таскал на себе больше года. Всё это можно исправить?

— Я не гарантирую, что рука станет как прежде, — продолжал Брэдли, и его голос стал деловым, почти будничным, словно он обсуждал рутинную процедуру. — Переломы такой давности, сросшиеся неправильно, требуют серьёзного вмешательства. Придётся ломать кости заново — в местах сращения. Это больно. Очень больно. Затем — правильно их сопоставить, зафиксировать, обеспечить неподвижность на несколько недель. У нас есть кое-какие инструменты — я ношу с собой походный хирургический набор. И у нас есть обезболивающее. Немного, но на одну операцию хватит. Если ты согласишься.

Джейк опустил взгляд на свою правую руку. Скрюченные пальцы, неестественный изгиб в предплечье, бугор на месте перелома лучевой кости. Боль — его постоянный спутник. Единственное, что никогда не покидало его. Он свыкся с ней. Сжился. Сделал частью себя. Он мог избавиться от неё? Или не избавиться, но хотя бы уменьшить?

— А что взамен? У меня почти ничего нет. Все запасы остались в подвале.

Саймон рассмеялся. Это был не злой смех — скорее, смех человека, который услышал что-то настолько абсурдное, что не мог сдержаться. Брэдли тоже улыбнулся — краешком губ, едва заметно.

— Ты принимаешь нас за каких-то мародёров? — спросил Саймон, — Я — солдат. Может, бывший, может, не совсем, но я давал присягу защищать тех, кто слабее. Он, — он кивнул на Брэдли, — врач. Он давал клятву Гиппократа. Лечить больных. Нам ничего не нужно взамен.

— Саймон прав, — подтвердил Брэдли. — Платить не за что. Если я могу помочь тебе — я помогу. Просто потому, что это правильно. Потому что если мы перестанем помогать друг другу, то чем мы будем отличаться от тех, кто нажал на кнопки?

Джейк слушал и не верил. Слова, которые они произносили — «защищать», «помогать», «правильно», — казались ему архаизмами, осколками старого мира. Он сам когда-то верил в эти слова. Но потом мир рухнул, и слова потеряли смысл. Осталось только выживание. Только холод, голод и боль. И вдруг — два человека, которые всё ещё помнят, что значит быть людьми.

Он опустил голову и долго смотрел на пламя. Внутри что-то происходило — какая-то перестройка, какой-то сдвиг тектонических плит его сознания. Он пытался найти подвох, скрытый мотив, ловушку — и не находил. Они говорили искренне. Они действительно хотели помочь. И от этого осознания ему стало почти физически больно — как будто старая рана, которую он считал затянувшейся, вдруг открылась снова.

— Хорошо, — сказал он наконец, и его голос дрогнул. — Я согласен.

— Да и еще... после операции, когда Брэдли сделает всё, что сможет, мы пойдём дальше. На север. В Гринвилл. Я не знаю, что мы там найдём. Может быть, ничего. Может быть, одни руины. Но я должен проверить. Я должен знать.

Он замолчал, и тишина заполнилась треском углей и воем ветра где-то наверху, за стенами банка. Джейк слушал и ждал. Он чувствовал, что это ещё не всё.

— Ты можешь пойти с нами. Ты знаешь этот город, эти руины, эти дороги лучше нас. Ты выжил здесь один полтора года — это дорогого стоит. С такой рукой, без оружия, без поддержки. Ты либо везучий, либо очень упрямый. Возможно, и то, и другое. Нам пригодился бы такой человек.

Джейк ничего не ответил. Он опустил взгляд на свою правую руку — всё ещё бесполезную, ноющую, — и задумался.

Привычка. Вот что держало его здесь. Не страх, не отсутствие желания — привычка. Он привык к этому городу. К его мёртвым улицам и разрушенным зданиям. К его тишине и его опасностям. Он знал здесь каждый квартал, каждый подвал, каждый супермаркет, который ещё не разграблен. Он знал, в каких секторах радиационный фон ниже, а в каких лучше не появляться. Он знал, где искать еду, где прятаться от бурь, где пережидать ночь. Этот город стал его тюрьмой — но тюрьмой знакомой. Предсказуемой. Почти безопасной.

А Саймон предлагал ему уйти. В неизвестность. В Гринвилл — место, где он никогда не был, где его не ждали, где его не знали. На поиски девушки по имени Элис, которая, скорее всего, мертва уже полтора года. Как и все остальные. Как и его собственная семья.

Однако в глубине души появился вопрос. Зачем? Зачем оставаться здесь? Ведь больше нет подвала, запасы погребены под завалами. Что делать, когда еда в округе закончится окончательно? Когда очередная буря разрушит и этот банк? Когда радиация доберётся до тех мест, которые сейчас кажутся безопасными?

Джейк молчал. Его существование здесь было обречено. Рано или поздно ресурсы кончатся. Рано или поздно удача отвернётся. И он умрёт — один, в темноте, среди руин. Никто не узнает. Никто не вспомнит.

Джейк думал о Саре. О Лиаме. О пожарном, который преследовал его в галлюцинациях. О том дне — первом дне, — который его память похоронила так же глубоко, как бетонные плиты похоронили его подвал.

Он боялся. Боялся покидать свой город, свою клетку, свои руины. Но ещё больше он боялся того, что скрывалось в его собственной голове. Того, что Сара велела ему вспомнить. Того, что случилось в первый день. Что на самом деле произошло там, в огне, под обломками, когда его правая рука оказалась зажата бетонной балкой.

Может быть, в дороге, среди новых людей, с новой целью, его память начнёт возвращаться? Может быть, боль в руке утихнет — не только физическая, но и та, другая, что гнездилась где-то глубже, в самой сердцевине его существа.

А даже если нет — даже если ничего не изменится, — по крайней мере, у него будет смысл. Цель. Ради чего просыпаться по утрам. Не просто четыреста шестьдесят четыре, четыреста шестьдесят пять, четыреста шестьдесят шесть — бесконечная череда цифр, которые ничего не значат. А что-то большее. Что-то живое.

— Хорошо, — сказал он наконец, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Я пойду с вами.

Саймон кивнул.

— Тогда решено, — сказал он.

— Сегодня я осмотрю твою руку более тщательно и подготовлю всё для операции. Потом — восстановление. А потом — в путь. На север. — сказал Брэдли.

Джейк кивнул.

Он думал о том, что ждёт его впереди. Операция. Боль. Восстановление. Дорога. Неизвестность. И, возможно — впервые за полтора года, — какая-то надежда. Не та надежда, что он испытывал раньше — надежда найти еду, надежда пережить бурю, надежда дожить до завтра. А другая, более глубокая, почти забытая. Надежда на то, что жизнь может измениться. Что он может измениться. Что его рука перестанет болеть — не завтра, не через неделю, но когда-нибудь. Что его сознание перестанет прятать от него правду, и он наконец вспомнит тот день. Вспомнит, как погибла его семья. Вспомнит, кем был пожарный — и почему его образ преследует Джейка до сих пор. Вспомнит всё — даже если от этих воспоминаний будет больно. Даже если правда окажется страшнее, чем забвение.

Он посмотрел на свою правую руку. В свете углей она казалась почти чужой — неестественно изогнутая, с проступающими под кожей буграми костных наростов, с пальцами, которые отказывались сжиматься в кулак. Он попытался пошевелить ими — медленно, осторожно. Они отозвались тупой болью. Но теперь у него была надежда, что однажды эта боль уйдёт. Что однажды он сможет пользоваться рукой так же, как раньше. Сможет держать ею вещи, не морщась от боли. Сможет сжать кулак — не наполовину, а полностью.

И, может быть, однажды Сара перестанет приходить к нему. Тогда он сможет отпустить её. Отпустить Лиама. Отпустить прошлое.

Может быть, тогда он наконец сможет жить дальше?